Этюд к Юбилею Святограда Луганского. Часть 1. Что-

Что-то не то...

Святоград Луганский, улица Карла Либкнехта, 62а. Бывший монастырь, ныне — объект под охраной.

Рассвет.

Аркан открыл глаза и понял две вещи одновременно.

Первая — он не слышит дыхания города. Луганск всегда дышит. Даже в самое тихое утро где-то за забором скребёт метла, лает собака, едет по Либкнехта первая маршрутка. Сейчас — ноль.

Вторая — он уснул вчера, дописывая главу. Левая рука всё ещё лежала на клавиатуре старого, убитого ноутбука, который друзья звали «плёвым». Стоило дрожащим пальцам раненой руки коснуться клавиш — и текст, считай, был написан. Шутили: автописьмо, Аркан, ты не писатель, ты медиум.

Он убрал руку. На экране горел курсор. Текст не дописан. Но запах... запах в комнате стоял тот самый, от которого у нормального человека волосы дыбом встают, а у Аркана просто сжались зубы: ладан. Сухой, древний, церковный. И сырость. Не бытовая сырость старых стен, а глубинная, подвальная, из тех самых катакомб, что тянутся под всем городом. Откуда в евро-офисе с высоким потолком ощущение кельи?

Он сел на раскладушке.

Здание гудело тишиной. Не той тишиной, когда всё выключено, а той, когда всё включено, но молчит по команде. Метровые стены бывшего монастыря — их не пробить даже танком — держали эту тишину, как чашу.

Аркан встал, сунул ноги в берцы, накинул что-то, что попало под руку поверх тельника. Вышел в коридор.

Пластиковые окна второго этажа, вставленные ещё при фирме «Кино-Лугань», выходили во двор. Солнечные батареи на крыше уже ловили свет, но странное дело — они отражали не солнце. Они отражали луну. Полную, круглую, хотя по календарю до полнолуния ещё неделя.

— Не понял, — сказал Аркан вслух.

Голос утонул в стенах. Без эха.

Он спустился по лестнице вниз. Первый этаж — каменный мешок, настоящая крепость. Когда-то здесь был монастырский подклет, потом — цех уличных фонарей и керамических электро-радиаторов, потом склад. Сейчас — пустота и недосказанность.

Дверь во двор была открыта. Аркан помнил, что закрывал её на ночь. Засов — кованый, ещё старый — валялся на полу. Вырван с мясом. Но следов взлома нет. Просто металл устал держать?

Он вышел во двор.

Забор — кованая изгородь на кирпичном фундаменте, добротная, красивая, ещё дореволюционной, наверное, работы. Еловый аромат. Через дорогу, на Карла Либкнехта, стояли дома — сборная солянка из старого луганского мергеля и послевоенного советского кирпича, латанного-перелатанного. Жилые. Люди там спали.

Углом к монастырю справа врезался Натальевский переулок. Он уходил вниз, к набережной Лугани, туда, где стояло здание епархии и вековые частные дома. Сразу за кованой оградой, начинался парк Первого мая. Старейший в городе. Деревья там стояли не густо, но парковая крона покрывала пространство как беседка, затенённая хмелем, непроницаемым для беглого взгляда.

Он подошёл к калитке. Не смазанная, тяжёлая, на мощных петлях. Толкнул кованную, как закладку в книге переложил справа на лево.

За калиткой была не улица.

За калиткой была степь.

Не парк, не дома, не переулок. Ковыль. Полынь. Горизонт без единой постройки. Небо — другое, более низкое, более плотное. И тишина, от которой закладывало уши.

Аркан шагнул через порог.

Нога ступила на асфальт. Обычный асфальт улицы Карла Либкнехта. Он обернулся. Монастырь стоял на месте. Степь исчезла. Он снова шагнул назад, во двор.

Степь вернулась.

Он постоял, глядя на ковыль, на древнее небо, на горизонт, которого быть не могло. Потом достал папиросу. Курить он бросает три года, пачка в кармане — старая, рассыпчатая, домашняя. Прикурил. Затянулся. Табачная пыль осела на языке горечью.

Левая рука, та самая, писательская, дрожала. Дрожь эта появилась после ранения, и друзья шутили: это у тебя автописьмо запускается, Аркан, сейчас творить начнёшь.

— Помолчал бы, — сказал он левой руке.

Рука дрогнула сильнее, сбросив пепел на клавиатуру. Но клавиатуры не было. Ноутбук остался наверху. А пепел упал на землю и лёг странным узором — буквой. Старой, церковнославянской.

«П».

Или не «П». Точно, «покой». А может, это начало слова «ПОМНИ».

Аркан раздавил окурок берцем, зашёл обратно в здание.

Внутри было темно. Он включил фонарик на телефоне. Луч выхватил стены — метровые, сложенные из того самого мергеля, который пилили здесь ещё при царе. В одной из стен была дверь. Старая, вечная, обитая железом. Она вела в подвал с колоннами. И… в катакомбы.

Раньше дверь всегда была заперта. Виктор Иванович, прежний хранитель, держал ключ у себя. Бож Виктор Иванович. Странная фамилия для человека, который всю жизнь сторожил бывший монастырь. Бож. Толи божий человек, толи... Аркан много раз думал об этом, но не спрашивал. Неловко.

Виктор Иванович исчез месяц назад. Просто не выходит на связь. Говорили, что он улетел в Журавли, поправиться. Аркана поставили на охрану вместо него. Перед исчезновением Виктор Иванович успел передать ему книги. Стопку старых, растрепанных, пахнущих пылью и ладаном. «Читай, — сказал. — Созвучным отдавай. Для диалога в веках».

Аркан читал. Про Третий Рим, про бродников, про то, что Луганску суждено быть Святоградом в конце мира. Про князя Божа, распятого готами за веру Христу. Про грибницу, про катакомбы, про то, что под этим городом — еще несколько этажей, а Камбродский храм – пуповина Бога.

Тогда он думал: ну, байки. Историческая публицистика для патриотов и пиар для доверчивых поломников.

Сейчас, глядя на открытую дверь в подвал, откуда тянуло холодом и древним пением (пение? откуда здесь пение?), он уже не был так уверен.

Он подошёл ближе. Луч фонаря упёрся в ступени. Они уходили вниз, в синюю темноту. Голоса стали громче. Мужские, строгие, унисон. Без слов, но слова угадывались где-то на грани сознания.

И тут за спиной отчетливый звук.

Аркан резко обернулся.

Наверху лестницы, в коридоре второго этажа, стояла фигура. Силуэт на фоне пластикового окна, за которым всё ещё висела луна вместо солнца.

Фигура не двигалась. Просто смотрела.

— Виктор Иванович? — спросил Аркан. Голос сел.

Фигура шагнула в сторону и исчезла.

Аркан рванул наверх, шагами через ступеньку. Пробежал коридор, влетел в свою комнату.

Пусто.

Но на столе, поверх его рукописи, лежала книга. Та самая, которую Виктор Иванович давал первой. Раскрытая. На странице с главой о князе Боже.

И на полях, карандашом, его собственным почерком (левым, дрожащим, писательским) было дописано одно слово:

**«ПОМНИ»**

Аркан сел за стол. Левая рука сама потянулась к клавиатуре. Дрожь усилилась, но это была не судорога — это был ритм. Пальцы легли на кнопки. И. Будто кто-то водил его рукой:

*«Я проснулся сегодня в Святограде. Хотя вчера лёг в Луганске. Или не лёг? Или не проснулся? Кто ты, читающий это? Если ты от Виктора Ивановича — ты созвучный. Помни. Помни, кто ты и чей ты. Потому что стены здесь — метровой толщины. А катакомбы — глубже, чем кажется. И из них на верх – колодец, из которого водолечебница, что рядом, черпает жизнь. Да и не водолечебница она была раньше. А первая в СССР светолечебница. И Бож — это не только фамилия. Это — начало»*.

Он откинулся на спинку стула. Посмотрел в окно.

Солнечные батареи на крыше по-прежнему отражали луну. Но теперь луна улыбалась. Тонко, едва заметно, как улыбается Джаконда, голуби и икона Луганская.

Аркан перекрестился левой рукой.

Рука не дрожала.

Продолжение: Часть №2 и часть №3 и т.д.

По мотивам произведения «Луганску суждено быть Святоградом»(С)