Нежданные севера Часть 2

   Настя еще на подходе, сквозь осенний стылый воздух, слышала подругу. Как скрипнула калитка, как топала на крылечке Глафира, отряхивая от грязи обувку. Слышала, да не в силах подняться, встретить, порадоваться приходу. Сил не хватает вздохнуть полной грудью, не то, что с кровати встать. Голос едва слышен, пыхает последними всполохами жизнь в теле, с которым вроде уже и рассталась наполовину. Теперь не страшно уходить, близкая душа рядом.

   Попыталась улыбнуться склонившейся над ней товарке, прошедшей с ней всю жизнь на маленькой и короткой в длину улице, но не особо получилось. Скорее гримасу состроила. Та знает – рада, коли знак подает. Утром расстались, дела копятся, с правнуком водилась, пока родители на работе. Перескакивают с предприятия на предприятие, какой разговор о детском саде, о квартире, других льготах? Да и как не скакать, коли через день с глубокого похмелья с утра, трясущимся во всех клеточках организмом, только и остается принимать с покорной головой очередное увольнение.

- Пришли, выпивши, видать в очередной раз уволят. Аванс получили и гуляли до послед: мать явилась, а отец тот остался у друзей ночевать. Горе-горькое мне с ними, ребенка на улицу отпустить не в чем. Колготки и рубашонка, ни сапожек, ни пальтишка не удосужились взять. На меня надеются, а где я с пенсии наберусь? Не до жиру, быть бы живу. Продукты дорожают. Да ты сама знаешь, Настя.

   Заговорила Глафира, вроде жалуется подруге, а та радостная, что с ней разговаривают едва кивала головой и благодарно прикрывала глаза в знак согласия со сказанным. Губы разжать сил не хватает.

- Сейчас кашки согрею, на молочке. Это ничего если желудок не принимает. Поешь…_ осеклась подруга, едва не сказала: в последний раз.

   Разожгла дрова в печи, пусть согреется умирающая. Много ли печке надо – шесть полешек и тепло по дому. Дому? Домишке! Пять старушечьих немощных шагов в ширину, чуть больше в длину. Не скопила за честную трудовую жизнь на большее, прожила одна: излишки коли появлялись – в церковь несла. Старая кровать с протянутой к полу сеткой, даже под худым стареньким телом. Просили переложить ее на старенький диванчик – отказалась: дайте умереть на своей кровати, столько ночей на ней провела. Рукомойник с полкой в углу, да сколоченный из нестроганых досок стол. В старину за столом следили, стругали ножом добела, до неимоверной чистоты. По количеству сучков на столешнице узнавали, сколько детишек в семье. В нынешние времена клеёнкой застелют: хорошее подспорье хозяйке огрехи в уборке спрятать.

   Пока Глафира колготилась у печки, да ополаскивала посуду

- Иван, сосед приходил днем? Гляжу, воды с колонки принес.

   Не бросают соседи. Настя не помнила, а может и не слышала – посещал ли кто дом за день. Сейчас-то после пятиминутной беседы устала и прикрыла глаза. Где ей светлое время одолеть.

   Сегодня напугалась ветра. Остатки сознания цеплялись за жизнь и не давали уйти раньше, чем отведено жизнью. Услышала порывы и удары в стену, закачался тополь под окном. Старый и немощный, как она. Домишко ставили, он кроной подбирал небо. Зрелый, раскидистый. В тени от него, сколько дней проведено. А теперь стоит чудовищем, устрашает, да не падает. Загуляли ветви с порывами, как ведьмы на шабаше разрезвились, и замелькали призраки в окне. Испугалась, подумала – пришла за ней смерть в таком грозном обличии. Шевельнуться не в состоянии, потянуться за нательным крестиком не в силах. Одно осталось – и она шептала сухими губами молитвы. Пересохло в горле, стакан стоит с водой на табурете, рядом. Но от страха, словно в детстве сжалась в комок всем изношенным телом, продолжала наблюдать, как беснует непогода за окном, пока не заснула от бессилия и усталости под дребезжание  стекол в окне.

- Покушай кашку. Овсянка, внука покормила и тебе отложила.

   Подпихнула под голову думочку, небольшую подушку, повыше и удобнее будет. Протянула маленькую серебряную ложку, единственное богатство в доме, к губам. Анастасия не понимала, что должна делать. Запах щекотал ноздри, а разум потерялся, не знает, чего от него требуется. Однако остались глотательные рефлексы, потянулась губами, проглотила одну, вторую порцию и насытилась. Напряглась, сумела достать из-под одеяла руку и взглядом попросила ложку. Дорога ей, вернее каким-то оставшимся воспоминанием держится за безделушку. О вечном думать надобно. Из разговора ранее, Глафира знала – подарена ложка женихом, невесть куда пропавшим. За месяц до свадьбы. Может от того и дороже смерти, последние часы подпитывает.

   Задремала хозяйка. Пора ложиться - диван для гостьи. Шагнула подруга и замерла, полы заскрипели да так жалобно. Не выдавали таких звуков еще вчера, а тут – плачут, поют прощальную. Точно, должна сегодня уйти Настя, поежилась Глафира, всякого навидалась, а тут жуть обуяла. Скрипнула и приоткрылась дверь, образовав щель. В нее протиснулась черная кошка, любимица. Пропадала где-то три дня и вот явилась, загнала ее непогода в дом. Положила на блюдце кашу, налила воды. Управилась животина с пищей, подошла, обнюхала ножки кровати и прыгнула хозяйке в ноги, устраиваясь клубком. Затем замерла и уставилась своими зелеными глазищами в угол под потолком.

- Чертовка, не-то впустила за собой кого? Разглядывает она, спи спокойно.

   Прилегла и сама на диване, накрылась теплым одеялом, тоже тело мерзнет – не молодая. Прислушалась. В тишине едва слышно дыхание пробивается, дожила бы до утра – утром все легче уходить из этого мира, порадостнее. Хотя как знать? И уснула, да так крепко…