Шарль Бодлер

Во время плаванья, когда в толпе матросов
Случается поймать над бездною морей
Огромных белых птиц, могучих альбатросов,
Беспечных спутников отважных кораблей, –

На доски их кладут: и вот, изнемогая,
Труслив и неуклюж, как два больших весла,
Влачит недавний царь заоблачного края
По грязной палубе два трепетных крыла.

Лазури гордый сын, что бури обгоняет,
Он стал уродливым, и жалким, и смешным,
Зажженной трубкою матрос его пугает
И дразнит с хохотом, прикинувшись хромым.

Поэт, как альбатрос, отважно, без усилья,
Пока он в небесах, витает в бурной мгле,
Но исполинские, невидимые крылья
В толпе ему ходить мешают по земле.
(Перевод Дмитрия Мережковского)

Жизнь Шарля Бодлера началась на в прокуренных парижских кафешках и не в грязных
кроватях проституток, не с наркотиков и борделей, начинал он в залах музеев и картинных галерей, где его отец водил его за руку, показывая парню красоту там, где другие видели лишь холст и краски. Его отец Его отец, Жозеф Франсуа Бодлер, был выходцем из зажиточной семьи землевладельцев из Шампани, участник Великой революции, ставший в эпоху Наполеона начальником канцелярии Сената. В год рождения сына ему исполнилось 62 года, а его второй жене Каролине (урожд. Дюфаи) было всего 27 лет. Франсуа Бодлер был художником, коллекционером и поэтом скромного таланта, но, как это часто бывает, чтобы донести красоту вовсе не обязательно самому быть гением. Отцу удалось привить главную страсть всей жизни Бодлера – любовь к искусству. Отец знакомил сына со своими друзьями-художниками, брал с собой в мастерскую, и так было до того момента, когда Бодлеру исполнилось шесть лет, тогда его отец умер. А в 1857 году, когда Бодлеру было 36 лет, он написал и напечатал свою знаменитую книгу «Цветы зла».
    Для меня Шарль Бодлер, как и все эти «Проклятые Поэты» («po;tes maudits»), начинался совершенно не так, как сам Бодлер мог бы себе представить, вся эта кучка сифилитиков, гомосеков и прочих извращенцев меня интересовала исключительно с точки зрения поэзии, причём я совершенно не интересовался личной жизнью этих поэтов, я тогда учил французский язык и стихи меня тогда интересовали только с этой точки зрения.  А французский я учил после работы, два раза в день, и это многие делали в те годы: три года учишь, сдаешь экзамены и получаешь 10% добавки к зарплате, было в те времена такое дело, гнобил нас совок и заставлял учить иностранные языки. А что? Допустим, вы получаете 150 руб., так официальная добавка получается 15 руб., а это 15 оплаченных обедов. Не так уж и мало. А с моем недоделанным французским я год в Бельгии прожил без проблем, правда пользовался только на улице или в кафе (типа, ;a va - ;a vient), если что-то сложней, приходилось на английский переходить. Мне до сих пор нравится, как звучит французский, но в этом языке есть еще вещи, совершенно недоступные, например, в английском: во французском не бывает исключений, например, при чтении – как есть, так и читай. Очень логичный язык, не допускающий исключений.
    С нашими символистами, как «молодыми», так и «старыми» я общался мало, просто они были вне круга моих интересов. Сейчас, перечитывая этих поэтов, я интересовался исключительно их поэзией, диву даюсь, какие прекрасные стихи, и какие замечательные переводы. Итак, «старшие символисты»: Дмитрий Мережковский, Валерий Брюсов («Валерий Брюсов», см. https://stihi.ru/2026/01/28/787)., Константин Бальмонт («Константин Бальмонт», см. http://stihi.ru/2025/07/27/685), Фёдор Сологуб («Федор Сологуб», см. https://stihi.ru/2025/09/22/538) и  «младшие символисты»: Александр Блок (см. «Александр Блок» https://stihi.ru/2024/11/10/7086), Андрей Белый (см. «Андрей Белый» https://stihi.ru/2026/02/27/7490) и Вячеслав Иванов (см. https://stihi.ru/2025/06/22/8351). Все они переводили французских символистов, в частности, Шарля Бодлера, и я по возможности буду указывать переводчика.
     Что же касается Шарля Бодлера и его поэзии, тут нужно сразу сказать, что, когда ему было 18 лет, и он ударился во все тяжкие, предположительно осенью 1839 года, в одном из дешёвых борделей Латинского квартала 18-летний Шарль заразился сразу двумя венерическими заболеваниями: острым уретритом (гонореей) и сифилисом. Гонорея проявилась сразу же, аптекарь Денис, к которому Бодлер обратился за помощью, предложил для облегчения страданий бальзам на основе опиатов (употреблять только по рецепту врача), так Бодлер попробовал наркотики, и было это не в поиске экстаза, а спасаясь от мучительной боли. А сифилис затаился, бледная трепонема, попавшая в его кровь, будет жить в нем почти тридцать лет, медленно пожирая сосуды, кости и в конечном итоге – мозг. В 19 веке это был растянутый смертный приговор без права на помилование. В июне 1857 года, через пьянство, через заседания «Клуба гашишистов» (основан Жаком-Жозефом Моро), через ссоры с Жанной Дюваль, он тем не менее писал свою книгу, которая была бомбой для буржуазного тогдашнего мира, и в 1857 году книга Бодлера «Цветы Зла» появилась в продаже. Как зло может порождать цветы? Как порок может быть прекрасен? Тем не менее, было напечатано 1100 экземпляров книги и 20 экземпляров в подарочном виде. Самый большой раздел книги назывался «Сплин и идеал», в него вошло 87 стихотворений, описывающих вечную битву в душе поэта, с одной стороны стремление к чистоте, свету и богу, с другой – сплин, но для Бодлера сплин был не просто скукой или хандрой, это была черная меланхолия, когда небо превращается в крышку гроба и так далее. Публика разделилась, кто-то почувствовал новую эстетику, кто-то решил, что это атака на весь привычный буржуазный мир. Но самое печальное затевалось прокуратурой и судом Парижа. Для большинства книга была атакой на общественную мораль, сборником грязи и безумия, газетные статьи призывали к тому, чтобы автора нужно лечить или судить. Для Министерства внутренних дел «Цветы Зла» стали не литературным событием, а уголовным делом. Имперское правосудие готовилось нанести удар, который навсегда внесет имя Бодлера в список «Проклятых», а его книгу сделать бессмертной еще до начала судебного заседания. 20 августа 1857 года 6-й уголовный суд Парижа состоялся суд, обвинение представлял Эрнест Пинар, за несколько месяцев до этого он уже пытался засудить Гюстава Флобера за его «Мадам Бовари», но с треском провалил дело. Теперь прокурор жаждал реванша. Адвокатом Бодлера был Шодест Анже, за кулисами процесса Бодлера поддерживал, в частности, Мериме («Проспер Мериме», см. https://stihi.ru/2025/06/02/517). По оскорблению религиозной морали Бодлера оправдали, суд не нашел в его стихах прямого богохульства. Но по статье об оскорблении общественной морали и добрых нравов он был признан виновным, суд посчитал, что его стихи неизбежно ведут к возбуждению чувств. Суд приговорил Бодлера к штрафу в 300 франков, неподъемная сумма для человека, живущего на опекунские гроши, но что ещё страшней, суд потребовал немедленно удалить из книги шесть стихотворений: «Лесбос», «Проклятые женщины», «Лето», «Той, что слишком весела», «Украшения» и «Метоморфозы вампира». Стихотворения были официально запрещены на территории Франции. Бодлер написал личное письмо императрице Евгении, письмо сработало: штраф снизили до 50 франков, но запрет на стихи остался в силе. Но суд просчитался: запрет превратил запретную книгу в литературную сенсацию. Париж, который ещё вчера не замечал Бодлера, сегодня выстраивался в очереди за «Цветами Зла». К следующему лету весь тираж был распродан.

Итак, Шарль Пьер Бодле;р (9 апреля 1821 года, Париж — 31 августа 1867 года, там же) — французский поэт, основоположник декаданса и символизма, повлиявший на развитие всей последующей европейской поэзии. Классик французской и мировой литературы.
После смерти мужа, мать Шарля вышла замуж за военного, полковника Жака Опи;ка, ставшего затем французским послом в различных дипломатических миссиях. Отношения с отчимом у Бодлера не сложились. Повторное замужество матери наложило тяжёлый отпечаток на характер Шарля, стало его «душевной травмой», отчасти объясняющей его шокирующие общество поступки, которые он совершал в действительности вопреки отчиму с матерью. В детстве Бодлер был, по его собственному признанию, «страстно влюблён в свою мать». Также в детстве он привязался к служанке Мариэтте, с которой оставался долго наедине во время отлучек матери и отчима. Мариэтту он упоминает в придуманной им самим молитве и в посвящённом ей стихотворении «Служанка скромная с великою душой…» (ок. 1844).
Когда Шарлю исполнилось 11 лет, семья переехала в Лион, и мальчика отдали в пансион Делорм, откуда он впоследствии перешёл в интернат лионского Королевского коллежа. Ребёнок страдал припадками тяжёлой меланхолии и учился неровно. В 1836 году семья вернулась в Париж, и Шарль поступил на курс по праву в коллеж Людовика Святого. Начиная с этого времени он окунулся в бурную жизнь, познав женщин лёгкого поведения, венерическую заразу, трату одолженных денег и т.д. Как следствие, за год до окончания курса ему отказали в обучении в коллеже.
В 1841 году Бодлер всё-таки окончил образование и сдал экзамен на бакалавра права. Отчим предполагал карьеру юриста или дипломата, однако Шарль захотел посвятить себя литературе. Родители убедили Шарля отплыть в путешествие — в Индию, в Калькутту. Через 10 месяцев Бодлер, так и не доплыв до Индии, от острова Реюньон вернулся во Францию.
В 1842 году Шарлю исполнился 21 год, и он вступил в наследственные права. От отца Бодлеру досталось около двух гектаров земли на окраине Парижа, 15 тысяч франков наличными и 18 тысяч в виде иных активов. В ближайшие годы в артистических кругах он обрёл репутацию денди и бонвивана. В это же время он познакомился с балериной Жанной Дюваль, креолкой с Гаити, — со своей «Чёрной Венерой», с которой не смог расстаться до самой смерти и которую боготворил. По мнению же матери, она его «мучила, как только могла» и «вытряхивала из него монеты до последней возможности». Семья Бодлера не приняла Дюваль. В череде скандалов он даже пытался покончить с собой.
За полтора года после получения наследства Бодлер успел промотать примерно половину состояния. В 1844 году его мать и отчим обратились в суд с тем, чтобы ограничить Шарля в праве распоряжаться имуществом. Бодлер не стал оспаривать заявление родственников, и суд передал его имущество в управление юристу семьи Нарциссу Анселю. В дальнейшем Шарль мог получать только прибыль, которую приносило его состояние. С этих пор Бодлер испытывал постоянную нужду, проваливаясь временами в настоящую нищету. Вдобавок, его и его возлюбленную Дюваль до конца дней мучил сифилис.
В 1846 году Бодлер познакомился с творчеством Эдгара По, тот увлёк его настолько, что изучению американского писателя и переводу его произведений на французский язык Бодлер посвятил в общей сложности 17 лет. Во время революции 1848 года Бодлер сражался на баррикадах и редактировал радикальную газету «Салю пюблик». Но политические увлечения скоро прошли, и он впоследствии не раз презрительно отзывался о революционерах, осуждая их уже как верный адепт католичества.


В 1865 году Бодлер уехал в Бельгию, где провёл два с половиной года, несмотря на отвращение к скучной бельгийской жизни и на стремительно ухудшающееся здоровье. Будучи в церкви Сен-Лу в Намюре, Бодлер потерял сознание и упал прямо на каменные ступени. В 1866 году Шарль Бодлер тяжело заболел. Сифилис и последствия пьянства с каждым днём ухудшала его состояние. 3 апреля в тяжёлом состоянии он был доставлен в брюссельскую больницу, однако после приезда матери его перевели в гостиницу. В это время Шарль Бодлер выглядел ужасающе — перекошенный рот, остановившийся взгляд, практически полная потеря возможности произносить слова. Болезнь прогрессировала, и уже через несколько недель Бодлер не мог формулировать мысли, часто погружался в прострацию, перестал покидать постель. Несмотря на то, что тело ещё продолжало сопротивляться, разум поэта угасал.
Его перевезли в Париж и поместили в клинику для умалишённых, в которой он и скончался 31 августа 1867 года.

В день похорон все видели в Бодлере труп больного сифилисом наркомана, растратившего наследство и осужденного судом. Его считали талантливым, но глубоко порочным автором, чей грязный реализм был лишь следствием расстроенной психики. Но как только земля на Монпарнасе осела, началась самая удивительная метаморфоза в истории литературы: смерть Бодлера стала его вторым рождением. То, что современники называли безумием, потомки назвали пророчеством, то, что прокурор Пинар счёл непристойностью, оказалось новой эстетикой, Бодлер не просто писал стихи, он создал язык, на котором заговорил весь 20-й век. Он стал отцом символизма, пророком декаданса, и тем самым фундаментом, на котором выросла вся современная поэзия. Без Бодлера не было бы Артюра Рембо с его Пьяным Кораблём, не было бы меланхолии Поля Верлена, не было бы сюрреалистов и экзистенциалистов.

Стихи Бодлера

«Падаль»

Вы помните ли то, что видели мы летом?
Мой ангел, помните ли вы
Ту лошадь дохлую под ярким белым светом,
Среди рыжеющей травы?

Полуистлевшая, она, раскинув ноги,
Подобно девке площадной,
Бесстыдно, брюхом вверх лежала у дороги,
Зловонный выделяя гной.

И солнце эту гниль палило с небосвода,
Чтобы останки сжечь дотла,
Чтоб слитое в одном великая Природа
Разъединенным приняла.

И в небо щерились уже куски скелета,
Большим подобные цветам.
От смрада на лугу, в душистом зное лета,
Едва не стало дурно вам.

Спеша на пиршество, жужжащей тучей мухи
Над мерзкой грудою вились,
И черви ползали и копошились в брюхе,
Как черная густая слизь.

Все это двигалось, вздымалось и блестело,
Как будто, вдруг оживлено,
Росло и множилось чудовищное тело,
Дыханья смутного полно.

И этот мир струил таинственные звуки,
Как ветер, как бегущий вал,
Как будто сеятель, подъемля плавно руки,
Над нивой зерна развевал.

То зыбкий хаос был, лишенный форм и линий,
Как первый очерк, как пятно,
Где взор художника провидит стан богини,
Готовый лечь на полотно.

Из-за куста на нас, худая, вся в коросте,
Косила сука злой зрачок,
И выжидала миг, чтоб отхватить от кости
И лакомый сожрать кусок.

Но вспомните: и вы, заразу источая,
Вы трупом ляжете гнилым,
Вы, солнце глаз моих, звезда моя живая,
Вы, лучезарный серафим.

И вас, красавица, и вас коснется тленье,
И вы сгниете до костей,
Одетая в цветы под скорбные моленья,
Добыча гробовых гостей.

Скажите же червям, когда начнут, целуя,
Вас пожирать во тьме сырой,
Что тленной красоты — навеки сберегу я
И форму, и бессмертный строй.
1857

«Слишком веселой»

Твои черты, твой смех, твой взор
Прекрасны, как пейзаж прекрасен,
Когда невозмутимо ясен
Весенний голубой простор.

Грусть улетучиться готова
В сиянье плеч твоих и рук;
Неведом красоте недуг,
И совершенно ты здорова.

Ты в платье, сладостном для глаз;
Оно такой живой раскраски,
Что грезятся поэту сказки:
Цветов невероятный пляс.

Тебя сравненьем не унижу;
Как это платье, хороша,
Твоя раскрашена душа;
Люблю тебя и ненавижу!

Я в сад решился заглянуть,
Влача врожденную усталость,
А солнцу незнакома жалость:
Смех солнца разорвал мне грудь.

Я счел весну насмешкой мерзкой;
Невинной жертвою влеком,
Я надругался над цветком,
Обиженный природой дерзкой.

Когда придет блудница-ночь
И сладострастно вздрогнут гробы,
Я к прелестям твоей особы
Подкрасться в сумраке не прочь;

Так я врасплох тебя застану,
Жестокий преподав урок,
И нанесу я прямо в бок
Тебе зияющую рану;

Как боль блаженная остра!
Твоими новыми устами
Завороженный, как мечтами,
В них яд извергну мой, сестра!

(Перевод Микушевича)
----------------------------
«Той, что слишком весела» Шарль Бодлер («Цветы зла»)

«Плаванье»
                Максиму дю Кан
1
Для отрока, в ночи; глядящего эстампы,
За каждым валом — даль, за каждой далью — вал,
Как этот мир велик в лучах рабочей лампы!
Ах, в памяти очах — как бесконечно мал!

В один ненастный день, в тоске нечеловечьей,
Не вынеся тягот, под скрежет якорей,
Мы всходим на корабль — и происходит встреча
Безмерности мечты с предельностью морей.

Что нас толкает в путь? Тех — ненависть к отчизне,
Тех — скука очага, ещё иных — в тени
Цирцеиных ресниц оставивших полжизни, —
Надежда отстоять оставшиеся дни.

В Цирцеиных садах дабы не стать скотами,
Плывут, плывут, плывут в оцепененьи чувств,
Пока ожоги льдов и солнц отвесных пламя
Не вытравят следов волшебницыных уст.

Но истые пловцы — те, что плывут без цели:
Плывущие — чтоб плыть! Глотатели широт,
Что каждую зарю справляют новоселье
И даже в смертный час ещё твердят: вперёд!

На облако взгляни: вот облик их желаний!
Как отроку — любовь, как рекруту — картечь,
Так край желанен им, которому названья
Доселе не нашла ещё людская речь.

2
О, ужас! Мы шарам катящимся подобны,
Крутящимся волчкам! И в снах ночной поры
Нас Лихорадка бьёт — как тот Архангел злобный,
Невидимым мечом стегающий миры.

О, странная игра с подвижною мишенью!
Не будучи нигде, цель может быть — везде!
Игра, где человек охотится за тенью,
За призраком ладьи на призрачной воде...

Душа наша — корабль, идущий в Эльдорадо.
В блаженную страну ведёт — какой пролив?
Вдруг, среди гор и бездн и гидр морского ада —
Крик вахтенного: — Рай! Любовь! Блаженство! — Риф.

Малейший островок, завиденный дозорным,
Нам чудится землёй с плодами янтаря,
Лазоревой водой и с изумрудным дёрном.
Базальтовый утёс являет нам заря.

О, жалкий сумасброд, всегда кричащий: берег!
Скормить его зыбям, иль в цепи заковать, —
Безвинного лгуна, выдумщика Америк,
От вымысла чьего ещё серее гладь.

Так старый пешеход, ночующий в канаве,
Вперяется в Мечту всей силою зрачка.
Достаточно ему, чтоб Рай увидеть въяве,
Мигающей свечи на вышке чердака.
3
Чудесные пловцы! Что за повествованья
Встают из ваших глаз — бездоннее морей!
Явите нам, раскрыв ларцы воспоминаний,
Сокровища, каких не видывал Нерей.

Умчите нас вперёд — без паруса и пара!
Явите нам (на льне натянутых холстин
Так некогда рука очам являла чару)
Видения свои, обрамленные в синь.

Что видели вы, что?
4
;              — Созвездия. И зыби,
И жёлтые пески, нас жгущие поднесь,
Но, несмотря на бурь удары, рифов глыбы, —
Ах, нечего скрывать! — скучали мы, как здесь.

Лиловые моря в венце вечерней славы,
Морские города в тиаре из лучей
Рождали в нас тоску, надёжнее отравы,
Как воин опочить на поле славы — сей.

Стройнейшие мосты, славнейшие строенья,
Увы, хотя бы раз сравнили с градом — тем,
Что из небесных туч возводит Случай-Гений...
И тупились глаза, узревшие Эдем.

От сладостей земных — Мечта ещё жесточе!
Мечта, извечный дуб, питаемый землёй!
Чем выше ты растёшь, тем ты страстнее хочешь
Достигнуть до небес с их солнцем и луной.

Докуда дорастёшь, о древо — кипариса
Живучее?..
;Для вас мы привезли с морей
Вот этот фас дворца, вот этот профиль мыса, —
Всем вам, которым вещь чем дальше — тем милей!

Приветствовали мы кумиров с хоботами,
С порфировых столпов взирающих на мир,
Резьбы такой — дворцы, такого взлёту — камень,
Что от одной мечты — банкротом бы — банкир...

Надёжнее вина пьянящие наряды,
Жён, выкрашенных в хну — до ноготка ноги,
И бронзовых мужей в зелёных кольцах гада...
5
— И что, и что — ещё?
6
;— О, детские мозги!..

Но чтобы не забыть итога наших странствий:
От пальмовой лозы до ледяного мха,
Везде — везде — везде — на всём земном пространстве
Мы видели всё ту ж комедию греха:

Её, рабу одра, с ребячливостью самки
Встающую пятой на мыслящие лбы,
Его, раба рабы: что в хижине, что в замке
Наследственном — всегда — везде — раба рабы!

Мучителя в цветах и мученика в ранах,
Обжорство на крови и пляску на костях,
Безропотностью толп разнузданных тиранов, —
Владык, несущих страх, рабов, метущих прах.

С десяток или два — единственных религий,
Все сплошь ведущих в рай — и сплошь вводящих в грех!
Подвижничество, та;к носящее вериги,
Как сибаритство — шёлк и сладострастье — мех.

Болтливый род людской, двухдневными делами
Кичащийся. Борец, осиленный в борьбе,
Бросающий Творцу сквозь преисподни пламя:
— Мой равный! Мой Господь! Проклятие тебе!

И несколько умов, любовников Безумья,
Решивших сократить докучный жизни день
И в опия морей нырнувших без раздумья, —
Вот Матери-Земли извечный бюллетень!
7
Бесплодна и горька наука дальних странствий:
Сегодня, как вчера, до гробовой доски —
Всё наше же лицо встречает нас в пространстве:
Оазис ужаса в песчаности тоски.

Бежать? Пребыть? Беги! Приковывает бремя —
Сиди. Один, как крот, сидит, другой бежит,
Чтоб только обмануть лихого старца — Время.
Есть племя бегунов. Оно — как Вечный Жид.

И как апостолы, по всем морям и сушам
Проносится. Убить зовущееся днём —
Ни парус им не скор, ни пар. Иные души
И в четырёх стенах справляются с врагом.

В тот миг, когда злодей настигнет нас — вся вера
Вернётся нам, и вновь воскликнем мы: — вперёд!
Как на заре веков мы отплывали в Перу,
Авророю лица приветствуя восход.

Чернильною водой — морями глаже лака —
Мы весело пойдём между подземных скал.
О, эти голоса, так вкрадчиво из мрака
Взывающие: — К нам! — О, каждый, кто взалкал

Лотосова плода! Сюда! В любую пору
Здесь собирают плод и отжимают сок.
Сюда, где круглый год — день лотосова сбора,
Где лотосову сну вовек не минет срок.

О, вкрадчивая речь! Нездешней лести нектар!
К нам руки тянет друг — чрез чёрный водоём.
— Чтоб сердце освежить — плыви к своей Электре! —[5]
Нам некая поёт — нас жегшая огнём.
8
Смерть! Старый капитан! В дорогу! Ставь ветрило!
Нам скучен этот край! О, Смерть, скорее в путь!
Пусть небо и вода — куда черней чернила,
Знай, тысячами солнц сияет наша грудь!

Обманутым пловцам раскрой свои глубины!
Мы жаждем, обозрев под солнцем всё, что есть,
На дно твоё нырнуть — Ад или Рай — едино! —
В неведомого глубь — чтоб новое обресть!
1940
(Перевод Марины Цветаевой)

«Соответствия»

Природа — строгий храм, где строй живых колонн
Порой чуть внятный звук украдкою уронит;
Лесами символов бредет, в их чащах тонет
Смущенный человек, их взглядом умилен.

Как эхо отзвуков в один аккорд неясный,
Где все едино, свет и ночи темнота,
Благоухания и звуки и цвета
В ней сочетаются в гармонии согласной.

Есть запах девственный; как луг, он чист и свят,
Как тело детское, высокий звук гобоя;
И есть торжественный, развратный аромат —

Слиянье ладана и амбры и бензоя:
В нем бесконечное доступно вдруг для нас,
В нем высших дум восторг и лучших чувств экстаз!

(Перевод Эллиса)
1857

«Авель и Каин»

I
Сын Авеля, дремли, питайся;
К тебе склонен с улыбкой Бог.

Сын Каина, в грязи валяйся,
Свой испустив предсмертный вздох.

Сын Авеля, твое куренье —
Отрада ангельских сердец!

Сын Каина, твое мученье
Изведает ли свой конец?

Сын Авеля, ты о посеве
Не думай: Бог его вознес.

Сын Каина, в голодном чреве
Твоем как будто лает пес.

Сын Авеля, ты грейся перед
Патриархальным очагом.

Сын Каина, морозь свой веред,
Шакал несчастный, под кустом.

Сын Авеля, люби и множься,
Как деньги множатся твои.

Сын Каина, ты не тревожься,
Когда услышишь зов любви.

Сын Авеля, умножен Богом
Твой род, как по лесу клопы!

Сын Каина, ты по дорогам
Влачи с семьей свои стопы.
 II
Ага, сын Авеля, в болото
Лечь плоть твоя осуждена!

Сын Каина, твоя работа
Как следует не свершена.

Сын Авеля, пощад не требуй,
Пронзен рогатиной насквозь!

Сын Каина, взбирайся к небу
И Господа оттуда сбрось.

(Перевод Николая Гумилева)

Приложения
1. Бодлер. Стихотворение: Альбатрос
https://www.youtube.com/watch?v=JVBIp99N678
2. Как сифилис и гашиш превратили разврат в "Цветы Зла".
https://www.youtube.com/watch?v=qNfvmUMMwd8&t=3234s

Фото: Портрет Бодлера работы Эмиля Деруа, 1845

13.3.2026 (копия на портале stihi.ru)