Мужское самоутверждение Часть третья

                Люда

Наконец, она  согласилась зайти ко мне в келью. В первый раз я увидел ее полностью обнаженной.  Ее тело потрясло меня своим совершенством: в меру большая упругая грудь, тонкая талия, в меру широкие упругие бедра. Это был настоящий шедевр природы. Сама женственность, сама красота. Ее сексапильное тело, сексуальные стоны  сильно меня возбуждали. Но двери в рай были наглухо закрыты.
По пути домой я подтрунивал  над ее неприступностью.  Она защищалась. Но по всем приметам было заметно, что она близка к полноценному сближению.
Однако на следующий день мои намерения резко изменились. Я передумал  обольщать ее. Я не хотел обманывать ее ожидания. Она мечтала о замужестве, я же не был готов к новому браку. Кроме того, чтобы получить квартиру, я решил принести в жертву донжуанскую  победу. Когда на карту поставлена жизнь, судьба, счастье, все мы, верующие и атеисты, становимся суеверными.   
Я встретил  ее на следующий день в фойе института. Она смущенно улыбалась. Она призналась, что во время прошлой встречи я исколол ее, и теперь у нее болит… Мне почему-то стало страшно неловко, стыдно.  Я не стал назначать ей встречу.

                Таня Рощина
В столовую для сотрудников я пришел рано, после второй пары, но зал уже был переполнен студентами. Я сразу направился к витрине, чтобы взять тарелки с едой. На пути стояла Таня Рощина,  хрупкая, с короткой стрижкой, в синих джинсах и сером свитере.  Когда-то она была  свидетельницей на нашей с Ксюшей свадьбе.
Мы сели за один стол.   
- Как работается? - поинтересовался я.
- Хорошо. Сейчас я в библиографическом отделе. Сидячая работа.  Не надо бегать за книгами. А платят на десять рублей больше.
- Значит, на повышение пошла?
- Получается, что пошла.
- Что же ты ко мне не приходишь? - я резко сменил тему. - Хочется  пообщаться.
- Ты же знаешь: на мне двое детей.  Некогда.
- А Паша помогает?
- Мы с ним с осени в неофициальном разводе.
От Паши я уже знал о перипетиях их семейной жизни.
- Наверно, трудно так жить. В одной квартире...
- Да нет, наоборот, хлопот меньше. Все-таки это лучше, чем менять квартиру и жить с подселением с чужими людьми.  Так все же родной отец с детьми.
- А чувств нет?
- Никаких! - произнесла она с ожесточением.
На лице у нее появилось злобное выражение. Зловеще сверкнули стекла очков.
“Нет,  чувства в твоей душе угасли не совсем, - отметил  я. -Ненависть - оборотная сторона любви”.
- Вы живете как чужие? Но ведь так, наверно, трудно?
- Да ничего. Свет клином на Рощине не сошелся.
“Конечно, не сошелся, - мысленно согласился я. -  На свете есть и я”.
Паша когда-то рассказывал, что Таня неподражаема в постели. Занимаясь любовью, она входит в состояние экстаза. Ее любимая поза - положение сверху.
- А как у тебя с женой?
- Наша жизнь что-то не клеится.
- Она вернется?
- Не знаю.
- Наверно, не вернется, - проговорила Таня убежденно. – Она  получила то, что хотела. Родила и уехала.
Меня удивила ее проницательность. “Может, до нее дошли слухи об увлечении Ксюши Ройтманом, - мелькнуло у меня в голове. - Он всем мог разболтать”. Я почувствовал, как краска стыда заливает мое лицо.
- А ты откуда знаешь? - спросил я.
- Если бы она собиралась жить, то не уехала бы. Жила бы с тобой вместе.
Я успокоился.
- Ты права. Наверно, мы не будем жить вместе, - сказал я. - Только сейчас об этом никто не должен знать. Нам сначала надо квартиру получить.
- Это правильно, - поддержала она. - Сначала получите квартиру. Вам минимум двухкомнатная полагается.
Когда мы вышли из столовой, я оказался позади. В глаза мне бросилась ее тонкая талия и  широкие бедра. Моя кровь закипела.
- Таня, у тебя чудесная фигура, - сказал я. - Ты создана для любви и поклонения.
         - А Рощин недавно заявил, что я тощая, - проговорила она сардонически.
- Что он понимает. Он еще пожалеет о тебе. Да ни одна женщина с тобой не сравнится.
Я осекся,  почувствовав, что сболтнул лишнее.
Мы поднялись на второй этаж.
- Коля, а ты не знаешь, кто у него сейчас? - ее взгляд выразил муку.
- А ты разве не знаешь? -  удивился я.
- Раньше у него была Березина, но сейчас у него, наверно, появились другие.
Я знал, что он по-прежнему встречается со Светой, но я не мог сказать ей об этом.
- Не знаю, - соврал я.
- Не обманывай.
- Правда, не знаю.
- Ну скажи, я никому ни слова, - упрашивала она.
- Нет, Таня, не знаю. Но даже если бы и знал, то не сказал бы. Не мужское это дело - передавать сплетни.
- Это я одобряю, - сказала она бодрым тоном, но лицо ее выражало огорчение.
Навстречу шли Ройтман и Кожин. Чтобы у них не возникло грязных подозрений относительно наших отношений, я хотел свернуть в сторону, но Таня, которая, видимо, не теряла надежды выудить из меня информацию о любовницах мужа, удержала меня:
- Дойдем до того перехода.
Ройтман прошел мимо молча, а Кожин с ехидной улыбкой спросил:
- Что это вы вместе расхаживаете? О чем договариваетесь?
Я ничего не ответил. Таня же, обуреваемая ревностью, вообще пропустила слова Кожина мимо ушей.   
Я  предложил ей вместе сходить на эротический фильм «Миранда», гремевший в городе. Она согласилась. Я сходил в кассу, купил билеты.  Мы встретились с нею возле кинотеатра. Поговорили в фойе. Она с какой-то злостью говорила, что  к Паше совершенно равнодушна.
Фильм превзошел все ожидания. Это было настоящее порно. Пышногрудая Миранда с грубой  страстью бесстыдно отдавалась  партнерам. Меня особенно впечатлила сцена, когда она лежала на столе, а партнер работал сзади.  Ее тело двигалось по столу взад-вперед. Незабываемое зрелище! Зрители обезумели от желания. Я человек, и все человеческое мне не чуждо.  У меня тоже  закипела кровь.  Я не выдержал. Сначала  потискал  руку Тани. Затем моя рука проникла   под ее пальто, под платье, добралась до самого интимного места. Я боялся, что она оттолкнет меня. Но она  сдавила мою руку, прижала к своей плоти.
Фильм закончился. Мы вышли из кинотеатра. Холод декабря остудил нас. Мы пошли в сторону ее дома. Она была симпатичной  женщиной, и ее тело влекло меня со страшной силой.
- Зайдем ко мне? – предложил я.
- Нет, мне надо домой. Меня ждут дети. Что скажет Паша, если узнает,  - сказала она рассудочным и вместе с тем смущенным тоном.
  Она  знала, что у Паши есть любовница, поэтому ее боязнь осуждения со стороны мужа сильно задела мое самолюбие. Значит, она по-прежнему любит  его. Конечно, от визита ко мне ее могла отпугнуть  боязнь встретить в общежитии своих знакомых. Но если бы я был в ее вкусе, если бы она хотела меня, она бы пренебрегла общественным мнением.
Я проводил ее до дома и не солоно хлебавши пошел домой.
Недели через две  мы общались с Пашей. Он заверил, что с женой   давно не занимается сексом.
- Был лишь один срыв, - признался он. -  Она с подругой посмотрела «Миранду», страшно возбудилась, пришла домой и сама набросилась на меня. Такой страстной  она никогда еще не была.
«Злая ирония  судьбы, - подумал я. -  Я подготовил ее тело к соитию, но  насладился им другой».   
Как-то  я вышел из деканата и возле расписания увидел Таню.
Я заметил, что лицо ее обезображено злобой, что от стекол  очков исходит холодный блеск.
- А ты знаешь, почему я здесь стою. Не знаешь, в какой группе Березина учится? – спросила она раздраженно, взвинчено.
- А зачем она тебе?
- Я хочу сказать ей. Она была в моей квартире, когда я с детьми ездила к родителям. Я вся в бешенстве!
- Не надо, - сказал я. – Зачем? Что даст тебе этот скандал?
- Я скажу ей все, что думаю о ней.
- Ты лучше Паше скажи. Это же он виноват. А ей ничего не говори. А то тебе же самой потом стыдно будет.
Мне с трудом удалось отговорить ее от авантюры.
- Ладно. Пойду на компромисс: специально искать не буду, но если случайно встречу, скажу ей все.
Я одобрил ее соломоново решение.

                Катя
Я встретил ее на улице шестого января. Кровь закипела.
- Приходи ко мне сегодня, - предложил я.
- Не знаю, - ответила она   неопределенно. – Смогу ли? Я занята.
Я помрачнел: «Начинается старая песня. Опять морочит голову. Надо завязывать».
Я заказал переговоры с Ксюшей на седьмое января -  у меня из головы выскочило, что в этот день  ко мне обещала прийти Катя. «Ну и пусть, - думал я с досадой. – Ее финты дают мне моральное право не церемониться с нею…»
Я так и не узнал, приходила ли она.
На следующий день после обеда, возвращаясь из профкома, в другом конце коридора я увидел девушку – гибкую, пластичную,  с соломенными волосами, падающими ей на плечи. Она стояла в кругу из двух  мужчин и трех женщин.  Ее плечо касалось руки высокого  мужчины в джинсах. Она напомнила мне Катю. Меня обожгла ревность. «Господи, сделай так, чтобы это была не она», - взмолился я. Я приблизился к группе. Девушка повернула лицо в мою сторону: это была Катя. Мы ничего не сказали друг другу.
Вечером раздался стук в дверь. Хотя мой торс  был обнажен, я открыл дверь. Катя тихонько нырнула в комнату. Дверь мягко закрылась.
Она снова была хорошенькой - принарядилась, слегка подкрасилась. Я усадил ее на кровать.
- Я пить не могу, - сразу предупредила она. – Мне завтра анализы сдавать.
Я предложил попить индийского чаю.
Когда на столе появились апельсины, шоколадка, гостья сделала мне комплимент:
- Ты делаешь успехи. Мои советы идут тебе на пользу.
- Согласен. Ты оказываешь на меня благотворное влияние, - подтвердил я.
Я изнывал от желания и нежности.
- Давай полежим с тобой, - предложил я. Она резко отстранилась от меня, неожиданно  разразилась раздраженной тирадой:
- Нет, нет! Ты без этого не можешь! Что ты предлагаешь! Подумай сам. Ройтман, Кожин тоже мне помогают, но они не предлагают мне такого!
Меня захлестнуло ответное раздражение: «Что ты строишь из себя? Что за позерство!»
- Причем тут помощь? – сказал я. – Она здесь не при чем.  Это же пустяк.
- Так что же ты делаешь мне такие предложения? - Она встала в позу оскорбленной добродетели.
Непоследовательность, противоречивость ее поступков, выходивших за рамки  здравого смысла, вызвала у меня вспышку раздражения. Создавалось такое впечатление, что у нее полная афазия, и она начисто забыла,  что еще несколько дней назад мы страстно целовались с нею возле дерева.
- Есть другая причина. Ты же знаешь, как я к тебе отношусь. Ну ладно, не хочешь, не надо. Это в последний раз. Твои финты мне надоели… - мрачно проговорил я.
- Мне уйти?
- Как хочешь. Можешь остаться. Попьем чаю.
Она осталась. «Интересно, в кого она влюблена, - думал я. – Ясно, что так финтить могут влюбленные люди».
- Где ты вчера была? – спросил я.
- Приехали знакомые ребята. Из Азербайджана. В кабинете просидели часов до десяти.
- Что за ребята?
- Знакомые. Еще по музыкальному училищу. Да ты их видел…
- В коридоре? Я увидел тебя издалека, подумал: «Господи, сделай так, чтоб это была не она». Но это была ты.
- Зачем ты об этом Бога просил?
- Из ревности, конечно.
- Это хорошо.
Я спросил, как она относится к Сереже Митичу.
(В последнее время он часто захаживал к ним в кабинет, и, зная его привычки, я опасался, что он хочет обольстить Катю).
- Уж не влюблена ли ты в него?
- Нет, нет, я выше этого.
Меня охватило радостное возбуждение:
- Я так и знал. Ты умнее его!  Ты понимаешь, что он  комичен. Благодаря тебе его фраза «Я хочу стать настоящим профессионалом» - стала крылатой.
- Я сожалею, что подвела его, - сказала она.
Она рассказала, при каких обстоятельствах Сережа произнес свою коронную фразу. В контексте их разговора она не  была столь комичной. Фразу услышал Ройтман, который вырвал ее из контекста и распространил среди преподавателей факультета.
- Какая, на твой взгляд, главная черта  Сережи, его доминанта? – поинтересовался я.
- Самоуверенность, самонадеянность, уверенность, что все женщины от него без ума.
- Конечно, все эти черты у него есть, - сказал я, - но, по-моему,  его доминанта – позерство. Он постоянно играет.
- Ну, все играют.
- Да, играют, но роли выбирают поскромнее. Основная масса людей играет себя.  Сережа выбрал роль литературного персонажа. Он играет  Печорина, а получается пародия на него. Ему не хватает ума понять, что образ, который он создает, комичен.
- Мне нравится Ройтман, - сказала она.
Видимо, она решила меня подразнить. Я обрушился на своего вероятного соперника с резкой критикой (теперь, спустя много лет,  я понимаю, мои выпады были неразумными):
- Он не лишен обаяния, непринужденности. Но у него есть серьезный недостаток – он сплетник. Он и тебя подвел. Ты рассказала ему про фразу Митича, а он разнес ее по всему факультету со ссылкой на тебя.  Теперь наверняка Сережа на тебя зубы точит.
Постепенно лед растаял. Теперь ее милое лицо излучало покорность, податливость. Я подсел к ней на кровать, обнял ее. Она не оттолкнула меня. Я сделал следующий шаг.  Приподнял ее свитер (под ним не оказалось другой одежды).  Ее руки сдавили мою голову. Свитер щекотал нос, мешал наслаждаться ее телом. Я сделал паузу, снял  его и продолжил ласки. Ее красивое полуобнаженное тело  пьянило меня.
- Женщинам, наверно, нравится, как ты целуешь грудь. Да, в умении тебе не откажешь. Ты мастер, - сказала она,  когда мой язык щекотал ее сосок.
- Твоя похвала – для меня высшая награда,  - сказал я скромно.
- А жене ты целуешь так? Ей нравится?
- Не целую…
- Почему?
«Это была моя ошибка», - подумал я, но сказал другое:
- Она мне не нравится.
- Грудь у меня маленькая, - сказала она с огорчением.
- Мне нравится.
- А мне нравятся большие груди у женщин.
- Мне тоже. Но и твоя грудь великолепна.
- Чувствительная…
- Да, живая и упругая, как у девушки.
Минут через двадцать мне поднадоело ласкать ее. Эти действия напоминали бег на месте, а мне хотелось двигаться вперед. Я попытался расстегнуть юбку, но она запротестовала:
- Не надо, - и добавила шутливым тоном: - Это сложная конструкция.
- Что за конструкция? – не понял я.
- Булавка.
Я отметил про себя, что у нее сильно развито чувство юмора.
- Ну хватит, не раздражай меня, - сказала она, отстраняясь. – Я устала.
- Разве я тебя раздражаю, - обиделся я.
Я находился под впечатлением ее похвалы своему мастерству, и эта фраза подействовала на меня как ушат холодной воды.
- В другом смысле -  «возбуждаешь», - уточнила она.
Пришлось отступить.
Она посмотрела на последний апельсин, лежавший на столе.
- Ешь, ешь, - сказал я.
- Нехорошо съедать последний.
- Ешь, я уже ел раньше, - соврал я. – Это все для тебя.
- Ну ладно, съем. Мне нужны витамины.
Она съела апельсин, закурила – пятую или шестую сигарету за вечер. Пепел падал на апельсиновые корки.   
Разговор зашел об отношениях между мужчинами и женщинами. Во время этого разговора мои руки лежали на ее упругих грудях.
- Я отдаюсь только по любви, - исповедовалась она. – Я и тебя люблю…,  - но  после паузы, видимо, не желая кривить душой, добавила: - В какой-то степени…
- Спасибо. Мне очень приятно. Пусть хоть в какой-то степени, но все-таки любишь, - сказал я с мягкой иронией.
- Я бы вышла замуж при двух условиях, - продолжала она.
«Говоришь об условиях, как будто я сделал тебе предложение», - мрачно подумал я.
- Во-первых, чтобы от меня не ждали какой-то особой любви. Во-вторых, чтобы уехать в другой город.
Я похолодел и почувствовал, как кровь отлила от корней моих волос.
- Ты влюблена в кого-то? И он живет здесь, в Везельске? И ты хочешь бежать от него?
- Нет, - произнесла она неуверенным тоном.
- Не обманывай. Я тебя насквозь вижу.
- Да, я люблю отца моего ребенка, - призналась  она.
Я отстранился от ее тела. Возбуждение пошло на убыль.
- Но ты же говорила, что вышла за него не по любви…
- Ты видел фотографию моего бывшего мужа… Да, я вышла за него не по любви. Но не он отец ребенка.
- А кто же? – спросил я потрясенно.
- Другой.
- Но ведь твой бывший муж платит тебе алименты!
У меня волосы встали дыбом: «Неужели она берет деньги с человека, который не является отцом ребенка? Какая подлость!»
- Это его инициатива, - сказала она. – Кроме того, сейчас он уже не платит. К сожалению. Он помог мне. Я благодарна ему.
- А он знал, когда женился на тебе, что ты ждешь ребенка от другого?
- Первые шесть месяцев не знал… Потом я сказала…
«Какое коварство! Причинить такую боль человеку, который любил ее», - пронеслось у меня в голове.
- Почему же на тебе не женился   отец ребенка?
- Так получилось.
- Кто он?
- Мой ученик. Я учила его в  школе.
- Наверно, он моложе тебя?
- Да, на семь лет.
Такая разница в возрасте меня потрясла.
- Тебе  было двадцать шесть лет. Значит, он  был совсем мальчик. Ты его, наверно, просто соблазнила.
- Нет.
- Его мать была, наверно, против ваших отношений?
- Да, она такое устроила! Она женила его на везельской проститутке. А он меня любит. По-прежнему. Ему сейчас двадцать четыре, а он спился. От горя спился.  Он говорил мне: «Ты меня никогда не забудешь!» И был прав.
- Мне тебя жаль. Тебе пришлось много страдать.
- Не надо меня жалеть. Не люблю, когда меня жалеют.
На душе было скверно.
- Зачем ты обманула моряка?
- Наоборот, я не стала его обманывать. Если б я хотела его обмануть, то я  не стала бы с ним разводиться. А для Сережи отцом будет он.
- Ты никогда ему не скажешь, кто его настоящий отец?
- Никогда.
Я был подавлен, плохо воспринимал ее  слова. Память сохранила лишь отдельные ее реплики. Она говорила обо мне в третьем лице:
- Я думаю: «Ребенка моего любит. Что мне  еще надо? Ведь ребенок мне дороже всего на свете».
Она не понимала, что ее откровения ранят меня. Мне хотелось осадить ее,  сказать: «Я не только твоего, но и своего ребенка люблю. С помощью твоего ребенка я хотел получить доступ к твоему телу». Но, к счастью,  у меня язык не повернулся произнести эту бестактную фразу.
Я проговорил в отчаянии:
- Мне не нужны остатки… Мне нужна вся душа  женщины.
- А у тебя разве не остатки?
- Нет, моя душа – чистая доска. На ней можно написать что угодно.
Она встала, собираясь уйти, но что-то ее удерживало. Нервным движением пальцев она отломила от шоколадки кусочек и отправила  его в рот,  видимо, для того, чтобы снять стресс.
Оба мы не сомневались, что это наша последняя встреча, и она, видимо, жалела, что наговорила лишнее.
Когда она ушла, меня охватило мучительное чувство одиночества. Страшно было осознавать, что на свете нет ни одной любящей меня женщины. Душа Кати принадлежит другому мужчине. Ксюша тоже любит другого. Люда стремится выйти за меня замуж, но, в сущности, тоже равнодушна ко мне.
Я долго не мог заснуть, ворочался с боку на бок. Утром встал с тяжелой головой.  Казалось, мучения будут длиться вечно, но через пару дней пришло успокоение.  О Кате я думал с легким презрением: «Возомнила, что я жажду жениться на ней. Максимум, на что я был способен, - это гражданский брак, сиречь сожительство». Чтобы снизить ее образ, я  с улыбкой вспоминал, как  она, «аристократка», после каждой встречи уносила всю пачку сигарет.
Я решил попробовать еще раз начать жизнь с Ксюшей. «Вдруг получится. Попытка не пытка, - думал я. -  Да, она меня не любит. Но как меня было любить. Я мучил ее. Теперь я стану совсем другим.  Надо постепенно свернуть свои отношения с Людой. Чтобы не причинить ей боль, скажу, что я не достоин ее, что она, красивая, утонченная женщина, заслуживает лучшей партии».


              Победа
      Прошло несколько дней. Толстов не подписывал нужный документ. Я заволновался. Я был уверен, что плетется новый заговор, готовится новый удар. Я готов был писать жалобу в министерство, заявление в суд. Паниковал, суетился. Прибежал к Петину, чтобы окончательно выяснить, какие намерения у проректора. Рассказал о своих намерениях. Он поморщился:
     - Не суетитесь.  Подпишет. Ему  нужна пауза. Он же не может сразу подписать.
      Я догадался, что Толстов стремится сохранить лицо. Я знал, что, несмотря на флегматичность, по натуре он страстный игрок. Говорили, что он, мастер игры в  покер, нередко в дружеских компаниях играл на деньги до утра. Теперь его самолюбие было задето. Он никак не мог смириться, что проиграл партию мне,  по его мнению, слабому игроку.  Медля с  подписанием, он, начальник и игрок, пытался  сохранить лицо. Это была дипломатия.
   Я ждал еще несколько дней. Действительно, 10 января Толстов подписал.
   
       До получения квартиры оставалось  семь дней. Как ни странно, последние дни были самыми мучительными. Если раньше от неприятных, тревожных мыслей меня отвлекала борьба, то теперь, когда баталии остались позади,  мною полностью овладел страх разоблачения. Я понимал, что если  в последний момент достоянием гласности станет тот факт, что  вместе с первой семьей семь лет назад я уже получал государственную квартиру, то  у администрации  появится  формальный предлог отказать мне в новой квартире. Я проклинал себя за  болтливость, хвастливость.  К счастью, о своем «благородном» поступке я рассказал только Паше Травкину. В молчании самого Паши я был уверен,  но я по-прежнему опасался, что его жена Марина не станет держать язык за зубами, если получит компрометирующую меня информацию. Во-первых, она боготворила Никитина. Во-вторых,  в то время они с Пашей и с сыном ютились в маленькой однокомнатной квартирке, и она могла позавидовать нам с Ксюшей. Все зависело от того, знает ли она о моем скелете в шкафу или нет. Я не решался  попросить ее не выдавать меня, боясь, что моя просьба  приведет к противоположному результату.
    Я злился на себя за то, что дал когда-то паспорт бывшей жене.
 Речь, которую я начал готовить для своей защиты, начиналась словами: «Слухи о моем благородстве сильно преувеличены». Но я понимал, что, если я потеряю свой главный козырь – законные основания,  то  никакие блестящие выступления мне уже не помогут.
 Каждый день ожидания казался вечностью.
     Слава богу, мина замедленного действия так и не взорвалась.
        Я до конца не верил, что получу квартиру. Но свершилось чудо.
 Семнадцатого января мне и Ксюше, которую я вызвал из Банчурска телеграммой, выдали ордер (мне одному его отказались отдавать).   
   Наша квартира была расположена  на шестом этаже.  Когда я засовывал ключ в замочную скважину, от волнения и от радости мои руки дрожали. Дверь открылась, и я переступил порог своего жилища.
    Торопливо начали осматривать  наше новое жилище. Узкий длинный коридор. Дверь напротив входа. Я открыл ее: миниатюрная комнатка.  Из нее выход на балкон. Пошел налево:  большая кухня. Двинулся по коридору в обратном направлении: сначала  - средних размеров спальня, дальше - довольно большая гостиная.   
 Война закончилась. Я одержал блестящую победу. Я был на седьмом небе от счастья.  Полученная квартира стала основным моим достижением в жизни.
      Бесспорно, в течение полутора месяцев я был пассионарием.  Факты моей борьбы за квартиру говорят о том, что  пассионарность зависит не от какой-то космической энергии,  а  от   желания индивида избавиться от рабского положения,  от его  стремления   к  самоутверждению.

 Празднование победы
      Полтора месяца я праздновал победу.  За это время я устроил пять вечеринок, на которых гуляли мои друзья и соратники по борьбе. Водка, вино и лимонад текли если не рекой, то  ручьем. Закуска  (жареная картошка, яичница, колбаса, селедка,  хлеб, апельсины, торт и прочая снедь) была в изобилии. По крайней мере, внимательный осмотр кабинета показал, что  никто из гостей не положил зубы на полку. Музыка (рок и попса) гремела на весь дом. Пластинки вращались одна за другой.  Проигрывателю пришлось немало потрудиться.   
   Я хорошо понимаю аборигенов Сибири, которые, убив медведя,  всем племенем в экстазе танцуют вокруг его  шкуры и головы.  Я хорошо понимаю своих родителей, которые, зарезав поросенка, приглашали всех соседей на гулянку и вместе с ними пили самогон,  ели жареную печенку с хлебом и горланили застольные песни.
    С одной стороны, празднества позволяют отблагодарить друзей за помощь.   С другой стороны,  они позволяют быть в центре внимания, усиливают  чувство собственной значимости,  дают возможность обычному человеку  почувствовать себя героем.
   Я старался, чтобы всем гостям было у меня хорошо. Особенно удались вторая и четвертая вечеринки.

    На второй были Маляевы, Лера, Лариса Беляева, Саня Макаров, Сережа Митич (Тоня, его гражданская жена, не смогла прийти).
 Мой друг Саня Макаров,   мужчина сорока одного года, с продолговатым лицом, усатый, с большой плешью,  на  празднике оказался случайно. Он приехал посмотреть квартиру и попал на пирушку.
      Он изумленно осмотрел квартиру:
 - Ну, Колян, ты превзошел мои ожидания,  - сказал он с восхищением. - Я думал, тебе дали однокомнатную, а у тебя трехкомнатная!
       Лариса положила глаз на Митича. Во время танца она прижималась к нему всем телом.  Несколько раз они уединялись на кухне. Но было видно, что Сережа держит ее на дистанции.
 Мы сидели за столом, пили водку, я наслаждался триумфом.
 - Меня на старшего проводили на Совете, - рассказывал Сережа. - Дворникова сказала, что администрация не могла помочь  Никитиным, видным специалистам,  получить квартиру. А Дворжецкий ей ответил: «Мария Петровна, да ведь жалобы не на вас пишут, а на нас. Куда не придем, нам говорят: «А! Знаем. Есть жалоба на вас». И жалобы составлены так юридически грамотно, что сделать что-либо невозможно.

     - Да, все эти заявления писал я сам, - проговорил я, распираемый гордостью. – Похвала из уст противника – высшая награда.
 - Когда ты напишешь нам документ?
 - Завтра напишу, - пообещал я.
   Митич хотел выйти из зала, но, потеряв равновесие,  рухнул на старый  стол, подаренный мне Пашей Травкиным и склеенный мною. Стол рассыпался на составные элементы.
     Лера  вешалась на шею всех мужчин. Мы с Макаровым пошли провожать ее. Спровоцированный ее вольным  поведением, Саня  с неожиданной смелостью сказал ей:
 - Я хочу тебя.
    Его фраза показалась мне неуместной.   
   - Милый ты мой человечек, - проворковала Лера.
 На этом их роман завершился, но после этого вечера она часто спрашивала меня  о моем друге.
    На четвертой вечеринке были Лариса Беляева, Лера, Ира Лунева, Ройтман,  Кожин и Драгунский.
 Лариса принесла книгу «Теория метафоры», которую она брала у меня.   
- Оставь у себя. Я тебе дарю эту книгу, - сказал я.
          - Нет, я не могу взять. Это слишком дорогой подарок, - возразила она.
        -  Твой подарок подороже. – Я окинул взором квартиру. -   Ради меня ты пошла против начальства.
       - Я бы поступила точно так же, если бы на твоем месте был другой человек.  Мне дорог принцип. Надоело чувствовать себя винтиком.
Ее признание меня разочаровало (всегда приятнее думать, что люди совершили благородный поступок ради тебя самого, а не ради принципа), но я все равно настоял, чтобы она оставила книгу у себя.
       Она, как и в прошлый раз,  была в ударе. Ее танец, построенный на импровизации, потряс меня своей пластикой и эротизмом. Она извивалась, как змея. «Уж если она танцует так… то какова она в постели, - подумал я.  –  Видимо, в сексе ей нет равных».
     Лера со всеми партнерами целовалась взасос (благо, что в комнате было темно).  Видимо, она, уверовала, что  целоваться с нею – большое удовольствие.
      Мне хотелось, чтобы всем было весело. Я объявил, что в ванной комнате  изнутри есть шпингалет, и желающие могут уединиться. Лера затащила в ванную Ройтмана, и они находились там с полчаса.  Меня волновала судьба раковины.  Я боялся, что в порыве бурной страсти они разобьют ее. Как только они вышли, я сразу заскочил в ванную и обследовал ее: слава богу, повреждений не обнаружилось.
        На следующий день   Лера уверила меня, что с Ройтманом они  только целовались.
     - Ты же понимаешь, Коля, это только игра. Я люблю одного человека – своего мужа. И ребенка я рожу только от него!
 
     Белокопытовы не могли ко мне прийти. Я купил бутылку вина и сам пошел к ним в гости, чтобы поблагодарить их за моральную поддержку. Мы выпили с Юрой вино, затем – литра два  рябиновки. Было очень весело. Когда я возвращался  домой, меня впервые в жизни шатало из стороны в сторону. Я добрался до своей квартиры,  разделся, свалился на постель и отключился. Проснулся утром: вся постель – простыня, одеяло - была залита  рвотной массой. Я был так пьян, что даже не проснулся, когда меня начало рвать. Я ужаснулся: у меня был шанс захлебнуться.  Мой триумф мог закончиться позорной  смертью. Но мне повезло. Я остался в живых.

     В мае  я устроил еще одну вечернику, на которую пригласил супругов Белокопытовых и члена профкома Галину Алексеевну, члена профкома, которая на последнем решающем заседании профкома голосовала за меня. Галине Алексеевне было лет пятьдесят, но она «молодилась»:  у нее были светлые  волосы, ярко-красные губы и черные брови, на ней была светлая блузка с украинским орнаментом.
     Она рассказала, как проходило заседание профкома, после того как меня удалили из кабинета. Решающую роль, по ее словам, сыграл Буриленко, предложивший тайное голосование.
    - Он молодец! – сказала она. – Многие были ему благодарны.
    Она  рассказала и о той важной роли, которую сыграл я сам. По ее мнению, моя речь была просто великолепна. Она пересказала содержание моего выступления – не  мне, конечно, а  Тане и Юре.
     Мы с Юрой пили водку, а женщины вино, и все сильно опьянели. Я взял баян, и застольные русские и украинские песни огласили весь дом. Перешли к танцам. Мой баян буквально надрывался в истеричном крике. Как чудно плясала Таня!  Наконец, обессиленная, она упала на пол и, лежа на полу, продолжала дрыгать ногами.
 - Как хорошо! Как хорошо! – время от времени повторяла Галина Алексеевна, подпрыгивая в такт музыке. – Не зря я за вас голосовала!

      Растроганный до глубины души, я произнес речь:
 -  Спасибо вам, Галина Алексеевна. Вы мой добрый ангел. Все люди, голосовавшие за меня, сильно рисковали. Они пошли против самой администрации. Можете всегда на меня рассчитывать. Обращайтесь, если вам понадобится моя помощь. Я никогда  вам не откажу.

       Когда они ушли, я подумал: «Какие они  замечательные - наши русские женщины».



 Люда

В начале января я  пригласил ее к себе в общежитие  и весело провел с нею время при выключенном свете. Я страстно целовал ее губы, шею, грудь, бедра... В тот вечер мы в первый раз занимались с  нею анальным сексом.  Возможно, она не стала бы возражать против полного слияния наших тел, но, помня о принесенной жертве,  я сам не хотел лишать ее «девственности», которой она так дорожила.   
В следующий раз она пришла ко мне 23 февраля,  в новую квартиру, чтобы поздравить с праздником. Она  принесла домашние блинчики и подарила  дезодорант. Сначала мы зашли на кухню и слегка перекусили. Блинчики, приготовленные ее мачехой, таяли во рту. Затем мы переместились в спальню, сбросили с себя одежду и завалились в постель.
В первый раз мы занялись оральным сексом. Но в святая святых девушки она не пускала.  Вбила себе в голову, что лишить девственности ее может только будущий муж.  Кроме того, она панически боялась забеременеть, а презервативы не внушали ей доверия.
   Ее ханжество вызывало у меня легкое презрение. Она не любила меня, но настаивала, чтобы я женился на ней. Она занималась с мужчинами петингом, а также  анальным и оральным сексом,  но в глазах будущего мужа намеревалась предстать в образе девственницы. Злые упреки лезли мне в голову, но я держал себя в руках.
- Колечка, поцелуй мне ушко, - прошептала она. – Пожалуйста.
Меня захлестнуло раздражение, но я подавил его и  выполнил ее просьбу.
- Колечка, поцелуй мне шейку, - прошептала она жалобно.
Если слово «ушко» было мне всего лишь неприятно, то  слово «шейка»  вызвало у меня тошнотворную реакцию. От него веяло мещанством, пошлостью.  Но я подчинился требованию и поцеловал  «шейку».
- Еще, пожалуйста, еще. Ах, ах!
После каждого прикосновения она издавала стон. Все ее тело представляло собой сплошную эрогенную зону.
Я решил позабавиться. Мои губы  внезапно прикасались к ее шее,  в ответ раздавался стон.  Если я целовал ее в тот момент, когда она что-либо говорила,  она вскрикивала, но потом как ни в чем не бывало продолжала монолог.
Ее фигура поражала своим совершенством, лицо было обычным, характер скверным, душа   эгоистичной.   
После этой встречи я решил порвать с нею отношения.
Прошла неделя, две, а я все никак не мог собраться с духом и позвонить, чтобы сообщить о своем решении.   
Недели через три  ее красное пальто мелькнуло возле кинотеатра «Победа». Она меня не заметила, а я ее не окликнул.
         

Эльвира
В конце февраля я возвращался домой. Идя по улице, застроенной  одноэтажными домами,  я увидел впереди себя невысокую женщину в синей куртке, похожей на Эльвиру, бывшую соседку по общежитию, с которой когда-то я так и не решился   сблизиться. «Неужели это она», - подумал я и прибавил ходу.
Расстояние между нами сокращалось, но догнать ее мне не удалось, она скрылась за углом моего дома. Я решил, что эта женщина не Эльвира, но когда поднялся на шестой этаж, возле   двери своей квартиры увидел ее.
Когда я получил квартиру, я пригласил ее на новоселье, даже дал адрес, но я  не надеялся, что она придет. Ее визит стал для меня сюрпризом.
- Так это все-таки была ты! – удивленно воскликнул я.
Мы прошли в квартиру.
- У меня к вам просьба, - сказала она своим низким голосом. – Не продадите ли мне счетчик?
Она знала, что у меня в общежитии был собственный счетчик, который я забрал с собой.
- Нет, к сожалению, не могу, - сказал я. - Нам счетчики не поставили. Говорят, у них нет. Придется самим ставить.
Бутылка вина у меня была припасена. Я быстро приготовил закуску. Мы выпили. «Уж теперь-то я тебя не отпущу», - думал я.
Я не знал, как начать приступ.  Я поставил пластинку на проигрыватель.  Зазвучала медленная музыка. Я пригласил ее на танец. Мы танцевали, плотно прижавшись друг к другу.  Сначала мои губы осторожно прикасались к ее щеке, шее. Она не протестовала, не отталкивала, и с каждой минутой мои поцелуи становились все более страстными и жгучими. Наконец, я усадил ее на кровать и начал снимать с нее одежду.
- Мне нельзя, - сказала она. – У меня месячные.
- Хорошо. Не буду. Мы просто полежим.
Сам я разоблачился полностью, а она осталась в трусиках. Впервые я мог видеть ее почти обнаженной. Она была неплохо сложена: тонкая талия, в меру широкий таз, средних размеров грудь.
Я прижался к ней, поцеловал в губы, в грудь, погладил ее жесткие волосы.
Я не мог соединиться с нею,  пришлось прибегнуть к петингу. 
Проводил ее до остановки. Мы договорились о следующей встрече.
Она пришла ко мне через три дня и сразу предупредила:
- Давай, как в прошлый раз. Я поначалу боюсь.
Я обрадовался. Мне самому спокойнее, когда мне не надо проявлять чудеса сексуальности.
Я снял с нее трусики, и чтобы возбудить, сначала поцеловал ее соски,  а затем  ввел палец…    
- Не так! Не так! – грубо крикнула она.  Ее крик шокировал меня, и я рефлекторно отдернул руку.
Она сразу потребовала, чтобы я надел презерватив.  Я безропотно подчинился ей: постель – это королевство женщины, и ее требование – закон. Когда мы соединились, она учащенно задышала. 
В этот же день она заявила, что не может долго говорить на одну и ту же тему, и тут же продемонстрировала свою уникальную психологическую черту. Стоило мне начать о чем-либо говорить, она прерывала меня словами: «Давай о чем-нибудь другом». Другую тему она, разумеется, не предлагала. Я сам находил другой предмет для разговора, но она снова прерывала: «Давай о чем-нибудь другом». Мои усилия заинтересовать ее  беседой были бесплодными.
На следующий день возле кровати я обнаружил большие красивые клипсы. Один из них был раздавлен (видимо, я наступил на него). Я догадался, что это украшение Эльвиры.
Она пришла седьмого марта – накануне женского праздника. Увидев свой покалеченный клипс, она закатила настоящую истерику, обвинив меня в неосторожности.
Я был обескуражен ее поведением. Мы легли в постель, но она уже не вдохновляла меня. Она словно поблекла, подурнела. Меня отталкивало ее грубоватое плоское лицо с широкими скулами, конопатые ноги и живот,  козьи глаза. С большим трудом выполнив долг любовника, я лежал рядом с нею в мрачном расположении духа.
- Из-за постели я всегда попадаю в такие истории, - рассказывала она. -  Когда-то потеряла золотую сережку. Но он знал меня и принес ее на работу.
«Может, она шлюха, - думал я. - Сколько у нее мужчин? От  нее можно подхватить что угодно. Ради красивой женщины еще стоит рисковать. Но стоит ли рисковать ради этой козы?»
Теперь она вызывала у меня стойкую неприязнь. Я говорил с нею холодным, полуофициальным тоном.  Когда, пробираясь к выходу,  мы шли по темной лестнице нашего дома, я даже руки ей не подал – не смог преодолеть внутреннего психологического барьера.
- Я невыносима? – проговорила она в форме полувопроса, полуутверждения, когда мы вышли на улицу.
Возможно, она надеялась, что я опровергну ее. Но мне не хотелось врать.
- Да, общаться с тобой трудновато, - согласился я. – В чем я виноват? Подумай сама. Я же не знал о существовании твоих клипсов. Правда, я видел их у тебя на  ушах, а потом они исчезли, но куда – мне было неизвестно. Подумал: в сумочку. Лишь на следующий день  обнаружил их, когда мыл пол. Что я мог поделать?
- Я сама виновата, конечно, - смягчилась она. – Я на себя злюсь. Мне нравились эти клипсы.
Она, конечно, надеялась, что я компенсирую ей убытки, но ее надеждам не суждено было сбыться. Во-первых, у меня не было денег (почти всю зарплату я тратил на благоустройство квартиры). Во-вторых,  она меня не вдохновляла на расходы.
Решил больше не встречаться с нею и  не пригласил ее, когда она уходила.
Был уверен, что никогда не захочу больше ее видеть. Но вскоре у меня начались трудные времена.  Еще до сближения с Эльвирой  я порвал с Людмилой. Катя оставалась за пределами моего мира.  Я оказался в полном одиночестве и пожалел, что так легкомысленно порвал с Эльвирой. Я надеялся на случайную встречу с нею, но она не попадалась мне на глаза. Один раз я даже пошел к ней в общежитие. «Эльвиры Сергеевны дома нет», - сказала вахтерша. «Видно, не судьба», - подумал я с сожалением и одновременно с облегчением. Ее можно было без труда найти в институте, но что-то меня останавливало. Во мне еще теплилась надежда сблизиться с женщиной поумнее, поинтеллигентнее, подушевнее, чем Эльвира.  Но такая женщина не попадалась, и желание возобновить отношения с моей бывшей пассией усиливалось.

                Катя
В середине  марта я шел  из института домой.  На тротуарах таял снег. Дойдя до перекрестка,  я увидел на противоположной стороне улицы Катю. Она была в сиреневом пальто и платке. К моей радости, ничто в моей душе не дрогнуло, не шевельнулось.  Но от скуки мне захотелось обменяться с нею парой фраз. Я притормозил. Она перешла дорогу, увидела меня, тоже остановилась.
- А ты опять похорошела, - сказал я.
- А разве я дурнела? – удивилась она.
- Зимой ты выглядела хуже.
- Ничего, вот в апреле я еще лучше стану. Красивой буду! – проговорила она убежденно.
В моей душе затеплилось чувство.
- А где Сережа? – поинтересовался я.
- В санатории.
- Как живешь?  Скучаешь?
- Скучаю.
- По  ком?
- Обо всех понемножку.
- Значит, и обо мне. Это радует. Приходи в гости, - предложил я. – Ты ведь еще не видела мою квартиру.
- Сейчас ты далеко живешь. Не то, что раньше, по соседству. Мне говорили, в районе цементного завода.
- Нет, в районе  «Родины».
- А мне говорили возле цементного.
- Это я сам слухи распустил, чтобы не завидовали. Ну ладно, раз отказываешься…
Она усмехнулась:
- Я еще ничего не сказала, а ты уже…
- А я  подумал, что ты отказалась…
Она сказала, что очень спешит, что ей надо бежать.
- Мы еще встретимся, - утешила она меня.
- Наши встречи до обидного случайны, - процитировал я отрывок  из  популярной  когда-то песни.
Моя незатейливая шутка была вознаграждена ее милой улыбкой. Она двинулась в сторону общежития. Ее сиреневое пальто стремительно удалялось от меня.
«Хорошо, что она не согласилась прийти, - подумал я.-  Общение  с нею -  это своего рода онанизм».
Я  решил окончательно порвать с нею  отношения. Но прошло недели две, и мои намерения изменились. Когда я зашел на ФОП,  она сидела за рабочим столом. Кроме нее, в кабинете была девушка-лаборантка.
- Катя, можно тебя на минуту, - сказал я.
Она улыбнулась, подошла ко мне, ее пальцы взяли пуговицу моего плаща, стали ее теребить. Милая улыбка не сходила с ее лица. «Это хороший признак, - подумал я, - признак благосклонности».
- Что же вы ко мне не подходите? – спросил я. – Мы же договаривались встретиться у меня после весенней сессии.
- Я только что приехала. У родителей была.
- Привезла … мальчика?  – В тот момент  имя ее сына выскочило у меня из головы.
- Привезла и отвезла.
- Значит, ты сейчас одна. Когда придете?
Она не успела ответить. Девушка позвала ее к телефону. Катя извинилась – тоном, мимикой - и отошла от меня.
- Когда мы пойдем к Николаю Сергеевичу? – громко проговорила она в трубку. – На кафедру.
Про кафедру она добавила, чтобы ввести в заблуждение лаборантку.
- Это Света звонит? – поинтересовался я.
- Да. А когда лучше вам?
- Давайте в пятницу. Часа в четыре или в пять.
- Приходи ко мне в четыре, - проговорила Катя в трубку, а затем, повернув голову в мою сторону, сказала: - Света вам привет передает. Целует.
Душа моя оттаяла.
- О! – радостно воскликнул я. – Свете тоже передайте привет. Скажите, что  я тоже  ее целую.
Но о моем виртуальном поцелуе Катя ничего не сказала. «Неужели она сама собирается лечь со мной в постель?», - радостно подумал я.
Она положила трубку, вернулась ко мне.
- А спиртного у нас нет. Сейчас со спиртным трудно, - предупредила  она.
- Знаю. У меня есть.
- Мы еды принесем.
- Не возражаю. Я тоже что-нибудь приготовлю.
Окрыленный, я полетел в свой  кабинет и от лаборантки узнал, что на следующий день назначено заседание кафедры. Ситуация осложнилась. Я понимал, что вряд ли теперь мне удастся попасть домой к пяти часам.
Вечером у меня разыгралась фантазия:  я занимался  сексом   одновременно и  с  Катей, и Светой.
Мы разместились на полу, на матрасе.  Обе женщины стонали от наслаждения. «Ты чудо, Коля!» - кричали они. Вдохновленный похвалой, я  очень долго  соединялся то с одной, то с другой. Обе женщины испытали сильнейший оргазм.
Утром следующего дня я  пополнил запасы продуктов: купил картошки, яиц, фруктов.
Зная, что женщины любят прихорашиваться, я зашел в центральный универмаг города, чтобы купить зеркало. К сожалению, отдел с зеркалами был закрыт, и я покинул магазин  с пустыми руками, отчетливо осознавая,  что теперь мне не избежать критики со стороны Кати.

Заседание кафедры

Заседание кафедры было назначено на  14.00. Я рассчитывал, что оно закончится часа через два, и к пяти часам я успею попасть домой, чтобы встретить гостей. Но когда я познакомился с  повесткой, меня охватило беспокойство: одним из вопросов  значился отчет Драгунского  о педпрактике. Его нудные выступления всегда затягивались на час, полтора.    Значит, у меня был шанс  опоздать.   
Как всегда, мы разместились в небольшой аудитории № 350.
   Сначала обсуждали лекцию Ларисы Беловой, посвященную  лексике ограниченного употребления.  Выступили официальные рецензенты - Гордышева, Суворова.  Я не удержался и тоже высказал свои соображения. Завязалась дискуссия, пустая, бесплодная. Я мысленно бичевал себя за то, что сам дал ей толчок.   
Время шло неумолимо. Когда очередь дошла до отчета Драгунского, было уже три часа.
Он занял место за трибуной.
- Константин! Просьба. Покороче! Минут десять. Ладно? - шепотом прокричал я оратору.
Драгунский понимающе кивнул головой, но на лице его блуждала ироническая, виноватая  улыбка, означавшая: «Я бы рад, но ты ведь меня знаешь».
- Я не подготовил отчет в письменном виде. Я так расскажу, - начал он.
- Так нельзя, Костя,  -  с напускной строгостью проговорила  Суворова. –  Вы знаете, что необходим письменный отчет.
Драгунский виновато улыбнулся. На него нельзя было  сердиться.
Потекла  вялая монотонная речь. Как всегда, он был недоволен студентами, преподавателями, собой.
Прошло десять, двадцать, тридцать минут, а Драгунский говорил, говорил. Его речь не имела каркаса, скелета, не имела идеи. Бесформенная словесная масса проникала в уши,  парализовала мозг, сознание. Аудитория впала в оцепенение. Мои нервы накалялись с каждой минутой. «Неужели ты не понимаешь, что тебя никто не слушает? – думал я. – Что ж ты людей мучишь? Зануда!»
Меня обуревали противоречивые, амбивалентные чувства:   с одной стороны, - ненависть к Драгунскому, с другой стороны, -  угрызения совести, вызванные тем, что я ненавижу хорошего порядочного человека, который помог мне перевезти вещи из общежития в новую квартиру, который вступился за меня на одной из кафедр, когда Суворова облила меня грязью.
Но когда время выступления превысило сорок минут, угрызения совести прекратились, осталась одна ненависть. Мне хотелось вскочить и ударить Драгунского  по голове, чтобы он замолчал если не навсегда, то надолго.
Я переглядывался с Лерой, с Валей Беловой, корчил гримасы отвращения, давая понять, что меня замучил оратор.
Наконец, он остановился.
- У вас все, Константин? – спросила Суворова.- Вопросы к Константину есть?
Я прижал указательный палец к губам,  подавая  сигнал, чтобы никто не задавал вопросы. Мои  телодвижения заметила Суворова.
- Ну хватит вам! - взревела она, шокированная моим поведением.
Слащавая маска  соскочила с ее лица. Широкое, квадратное лицо, слегка отвислые щеки,   приплюснутый  нос, широкая выступающая нижняя челюсть придавали ей поразительное, пугающее сходство с бульдогом.  (По характеру она тоже  бульдог. У нее мертвая хватка.   Уж если она в кого вцепится, то не отпустит, пока не загрызет насмерть).
Из моих уст вырвалась гневная, почти злобная фраза:
- У меня дела дома срочные. Нужно же регламент устанавливать!  Даже при защите диссертации выступающему дается только пятнадцать минут.
Это был нервный срыв. Из-за своего взрывного характера мне немало доставалось в жизни. Особенно тяжело было в армии. Порой надо бы промолчать, стерпеть, но мои нервы не выдерживают, и я произношу желчные, злые слова и наживаю себе врагов, которые потом мстят мне, делают  пакости.
- Вы и на конференции вчера не были! - проговорила Суворова гневно.
- У меня была третья пара. Я предупреждал вышестоящие инстанции.
Не помню, задавал ли кто-нибудь вопросы Драгунскому, но после нашей перепалки с заведующей он еще говорил минут десять. Что за человек!
Часы показывали 16. 20, а повестка была далеко не исчерпана, предстояло обсудить еще несколько вопросов.
- Лера, пожалуйста, покороче, - попросил я Курганскую, которая с кипой книг по специальности вышла к доске, чтобы рассказать о новых поступлениях в институтскую библиотеку.
Без двадцати пять я взял портфель, подошел к Суворовой.
- Отпустите меня, пожалуйста, - сказал я. – Мне срочно нужно.
- Мы уже заканчиваем.
- Можно уйти?
- Идите, - хмуро буркнула заведующая.
- Спасибо.
Я бесшумно  вышел из аудитории.

                Подруги

Я  зашел в кабинет, оделся   и направился к выходу. На первом этаже я встретил Катю. У меня камень с души упал: теперь успею.
- Я сбежал с заседания кафедры, - сказал я Кате, чтобы она не подумала, что я забыл о нашей встрече. – Они еще продолжают заседать.
- Вы придете? - Тоном, мимикой я выразил недоумение и возмущение: уже скоро пять часов, а она еще в институте.
- Да, сейчас отправляемся. Ты нигде не задержишься?
- Нет, разве что в магазин зайду.
- Ну, смотри, мы выходим.
По дороге домой я заскочил в «Зарю», но ничего не купил: в кассы тянулись длинные очереди.
  Придя домой,  я в спешном порядке навел порядок в квартире. Когда я приступил к приготовлению жареной картошки – моего коронного блюда, раздался звонок. Я открыл дверь.
В коридор вошли Катя и Света. Улыбка Кати осветила мое жилище. Обе женщины были празднично одеты.  Декольтированное платье Кати позволяло  любоваться ее нежной шеей и упругой девичьей грудью. Сиреневое платье Светы  подчеркивало ее стройность.   К сожалению, ее  выпирающие зубы и ее увесистый нос подействовали на меня отталкивающе. От оргии пришлось отказаться.
Гости в первую очередь осмотрели квартиру.
- Хорошая квартира, - говорила Катя. – Большая. А мне говорили, что маленькая…
- И кухня большая, - вторила Света.
Мою грудь распирала гордость. Мне захотелось закричать: «Это я! Я! Я!»
- А ты говорила, что мне не дадут. -  Мои были адресованы Кате.
- Тебе за грехи могли не дать, - сказала она.
- За какие грехи? Мои грехи настолько ничтожны, что меня можно считать безгрешным.
Катя выложила из сумки продукты – сало, курятину, сдобные булочки и бутылку вина (тайфи).
Мне стало не по себе:  я почувствовал, что слишком  плохо подготовился к встрече.
- Зачем вино?!  –  произнес я в смущении. -  Мы же договорились, что спиртное мое. Ты же говорила, что у тебя вина нет.
- Я тебя испытывала.

Я попытался убедить их забрать бутылку, предлагал пить мое вино,  но   Катя наотрез отказалась. Я был расстроен.
- Ничего,  в другой раз выпьем. У тебя, - утешила меня Катя.
Я знал, что у Светы есть ребенок. Я боялся, что материнские обязанности заставят ее  слишком рано покинуть нашу компанию.
- У вас много времени?
-  Мало. Часа полтора.
Я огорчился. Мне хотелось повеселиться. Пусть не оргия, но можно было потанцевать, попрыгать под музыку.
- Куда ты спешишь? – спросил я у Кати. – Еще к кому-нибудь в гости?
- Нет, у меня Сережа.
- Так ты ж говорила, что отвезла его.
- Отвезла и привезла.
- А где он сейчас?
- Я отвела его часа на два … - она назвала какое-то женское имя.
- Жаль.
- Ничего, в другой раз встретимся, - утешила Катя – Я скоро отвезу Сережу.
Ее обещание немного меня утешило.
Я принялся чистить картошку, но Света отобрала у меня нож и начистила полкастрюли. Я взялся жарить картошку, но Катя перехватила инициативу: она усилила пламя, чтобы картошка получилась поджаристей.
- Если хочешь, кури, - предложил я Кате.
- А у тебя есть?
- Нет.
- Я же тебе говорила, что должен иметь настоящий мужчина: сигареты, шоколадку.
- Знаю, знаю, - прервал я женщину. – Но я не претендую на роль настоящего мужчины.
К счастью, сигареты были у Светы.
Гостьи курили,  стряхивая пепел в рюмку, которую я предложил им вместо пепельницы. Кухню заполнил густой синеватый дым, но женщины не пожелали, чтобы я открыл форточку. Выкурив по сигаретке, они сервировали стол. Такого обилия блюд у меня не было даже на новоселье. На столе  громоздились и  розовая поджаристая картошка, и колбаса, и курятина, и свиное сало, порезанное мелкими ломтиками, и соленые огурцы, и варенье из смородины, и, наконец, хлеб.
Я откупорил вино, разлил по рюмкам и предоставил себе слово:
- Я знаю, за что вы хотите выпить, - начал я. –  За квартиру я пью уже три месяца. Этот тост мне поднадоел. У меня другой тост. Я предлагаю выпить за вас, мои милые, очаровательные гостьи, мои добрые друзья!
Вино быстро растеклось по всему телу.
- Вкусное вино, - сказал я. – Давно не пил с таким наслаждением.
Мы закусывали. Пища таяла во рту. Меня захлестнула эмоция.
- Вы знаете, почему я никогда не эмигрирую из нашей страны? – спросил я с воодушевлением.
Гостьи не знали. Тогда я продолжил:
- Из-за русских женщин. Ну скажите, какая американка принесла бы и выпить, и закусить? Какая американка? Ей самой подавай. А вы… вы русские женщины – чудо!
- Мы же знали, что идем не к американцу, - пошутила склонная к иронии Катя.
- Не надо. Не надо портить впечатление. Не надо добавлять ложку дегтя в бочку меда, - взмолился я с пародийным отчаянием.
Женщины, особенно Света, были в какой-то степени закрепощены. Чтобы снять напряжение, скованность,  я не стал делать большую паузу между тостами, налил рюмки.  Выпили. Света сделала глоток. Катя выпила чуть больше.
- «Русские женщины», - саркастически проговорила Катя. – Взять наших студенток с иняза. Смотреть на них стыдно. Немцы приехали. Так они просто клянчат у них сувениры. «Дайте, дайте». Им дают. Дают дорогие вещи, бижутерию… Я считаю, что лучше переспать, чем попрошайничать.
- Конечно, - согласился я. –  Достоинство превыше всего. Достоинство выше девичьей чести.
Моя ирония была настолько тонкой, что ее не почувствовали ни Катя, ни Света.
Я побаивался, что рано или поздно возникнет неловкое молчание: все-таки общих тем у нас было немного, и взгляд на мир был разный,  мои  мысли, мои книжные фразы могли ввести моих гостей, особенно Свету, в смущение. Чтобы не дать разговору угаснуть, я решил в юмористическом ключе рассказать, как меня преследует Суворова.
- Не надо об институте, - прервала меня Катя. – Мне противно. Давай лучше поговорим о чем-нибудь другом.
- А о чем тогда говорить? –  проговорил  я, задетый за живое (не люблю, когда меня перебивают). – Я думал вам интересно узнать, как живут преподаватели.
- Нет, я ненавижу институт. Это гадюшник! – процедила  она с неожиданной ненавистью. – Гадюшник!
В глубине души я разделял ее мнение о нашем институте, но меня всегда коробили противоречия между взглядами и поступками людей.
- Гадюшник… Ненавидишь… Сказал бы я тебе… - проговорил я сардонически.
- Ну, скажи.
- Если ты ненавидишь институт, факультет, то зачем ты здесь работаешь, учишься? Училась бы там, где интересно.
- Меня заставили учиться. Дворжецкая сказала: «Если хочешь у нас преподавать танцы, то поступай учиться. Нужен диплом о высшем образовании. Я и поступила.
-  Ради диплома можно было поступить в другой вуз. Тогда бы тебе легче было учиться. Не надо было бы унижаться.
- У нас нет культурных преподавателей, - проговорила Катя, оставив без внимания мою последнюю фразу.
- А  Петрухина?
- Нет, не люблю. Что-то наигранное, фальшивое.
В глубине души я согласился с нею. В который раз меня поразила ее проницательность, природный ум.
- Я знаю только одну преподавательницу, которая была действительно культурным человеком. Это Франк. Она преподавала  нам хореографию. Всегда была вежлива, корректна.
Катя в очередной раз подвергла резкой критике школьную систему образования.
- А во всем институт виноват. Брак гонит. Готовит плохих учителей, - говорила она воинственно, возмущенно.
Женщины заговорили о своих детях.  Катя же с восторгом рассказывала о Сереже.
- Когда он приехал из санатория, я ему говорю: «Скажи, какие дурные слова ты там слышал. Я не буду ругать. «Ой, да много: «дурак», «пидарак» - Катя воспроизвела детскую интонацию.
Бутылка опустела. Мы перешли в спальню, поближе к музыке. Дым сигареты стал заполнять и эту комнату.
- Кури, кури, - сказал я Кате. – Ты единственная, кому я разрешаю курить в этой комнате. Это твоя привилегия.
Я поставил пластинку. Комнату заполнил  огрубевший голос Аллы Пугачевой. Было еще слишком светло, и танцевать не хотелось. Мы посидели еще минут двадцать.
- Пора, уже полвосьмого. Сережу надо забирать, - сказала Катя.
Мы договорились встретиться в следующую субботу.
Я проводил женщин до лифта. Пародируя джентльмена, я взял руку Кати и приблизил ее к своим губам, но не поцеловал, а лишь сымитировал поцелуй,  чмокнув губами в воздухе.
- Что это ты так целуешь плохо? – пожурила меня Катя.
Я снова взял ее руку и нежно поцеловал. Затем мои губы прикоснулись к руке Светы.

Таня Рощина

Через два месяца после нашего похода на «Миранду» я встретил  ее в столовой  и пригласил ее в гости посмотреть новую квартиру.
- Нет, - решительно сказала она. – Не хочу быть одной из многих, одной из толпы.
- О чем ты? – удивился я.
- Будто сам не знаешь?
- Не знаю.
- Хорошо скажу, если хочешь.
В очереди было много знакомых, и я замял разговор. Когда мы  сели за стол и остались одни, я вернулся к затронутой теме:
- Что ты имела в виду?
- Я не хочу об этом…
- Мне даже интересно, почему ты сказала «одной из толпы».
- Неужели непонятно? У тебя есть женщина.
- Откуда ты взяла?
- Мне сказали…
- Кто?
- Неужели ты думаешь, я скажу тебе, от кого услышала?
- Это все неправда. У меня никого нет.
Я хотел добавить: «Сейчас нет», но из осторожности не стал уточнять.
- Это клевета. Ложные слухи, - продолжал я.
- Ладно, не будем об этом… Меня это не интересует.
- Приходи в гости.
- В качестве кого? – спросила она ядовитым тоном.
- Ну хотя бы в качестве друга…
- Не верю я, что между мужчиной и женщиной могут быть дружеские отношения.
- Неужели тебе не бывает скучно? Неужели у тебя нет потребности в общении?
- Бывает.
- И у меня бывает.
- Тебе Ксению надо выписывать. Или она даже в квартиру ехать не хочет?
Я неопределенно пожал плечами.
- Или ты сам не хочешь, чтобы она возвращалась?
- Да и сам, может быть…
- Я понимаю. Я знаю, как ты женился.
- Не по любви…
- Да, это было ясно. Тебе жена нужна. Или с Ксенией жить, или разводиться…
- Может, ты права. Нужна определенность. Так, как я живу, жить нельзя. Но давно ли я был холостяком? Женился – и что в результате?  Где гарантия того, что следующая жена будет лучше? А у тебя как?
- Меняем квартиру.
- Развелись? –  спросил я с удивлением.
- Нет еще. Только подали документы. Еще не прошло трех месяцев.
Я еще раз предложил ей прийти ко мне в гости.
- Нет. Я на это не пойду! Сейчас я злая стала, меня очень любить надо, чтобы я стала другой.
Я внимательно посмотрел на нее: действительно, ее лицо было обезображено злобой. Мне стало неловко. Нервная,  взвинченная,  мрачная, она не притягивала к себе, не влекла. Мы, мужчины,  любим веселых жизнерадостных женщин.
Трапеза давно завершилась, но  мы продолжали говорить.  Я почувствовал утомление, но встать из-за стола первым мне мешали правила приличия.
- Может, все-таки придешь?  Пусть не сейчас, а когда настроение другое будет… - предложил я без всякой надежды на положительный ответ.
- Не знаю. Я сейчас непредсказуемая, - сказала она взвинченным тоном.
- Давай я тебе адрес дам. Как настроение изменится, приходи.
- Не нужен мне твой адрес. Неужели ты думаешь, что я приду к тебе одна?
- А почему бы не прийти?
- Хотя бы потому, что у тебя может оказаться женщина! –  проговорила она с раздражением.
- Не окажется. Если я буду знать, что ты придешь, я  буду тебя ждать... Но  тебе, наверно, детей не с кем оставить.
- Он иногда меня отпускает, - сказала она, имея в виду мужа. – Но его надо за неделю предупредить.
- Вот и предупреди сегодня, а придешь через неделю.
- Нет!
На следующий день я снова увидел ее в столовой.  В красивом красном свитере, с новой прической она сидела за столом вдалеке от меня в компании  неряшливо одетой женщины лет пятидесяти, тоже библиотекарши. Таня увидела меня, и мы поздоровались кивком головы. Мне не хотелось напрягаться, я пообедал в одиночестве. Покончив с едой,  я понес пустую посуду на ленту  и  неожиданно столкнулся с Таней.   
- Сегодня у тебя красивый свитер, - сказал я.
  - Это я сама вязала, - похвасталась она.
- Неужели? – изумился я. – А связан профессионально.
- Я и второй связала. Но он мне не понравился. Я распустила. Не знаю, что теперь делать с шерстью, что связать.
Мы вышли из столовой, поднялись на второй этаж. Навстречу шла Добродомова  с копной каштановых волос на голове.  Когда она увидела нас вдвоем, на лице ее вспыхнуло выражение изумления.  Краска смущения залила лицо моей спутницы. Мне тоже была неприятна эта встреча. «Пойдут слухи по институту, - подумал я. – Подумают, что я изменяю жене с Таней. А это не так».
Я не стал провожать ее до конца коридора, как в прошлый раз. Смущенные, мы поспешили разойтись в разные стороны.
Я увидел ее через месяц.   От общих знакомых  я знал, что  официальный развод ее и Рощина уже состоялся. Я подошел к ней и предложил составить компанию.
- А ты куда? Вниз? – спросила она. - Пойдем. Мне к четырем в детский сад. За Володей. Надо скоротать время, - сказала Таня.
  В очках, с короткой стрижкой, она напоминала студентку-старшекурсницу.
Мы пошли с  нею в центр через парк. Я сразу взял быка за рога. Чтобы изучить объект исследования,  нам, психологам, нередко приходится нарушать правила приличия, порой приходится задавать собеседникам  неприятные вопросы.
- Слышал я, что у вас все закончилось, - сказал я.
Она сразу поняла, о чем речь.
- Так ты уже знаешь? Да, все… - проговорила она и тут же перевела разговор на другую тему.
- А у тебя как с женой?
- Все по-прежнему.
- Не наладилось?
- Нет. Наверно, это невозможно.
- Почему?
- Психологическая несовместимость.
- Ну и что будете делать?
- Мы еще не решали. Мы не говорим о таких вещах. А как у вас с обменом?
- Не получается.
- Конечно, вашу квартиру трудно обменять.
- Пусть бы уж женился поскорее. – Она имела в виду бывшего мужа.
- Тогда б, он, может, оставил тебе квартиру?
- Да нет, не в этом дело. Мне было бы интересно посмотреть, как они будут жить. Он же ничего не делал по дому. Ничего!
Она с возмущением рассказала, как она одна воспитывала одна детей, а Паша ходил по киноклубам, имел любовниц.
- Мне надо было раньше сделать вывод, - говорила она со злостью.
- До рождения Володи? – уточнил я.
- Володя – мой сын. Я не могу без него теперь. Но как мне жить одной с двумя детьми? Мне надо было разводиться еще тогда, когда он с лаборанткой спал – с бывшей женой Карабанова.
«Значит,  знала! - с удивлением подумал я. – Значит,  верны слухи, что она увезла  Пашу на несколько лет в деревню, чтобы спасти брак».
Книжный магазин оказался закрытым, и мы пошли дальше.
- Я психолог, - заговорила она горячо, - я знаю, я могу предвидеть, что будет у него дальше. Не пойдет она за него…
Я знал, что она имела в виду Свету Березину, пассию Паши.
- Что она, дура? – продолжала она. -  Он будет всю жизнь платить алименты - тридцать пять процентов. Ну разница в возрасте – это ладно. Десять лет – это пустяк. Но он же…  Лет через десять его второй удар хватит – и все. Будет тазик подставлять…
Необходимо сделать исторический  комментарий: за два года до нашего разговора с Таней у Паши был инсульт. В его голове лопнул какой-то сосудик, и Паша сутки находился в коме. Потом сознание вернулось к нему, но две недели он не вставал с постели. Татьяна не отходила от него ни на шаг. Когда я зашел к нему в палату, она кормила его блинчиками.
- Да, ты, действительно, тонкий психолог, - сказал я Тане. – Я и сам об этом думал.  Замуж она, может, и выйдет за него, но будут ли они счастливы в браке, я не уверен. Я знал одну женщину, даже танцевал с нею. Она в девятнадцать лет вышла замуж за офицера в отставке, «афганца». Она отбила его у жены и детей, а он оказался инвалидом, его позвоночник его был поврежден в бою. Она родила сына, а мужа парализовало. Она, бедняга, лет пять-шесть ухаживала за ним как нянька, а он кричал от боли, ревновал. Когда он умер, их сыну было уже одиннадцать лет. После смерти мужа она просветлела, помолодела вся.
- И меня что ждет, я знаю, - продолжала Таня.
- Что же?
Она умолкла, задумалась.
- Трудно сказать.  О себе трудно говорить.
- Ну не надо, - сжалился я.
- Ну ладно, скажу. Мне нелегко устроить свою судьбу. Одиноких женщин много, а у меня двое детей. И все же… Моя жизнь начнется года через два. Когда Володя  подрастет, пойдет в школу, я стану свободнее… Я найду себе спонсора. А потом, может, и любимого человека.
- Он еще пожалеет лет через десять. – В ее голосе послышались злобные нотки. – Лет через десять дети от него отвернутся. Дочь уже сказала, что папу никогда не простит.
Деликатность требовала сделать вид,  что я соглашаюсь с нею, но любовь к истине оказалась сильнее.
- Ты тонкий психолог, но тут тебе изменило психологическое чутье. Ты выдаешь желаемое за действительное. На самом деле,  вряд ли Паша о чем-либо  пожалеет через десять лет, - возразил я. -   Мы, мужчины, страдаем только по маленьким детям. Когда они подрастают, боль стихает. Я по себе сужу. Например, сейчас моему сыну тринадцать лет. У него свой мир, своя жизнь. Он редко ко мне приходит. Между нами произошло отчуждение. Но я не испытываю нравственных мучений оттого, что  безразличен ему.   
Она снова и снова возвращалась к теме бывшего мужа и его любовницы. Из уст ее вырвалась злая  презрительная фраза:   
- Да она выше его на голову. Это просто смешно!
Затем она со злостью заговорила о Ксюше:   
- Получила то, что хотела. Видно было, что она не собирается с тобой жить. Другие радуются в день свадьбы, а она…
Я вспомнил, что и Ксюша отзывалась о Тане критично. Когда зимой я сообщил  ей, что Паша имеет любовницу, она сказала  убежденно:
- Он прав.
- Почему? – удивился я.
- Она себя запустила. Неинтересна.
Почему она считает Таню неинтересной, она отказалась объяснять. Как будто сама она интересна.
Мы дошли до парка «Победы», до речки. Тане пора было возвращаться назад, и мы двинулись в обратном направлении.
Когда мы шли по центральной площади, я показал рукой в сторону своего дома:
-  Я живу там. Приходи  в гости.
- Не знаю…
   
Я встретил  ее возле «Луча» через неделю. Она была в кожаном пальто, в меховой шапке.  Ее светло-голубые глаза через очки смотрели на меня с интересом и симпатией. Она мне  нравилась, и я подумал, что с этой женщиной я бы с удовольствием занялся любовью.
- Хорошо выглядишь, - сказал я.
Она шутливым тоном поблагодарила меня за комплимент.   Она улыбалась, но глаза ее были печальны.
   - Ну как ты? – спросила она.
Я вкратце рассказал о своей жизни.
- Студенты-заочники тобой довольны, - рассказывала она. -  К Кочергину, например,  они относятся иначе. Они ему мед привозят. Он никогда не отказывается от даров, но потом все равно по нескольку раз заставляет их приходить на зачет.
Ее похвала вызвала у меня двойственное чувство.  С одной стороны, было приятно, что заочники оценивают меня положительно, с другой стороны, я был огорчен, что меня считают мягкотелым преподавателем.
Тяжелая сумка с продуктами оттягивала ее руку, ее корпус слегка сгибался под тяжестью, но на мои вопросы о житье-бытье  она отвечала подробно, обстоятельно. Было заметно, что ей не хочется со мной расставаться.
Она с увлечением рассказывала о своих детях – Володе и Люде, которые  были детьми умными, послушными.
Когда речь зашла о знакомых студентах, которые жили вместе без регистрации брака, она сказала:
- Если бы мы с Рощиным пожили до брака, то может быть, брака бы и не было. Я не допустила бы такой ошибки.
Но она тут же возразила себе:
-  Хотя вряд ли это что-либо изменило. Я  любила его тогда. Да!
- Может, ты слишком категорична по отношению к нему. Он изменял тебе, но скажи, какой мужчина не имеет связей на стороне. – Я готовил ее к предложению встретиться со мной в интимной обстановке.
-  Если бы он изменял  по-умному, я бы простила его, но он это делал открыто, он меня унижал.
Она с наслаждением стала излагать компрометирующую Рощина информацию:
-  Он платит алименты на детей, но требует 10 рублей сдачи. У меня, говорит, нет лишних денег.  К детям равнодушен! Володя заболел, а ему хоть бы что.
Я сделал широкий жест:
- Не надо сравнивать нас, отцов, с матерями.  Матери бескорыстны. Они живут интересами детей. Мы, отцы,  эгоистичнее.
  Она продолжала  со злобой говорить о бывшем муже. Чтобы окончательно дискредитировать его, я решил поддержать ее:
- Да, амбиции у него большие, но реальные достижения ничтожные.  Где бы он ни работал, он везде вступает в конфликты. С Петрухиным разругался, затем с Добродомовой.  Сначала он соглашается занять маленькую должность, но затем отказывается быть мальчиком на побегушках.
Это был мой тактический просчет. Она неожиданно стала его защищать:
     - Он способный человек. Он много умеет, много знает.
- Что, например. Компьютер освоил?
     - Не только. Он и в литературе разбирается, на гитаре играет. Я и полюбила его из-за гитары.
Чтобы не поссориться с нею, я  пошел на попятный:
- Да, он не лишен способностей, но у него нет рефлекса цели. Он не может собраться с силами, чтобы засесть за диссертацию. Правда, я тоже не могу себя заставить писать докторскую…
- Ну тебе уже можно. Ты кандидат.
Я спросил, как у нее личные дела. Она призналась, что личной жизни у нее нет. Я стал шутливо возмущаться ее поведением:
- Так и жизнь вся пройдет.
- Но где их взять,  мужчин? Я ж не могу с первым встречным. Кроме всего прочего, я не хочу заразиться.
- Кто тебе говорит, с первым встречным. Я, например, разве первый встречный? А ты же знаешь, что я всегда был от тебя без ума.
- Я не так воспитана, чтобы строить свое счастье…
Я не дал ей договорить, перебил:
-  Развод с Ксюшей – вопрос времени.  Мы чужие люди. Поверь. Не надо руководствоваться  какими-то абстрактными принципами. Ты всегда уклонялась от общения со мной. Говорила: «Что подумает Рощин, если узнает?» Он же о тебе никогда не думал, когда заводил интрижки на стороне.
Она стала отрицать влияние Рощина на ее поступки. Я решил взять быка за рога:
- Когда встретимся?
- Пусть потеплеет немного.
Она вспомнила о долге.
- Мне пора. Сегодня я устрою для детей  праздничный ужин, - сказала она.
Я решил закрепить успех.
- Поцелуемся  на прощанье,  – предложил я.
   Она с улыбкой подставила щеку. Я поцеловал. Щека была мягкой, теплой.  Если бы мы были одни,  я бы поцеловал ее в губы, но вокруг сновали десятки людей, среди них могли быть знакомые.
Она назвала мне номер своего домашнего телефона. Я запомнил его, воспользовавшись методом ассоциации.
Я решил не ждать, пока потеплеет, а позвонить ей раньше. «Железо надо ковать, пока оно горячо», - рассуждал я.
Я позвонил ей через неделю.  Мой звонок ее обрадовал. Мы обменялись общими фразами. Она ответила на мои малозначительные вопросы, а затем заговорила о своем, наболевшем:
- Я думаю, ничего у него с Березиной нет, - сказала она.  - Ходит он с нею… разговаривает о фильмах…
Ее сознание отвергало ужасную правду. Она  не верила в измену бывшего мужа, как больной раком или СПИДОМ долго не верит в то, что обречен.  Я понял, что она по-прежнему любит  Пашу. Мне расхотелось встречаться с нею.
  Она отлучилась от телефона на несколько минут. Затем я снова услышал в трубке ее голос:
-  Володя играл на лестничной площадке с кошкой. Чудесная кошка. Красивая. Сейчас весна. За нею гоняются десятки котов. Она, бедняга, прячется от них на нашем этаже.
  Я подумал, что говорить о встрече в этом кошачьем контексте не совсем уместно. Но когда тема кошки была исчерпана,  я сказал:
- Не пора ли нам встретиться.  Попьем кофе, поговорим.
- Можно было бы. – Ее голос выразил оживление, радость. – Но где?
- У меня. Приходи ко мне. Я живу один.
- Нет! Не могу…  -  вскрикнула она. –  Я никогда не приду в дом другой женщины.  Я не способна на такое кощунство!
Было очевидно, что, если буду настаивать на своем варианте, то потеряю ее навсегда. Я поспешил внести коррективы в свой план.
-  Хорошо. Можно в университете, на восьмом этаже, в кабинете моего товарища. У меня есть ключ. В пять часов все уходят…
  Я долго расписывал достоинства  кабинета химии, которым распоряжался  мой товарищ Паша Травкин.
Она согласилась.
- Когда? – спросила она.
- В половину шестого.
     - У меня работа заканчивается в пять. Что я буду полчаса делать? – в голосе смешок.
    - Хорошо. В пять.
Мы попрощались и положили трубки. «Лучше б на 5.10 назначил, - думал я. - Вдруг кто-нибудь из сотрудников в пять еще будет на факультете».
Перед встречей я  волновался. Мне казалось, что мне не удастся сблизиться с Таней.  Чтобы потом не разочаровываться, я поставил перед собою скромную  цель – поцеловать ее в губы.
  До встречи оставалось полтора часа. Я подмел, а затем вымыл  пол в кабинете, проветрил комнату. К сожалению,  я не мог выбросить мусор в мусорное  ведро, находившееся в туалете: это привлекло бы ко мне внимание сотрудников и насторожило их  (с какой стати посторонний человек, преподаватель, убирает аудиторию). Завершив уборку, я сходил в магазин и купил угощение.
Таня  зашла без стука.
- Проходи, - сказал я и подошел к двери. – На всякий случай закрою.
Она не возражала. Ключ два раза повернулся в замочной скважине, и мы оказались в замкнутом пространстве - аудитория превратилась в райские кущи.   
Я усадил ее в жесткое кресло. Светлая кофта навыпуск прикрывала ее небольшую грудь,  черные лосины обтягивали красивые стройные, в меру полные ноги. Правда, очки на носу делали ее лицо каким-то приплюснутым, маленьким, но с самого начала она  мне нравилась, была приятна.
Я вспомнил, что когда-то в библиотеке устраивались вечеринки.
- Вы уже больше не приглашаете на праздник гостей? – спросил я. -  Я помню ваши вечера. Было весело, интересно.
- Да. Было весело. Особенно запомнился первый вечер. Плотник и слесарь. Один с гармошкой.  Обоим под шестьдесят. Но мы почувствовали себя женщинами.
- А сейчас?
    - Я не хочу проявлять инициативу. Пусть молодые. Но они не хотят.
  Вода в чайнике вскипела.
-  Давай выпьем за нашу встречу. За весну. Кончается март, скоро апрель.
- Давай, - восторженно воскликнула она. – Какое у тебя вино? «Монастырская изба»? Это очень вкусное вино. Я пила когда-то.
Я налил рюмки. Она сделала маленький глоток и едва заметно поморщилась.
- Ну как?
     - Отличное вино, но вкус другой, - ответила она.
Мы глотками пили вино с шоколадом, затем перешли на кофе с орешками и шоколадом.
Она рассказывала о работе библиотеки. Бывшая директриса и новая никак не могут поделить между собой власть.  Паны дерутся, а у холопов чубы трещат.
- Старая директриса говорит нам, что хочет уйти на пенсию, но  ректор не отпускает ее, говорит ей, что только она сможет организовать перевоз библиотеки в новый корпус.
- А сколько ей лет?
    - Семьдесят один.
    -  Семьдесят один!  - воскликнул я, пораженный. – Не может быть. Я думал, максимум шестьдесят.
Таня засмеялась:
- Никто не верит. Все поражаются.
-Ходили разговоры, что она влюблена в ректора.  Возможно, он из благодарности держит ее на должности, - сказал я.
-Впервые слышу.
- Я слышал, да и сам видел, с каким восторгом она на него смотрит.
- Она к нему хорошо относится. Благоговеет перед ним.  Но вряд ли это любовь.
- Что удивительно, она не только внешне выглядит хорошо, но и сознание у нее ясное.
- Нет, Татьяна Петровна уже не та, что была десять лет назад. Многое забывает, путает.
- А я думал, у нее светлая голова. Значит, склероз не пощадил и ее. Многие любой ценой стремятся продлить себе жизнь.  Я бы тоже не прочь пожить долго, но при условии, что у меня  будет здоровье и ясный ум. Но как посмотришь на стариков – немощных, склеротичных – и желание жить долго пропадает. У них нет ни здоровья, ни памяти.  Разве это жизнь! Такая жизнь мне не нужна.  Но как вспомнишь иногда, сколько тебе лет, волосы дыбом встают. До старости рукой подать.
Она соглашалась с моими пессимистическими рассуждениями.
Я перевел разговор на другую тему.
- В последнее время у меня происходит полная переоценка ценностей. Что ни попадется в поле зрения, в поле сознания, все вызывает несогласие.  Например, сегодня скептическое отношение вызвала пословица «На чужом несчастье свое счастье не построишь». Почему собственно  не построишь?  Все люди только и делают, что строят свое счастье на несчастьях других.
- Отчего ж ты стал таким нигилистом?
- Во всем виновато мое стремление постичь истину.
- Может, ты прав. Люди борются друг с другом.
- Жизнь – это борьба, если не за существование, то за счастье.
Мы пили вино и кофе, а я думал, как к ней подобраться. Она сидела в низком кресле, я - на мягком, обитом дерматином стуле. Между нами было солидное расстояние. Можно было встать, наклониться над нею и начать целовать. Но это  было бы грубое действие с пропущенным звеном, будто иголка перескакивает часть пластинки, и мелодия разрушается.
- Ты мне больше не наливай, - попросила она. – Я не люблю пить.
- Хотя бы еще одну рюмку.
- Последнюю.
В голову мне пришла хорошая идея.
    - Давай выпьем на брудершафт, - предложил я.
Она с восторгом приняла мое предложение.
- Сколько раз полагается целоваться? Три раза? – поинтересовалась она.
- Можно и четыре.
Мешали очки. Она сняла их, положила на стол.  Я увидел ее глаза: светло-голубые, умные. Вдруг на пол что-то упало. Мы посмотрели: это была черная сережка в форме Эйфелевой башни.  В памяти на мгновение вспыхнул эпизод, как я раздавил сережку Маргариты, вот так же слетевшую с ее уха.  Я торопливо поднял Эйфелеву башню, положил на стол.   
     После  поцелуев на брудершафт начались настоящие.   
  - Может, ты и грудь поцелуешь? - голос ее звучал глухо, отчужденно, неестественно.
Я обнял ее. Мои пальцы сдавили крючки, но бюстгальтер не расстегивался.
- Что же ты до сих пор не научился? – пошутила она.  Ее голос по-прежнему звучал глухо, неестественно.
Ее слова ничуть меня не смутили.
- Незнакомая конструкция, - объяснил я свою беспомощность.
Ее руки нырнули назад, и бюстгальтер ослаб. Я приподнял его, поцеловал ее небольшую упругую грудь, пососал большие налитые соски. Ее руки обвили меня.
   Я отстранился от нее.
- Извини. Я тут заранее принес одеяло.
Я разостлал одеяло на полу, положил на него свое пальто и лег на него.
- Иди ко мне, - прошептал я.
Ее нога ударилась о стол: слишком узким был  проход.
Ее голос звучал отстранено, глухо, с какой-то неестественной иронией:
- Может, ты сверху хочешь?
- Нет, мне так нравится.
От Рощина я знал, что положение сверху  - ее любимая поза. Какой полезной может оказаться информация, полученная от мужа!
Я лежал на спине. В двух метрах от меня, за дверью,  слышались шаги. Вдруг швабра стала бить в дверь. Через  щель между дверью и полом в кабинет заскакивала серая тряпка, а затем снова бросалась назад в коридор.
 Ее тело быстро двигалось вверх, вниз. Я помогал как мог. Сначала склонилась надо мной, а затем с закрытыми глазами встала на колени, приняв позу всадницы.  Ее лицо исказила гримаса наслаждения,  тело двигалось все быстрее и быстрее...
  Я боялся, что она разочаруется во мне, что я не произведу на нее благоприятного сексуального впечатления.
- Если у тебя не получилось, мы чуть позже повторим, - прошептал я виновато.
Она успокоила:
- Нет, все нормально.
«Слава богу», - подумал я с облегчением.
В памяти всплыл образ Ксюши.  «Как я мог жениться на ней! Жалкое создание! - с раздражением думал я. - Трудно представить женщину, которая была бы в сексе более неуклюжей, более бездарной, чем она».
Мы встали. Я повесил пальто на вешалку, свернул одеяло и спрятал его в столе.
Мы сели за стол. Я налил кофе.  Она почти не пила. Я же выпил четыре большие сладчайшего кофе.
- У тебя дочь красавица! – сказал я искренне. – Когда встречаешь ее на улице, от нее трудно взгляд оторвать.
- Я тоже в молодые годы была красивой.
- Ты и сейчас красива.
- Все лучшее у детей от матери. Так Ницше сказал.
     - Ницше для меня не авторитет. Мне он кажется большим фантазером, немного сумасшедшим.
- Я не читала его труды, я только этот афоризм прочитала, когда писала контрольную по философии. Эта мысль мне понравилась.
- А мне кажется, на генетическом уровне ребенок в одинаковой степени обязан и отцу, и матери.
- Я имею в виду личность ребенка. Мать ближе к детям. Она влияет на детей больше, чем отец.
      - Это верно.
Мы снова заговорили о научных проблемах. Она хорошо разбиралась во многих гуманитарных науках. Чтобы прокормить детей, она по заказу  студентов писала контрольные работы.
- Легче всего писать по праву, - делилась она своим опытом. -  Достаточно взять три-четыре учебника и выбрать нужную информацию.  Самые трудные курсовые по педагогике. Невозможно скомпилировать. Нужно фантазировать.
- Педагогика - это псевдонаука, - сказал я. -  Ее можно поставить в один ряд с алхимией и астрологией.  Она ничего не дает ни для души, ни для практики.  Тексты по педагогике – это  или пустые фразы, или банальные истины.
Она полностью  согласилась со мной.
В очках, с короткими светло-русыми волосами, она была похожа на   студентку-старшекурсницу. От нее исходило что-то хорошее, светлое, умное. Она напомнила мне некоторых интеллектуальных героинь хороших американских фильмов. В груди накатила теплая волна.
Я заговорил о следующей встрече.
- Мне еще надо захотеть, - сказала она. -  Ты меня еще не знаешь. Я женщина капризная. Меня надо или принимать такой, какая я есть, или…
Ее заявление вызвало у меня противоречивые чувства. С одной стороны, я был огорчен: я уже настроился на частые встречи, на роман,  а она еще была не уверена.  «Значит, я не произвел на нее хорошего впечатления, не понравился ей как сексуальный партнер». С другой стороны,  я испытал радость.  «Значит, она не покушается на мою свободу».   
- Для меня главное - дети, - говорила  она рассудочным тоном. – А все остальное потом. Я, прежде всего, мать.
- Это мне нравится. В женщинах меня всегда привлекало материнское начало. Только как наши отношения могут помешать тебе выполнять материнский долг – не знаю. Тут нет конфликта, нет дилеммы.
      Она собралась уходить. Возле двери мы снова поцеловались. У меня снова закипела кровь.  Мои губы затащили ее язык в мой рот.
- Я люблю тебя, - прошептал я.
Мне снова захотелось соединиться с нею, мне захотелось положить ее на пол, на одеяло и  ласкать ее тело,  пить ее. У меня возникло чувство, что Таня  - моя женщина, моя самка.
Она пошла в библиотеку, где осталось ее пальто, я же, одевшись, выждав минуты три, пошел вниз. Чтобы не наткнуться на нее в лифте, я спускался с восьмого этажа пешком.
Я пришел домой, лег в постель и погрузился в воспоминания о встрече с Таней. Мне снова хотелось ее. Она казалась мне милой, необычайно привлекательной. Я не находил себе покоя.
Я позвонил ей на следующий день.   Трубку взяла ее дочь.
- Маму  можно пригласить? – сказал я.
     - Сейчас. Мам, тебя! - услышал я звонкий девичий голос.
- Здравствуй, Коля, - сказала Таня.
- Ты узнала меня? – обрадовался я.
     - Да.
И тут она начала с места в карьер:
-  Знаешь, я тебе говорила, что я, может быть, не смогу. Так и получилось. Извини меня. Я не могу. Мне было хорошо с тобой, но я не могу.  Я не так устроена… Мне совесть не позволяет. Не обижайся.
  Я опешил. Пытался ее убедить, что она не права.
- Чего тебе бояться, - говорил я. -  Учти, ты в любое время можешь порвать отношения со мной. Я не стану тебя преследовать. Ты свободна. Но сейчас мы только в начале.
- Я это все понимаю, но не могу. Я нервничаю, не нахожу себе места. А зачем мне это?  Для меня главное – покой.
- Может, ты не договариваешь. Может, тебе просто не понравилось. Не забывай, это была наша первая встреча, мне трудно было сразу проявить себя.
- Нет, не в этом дело, все было отлично.
- Почему же в самом начале? На самом взлете наших отношений. Мы просто не познали друг друга. С каждой  женщиной проживаешь целую жизнь, но мы с тобой ее не прожили. Слишком мало времени. Мы не познали друг друга.
- Я понимаю, но так я устроена, - твердила она. – Я не могу найти себе мужчину.   Что мне, к психоаналитику идти или к психиатру?
- Да, это невроз.
- Понимаю, но ничего с собой поделать не могу.
-А я так мечтал о тебе. Ты всегда сводила меня с ума, но после последней встречи я испытываю к тебе чувство… похожее на любовь. Я не решился сказать «любовь». Я не был уверен, что люблю ее.
- Ты мне близка и духовно, и физически, - продолжал я. -  С тобой интересно общаться. Я надеялся, что отношения между нами будут длиться долго, а может, вечно.
-Спасибо. Мне тоже с тобой интересно. Надеюсь, мы останемся друзьями.
В таком ключе разговор проходил довольно долго, не менее получаса.  Она не шла на компромисс. Пришлось сдаться.
- Если у меня изменятся взгляды, то первым об этом узнаешь ты, - пообещала она.
   Меня переполняли противоречивые чувства.  Я был огорчен, что наш роман прекратился в самом начале.  Вместе с тем меня радовало, что я обогатился опытом, что мой донжуанский список пополнился на одну единицу,   что я сохранил свободу и  мог заняться другими женщинами.   
  «Почему она  себя повела? – думал я. - Безусловно, главная причина – отсутствие серьезного чувства ко мне. Видимо, она по-прежнему любит Рощина (возможно, в глубине души,  она еще надеется, что он к ней вернется)». В памяти всплыли ее слова о материнском долге. Меня осенило:  «Она боится нанести детям моральную травму. Кроме того, если о внебрачной связи узнает ректор, то ей труднее будет устроить своих детей в институт, когда те подрастут».
Теперь я понял, что Паша не врал:  у его бывшей жены действительно тяжелый  характер, есть странности в поведении. «Зачем, спрашивается, она пошла на сближение со мной, а затем решительно порвала отношения? – недоумевал я. - Видимо,  для самоутверждения ей тоже нужны победы».
Я зашел к ней в библиотеку в отдел информации. В ее большом светлом кабинете, кроме нее, был еще мальчик лет девяти. Таня  увидела меня, улыбнулась.
- Проходи, садись, - предложила она.   
- Это Володя? – спросил я.
- Да.
- Очень похож на тебя.
- А я думала, что он похож на другого...
Она имела в виду Пашу. Володя улыбался.  Он был такой же улыбчивый, как его отец.  Наверно, нелегко ему было перенести разрыв матери с отцом.
Я сел рядом с нею на стул.
- Так вот как выглядит круглый отличник, - проговорил я. – Не понимаю, как можно учиться на одни пятерки. Как можно выдержать такую нагрузку!
- Не знаю. -  В ее тоне появились гордость, восхищение. – И дочь  учится  на одни пятерки.
- Я    просто восхищен.  Такие замечательные  дети могут быть только у замечательной матери. Поделись своими педагогическими секретами.
Она заверила, что никакими секретами не  обладает, что дети у нее такие   от бога.
- А я вот снова пишу курсовую, - проговорила она приглушенно, кивнув на экран компьютера. –  Одна твоя студентка не определилась с темой. То ли Бунин, то ли Шолохов.
-  Мне нужно выполнять учебную нагрузку. Чтобы привлечь студентов, я предложил им самим выбрать автора. Можно Бунина, можно Шолохова.
- Хорошо. Возьмем Бунина.
- С курсовой проблем не будет. Сложнее дело обстоит с дипломной. Дипломную проверяют многие – рецензенты, члены комиссии. С нею много возни. Я стараюсь поменьше брать дипломных, - откровенничал я.
- Я понимаю. Я за дипломные не берусь.
    В присутствии мальчика я не мог обсуждать наши отношения. Поговорив с нею минут десять, я направился к выходу. Таня вдруг встала и последовала вслед за мной. Мы вышли из аудитории, вместе пошли по коридору. Я попрощался с нею и продолжил путь один. Неожиданно для себя остановился и посмотрел назад: она подходила к своему кабинету. «Значит, выходила проводить меня», - обрадовался я. Она тоже  остановилась,  повернулась. Увидев, что я смотрю ей вслед, она с улыбкой помахала мне рукой.
Я решил, что она готова  возобновить со мной отношения.
Вечером, когда меня донимало одиночество,  я снова позвонил ей. После небольшой прелюдии, во время которой звучал мотив курсовых работ, написанных ею для студентов, я предложил ей встретиться. Она лишь на мгновение  задумалась,  но быстро  поборола искушение.
- Нет, не могу. Я не хочу потом жалеть! – сказал ее хмурый голос.
Я пожалел, что позвонил ей. В груди клокотала злоба.  «Я нарушил золотое правило, - думал я. - Если женщина тебя отвергла, забудь о ней навсегда».
Я был уверен, что нашим отношениям пришел конец,  но когда через неделю наши пути пересеклись в коридоре института, она приветливо улыбнулась мне и  проводила до грузового лифта. Мы укрылись за выступом в стене. Я обнял ее, поцеловал в губы. Она ответила. Мы слились в страстном поцелуе. Острейшее наслаждение пронзило все мое существо. Я был близок к оргазму. Нас могли увидеть, но, казалось,  разоблачение ее не страшит. Я был уверен, что после этого эпизода мы станем любовниками. Но когда на следующий день я позвонил ей, чтобы назначить встречу, она раздраженно сказала:
- Я же тебе говорила, что не могу!