Укус Меркланы

1
Меня звали горбуном. Ницшебродом — тоже звали.

Я не обижался. В этом была своя правда: я действительно был уродлив, действительно был как заноза на челе равнодушной реальности. Спина моя горбилась под тяжестью вопросов, которых никто не задавал, глаза горели лихорадкой идей, от которых люди отшатывались, как от прокаженного.

Но я видел то, чего не видели они.

Я видел, как мир трещит по швам. Видел, что скоро стерильная, бездушная машина, что строится у всех на глазах — скоро сожрет всё живое. Видел, как любовь вытесняют протоколами, как Бога распиливают на функции, как Георгия Победоносца выскребают из икон, оставляя пустые доски.

У меня были алхимические идеи. Настоящие. Я знал, как переплавить эту реальность, как вдохнуть душу обратно в механизмы, как заставить Атона снова стать Богом, а не диском. О, я был посвящён в Замысел Эхнатона, мне грезилось, что он убил Бога, украл Всевышнего с небес. Прямо сейчас!

Я знал рецепт.

Но у меня не было силы.

Сила была у них. У тех, кто смотрел на меня с насмешкой из витрин, с экранов, с обложек глянцевых журналов. У гламурных, холодных, вечно молодых. У вампиров.

Они чувствовали мою боль. Она привлекала их, как запах крови.

2
Они пришли ночью. Не в мою каморку — в мою голову.

Морольф явился первым — сухой, скрипучий, как несмазанная дверь в заброшенном театре. Он материализовался из цитат Ницше, которые я заучивал наизусть, из парадоксов, которыми я тешил свое одиночество.

— Твой Георгий, — сказал он, криво усмехаясь, — всего лишь призрачный идеал для наивных. А твой Эхнатон, которого ты так ненавидишь... ты думаешь, он ошибался? Он просто родился раньше времени. Он понял главное: Бога можно заменить. И заменил. А вы, дураки, до сих пор молитесь обломкам.

Я хотел возразить, но в комнате потеплело — и вошла Она.

Мерклана Затменьева.

Она была прекрасна той красотой, от которой останавливается сердце. Черные волосы струились, как нефть по воде, глаза мерцали глубиной, в которой тонули звезды. От нее пахло ночными фиалками и чем-то древним, забытым, опасным.

— Моргана, — выдохнул я, узнавая.

— Можно и так, — улыбнулась она. — Имена — это маски. А я пришла снять твою.

Она коснулась моего горба — и я не почувствовал боли. Только холод.

— Ты одарен, — сказала она. — Твои алхимические идеи... они стоят целого мира. Но кто даст тебе силу их воплотить? Люди? Они боятся тебя. Боги? Они молчат. А мы...

— А мы дадим, — подхватил Морольф, потирая сухие ладони. — Всего один укус. Всего один. И ты прозреешь.

— А после укуса, — голос Меркланы стал тягучим, как патока, — ты станешь прекрасным. Вечно молодым. Ты войдешь в нашу семью — семью избранных, тех, кто правит этим миром из тени. Никакой больше боли. Никакого уродства. Только сила, только вечность, только...

— Гламур, — усмехнулся Морольф. — Прости, Мерклана, но называй вещи своими именами. Мы предлагаем тебе стать гламурным вампиром, мальчик. Холодным, красивым, престижным. Тебя признают, ты станешь популярен. Ты появишься на обложках журналов, но твоя вампирья природа будет ведома только нам. Забудь про свою алхимию — у тебя будут деньги и власть. А алхимия... ну, почитаешь на досуге. Для души. Хотя души уже не будет.

Я молчал.

Передо мной стоял выбор: остаться уродливым пророком с рецептом спасения мира в кармане, но без гроша за душой и без единого шанса быть услышанным — или...

Или стать одним из них.

Стать тем, кого я ненавидел. Пылью в Проклятой Пустыне Атона. Ещё одним присным в кошмаре могущественного Эхнатона.

— Мир все равно обречен, — тихо сказала Мерклана, будто читая мои мысли. — Твоя алхимия не сработает. Люди слишком глупы, слишком слепы. Георгий Победоносец мертв. Атон победил. Просто прими это. И получи хоть что-то для себя.

— Соглашайся, — подмигнул Морольф. — У нас тут весело. Балы, интриги, бессмертие. А главное — никакой этой вашей... любви. Столько проблем из-за нее, правда?

Я вспомнил все уколы одиночества. Все взгляды, которыми меня награждали девушки, прежде чем отвернуться. Все насмешки. Всю боль.

— Да, — сказал я. — Проблем много.

— Так решим их, — улыбнулась Мерклана, обнажая клыки. — Одним укусом.

Я кивнул.

3
Укус был сладким.

Странно, но я всегда думал, что это будет больно. А это было похоже на погружение в теплую воду — сначала обжигает, потом привыкаешь, потом хочется, чтобы это длилось вечно.

Мое тело выпрямилось. Горб исчез, рассосался, как утренний туман. Кожа стала гладкой, фарфоровой, чуть влажной — как у дорогой куклы. Я поднес руку к лицу и увидел идеальные пальцы, которых у меня никогда не было.

— Смотри, — Мерклана протянула мне маленькое зеркальце.

Я заглянул — и не увидел ничего.

— Ах да, — усмехнулся Морольф. — Мы же не отражаемся. Но не расстраивайся. Вместо зеркала у тебя теперь вот это.

Он вложил мне в руку золотые часы. Тяжелые, старинные, с крышкой, украшенной вензелями. Я открыл крышку и увидел свое лицо, отполированное до блеска золото отражало его идеально.

Красивое лицо.

Чужое.

— Смотрись сколько хочешь, — сказал Морольф. — Любуйся. Ты теперь красавец. Ты теперь наш.

Я поднял глаза.

Мир изменился.

Краски потускнели, стали серыми, плоскими, как на старой фотографии. Люди, проходившие мимо, напоминали марионеток — дергались, суетились, но внутри у них было пусто. Я видел их насквозь.

Я видел всё насквозь. Ещё я заметил странную пульсацию в воздухе.

Везде, куда ни глянь, пульсировали вены. Тонкие, голубоватые нити тянулись от каждого человека, от каждого здания, от самого неба. Они бились в одном ритме, как гигантское сердце мира.

- Что это, - спросил я.

— Кровь, — равнодушно сказал Морольф. — Жизненная сила. Она течет повсюду. Ты теперь ее чувствуешь. Можешь пить. Можешь управлять. Можешь просто смотреть, как она пульсирует. Это красиво, правда?

Красиво. И странно...

Я снова открыл золотые часы и посмотрел на свое отражение. Красивое лицо. Холодные глаза.

— Я хотел изменить мир, — сказал я тихо.

— Ты изменился сам, — ответила Мерклана. — Это гораздо проще.

Я кивнул.

Вены пульсировали вокруг. Мир пульсировал вокруг. А внутри у меня было тихо и пусто, как в склепе.

Я достал часы и снова посмотрелся в них.

Золото приятно холодило пальцы.

Эпилог.

Они оставили меня на рассвете.

Я стоял посреди города, который когда-то хотел спасти, и смотрел, как солнце поднимается над крышами. Солнце больше не жгло меня — я стал слишком холоден для ожогов. Оно просто светило, как Атон, как тот самый диск, о котором говорил Эхнатон.

— Боже, — прошептал я, но это было просто слово. Внутри ничего не отозвалось.

Я достал часы.

Посмотрелся.

Кругом пульсировали вены.

И тут пришёл Он. Георгий.

- Зачем тебе это? - печально произнёс он, - вернись, вспомни что ты человек. Не важно, что тебя не понимают, не принимают таким какой ты есть. Я тебя всегда смогу понять.

Он положил руку на плечо. И я вновь стал прежним. Живым.

- Не правда ли, так лучше? - тепло спросил он, - ты не сможешь спасти этот мир. Спаси хотя бы себя.

Я молча кивнул этому светоносному призраку и ушёл в тень, коротать немое время. Возможно, это всё был лишь сон или плод больного воображения... Неизвестно.