Роза для Антона

               

Часть 1.

История эта, как спичка, вспыхнула в далёком 1949 году.
Послевоенная Москва, Первомай - улыбки горожан, музыка, цветные шары и жаркое полуденное солнце. Тенистое кафе с открытой верандой. На столиках в фарфоровых вазочках плавятся шары самого вкусного на свете мороженого. В плетёных шезлонгах расположились и вкушают лакомство сухощавая интеллигентная дама чуть тронутого сединой бальзаковского возраста и её семнадцатилетняя дочь Роза, очаровательный первоцвет из небогатой еврейской семьи.
Подслеповатая дама щурится от вспышек солнечного света, проникающих сквозь плотную листву сирени, и балует себя, погружая ложечку то в один цветной шарик, то в другой. Роза через плечо матери застенчиво подсматривает за молодым человеком, сидящим на подставном табурете в самом солнечном и безлюдном уголке веранды. Юноша тает в лучах первомайского Ра и огромным клетчатым платком вытирает со лба капли пота. Позабыв о существовании мороженого, он вглядывается в юную Розу и густо краснеет, когда девушка поднимает голову и встречается с ним глазами. На вид молодому человеку лет двадцать. По лицу, как по цветастому альпийскому лужку, бродят стада забавных рыжих конопушек. На переносице застыла увесистая оправа с кругляшками стёкол «а-ля Шостакович». Конопушки, короткие русые волосы, аккуратно зачёсанные назад, и немодные очки говорят о книжной принадлежности молодого человека. Зовут влюбчивого юношу Антон.
Приметив странное поведение дочери, женщина всё реже погружает ложечку в мороженое и с нарастающим беспокойством оглядывает веранду. Наконец она выдыхает: «Та-ак!», разворачивается всем корпусом в направлении юноши и… Антон не сразу замечает два револьверных дула, скрытые в сумраке материнских глазниц. Требуется несколько холостых выстрелов, чтобы недогадливый любовник смутился, опустил голову и начал запихивать в себя шарики пломбира.
— Роза, идём отсюда! — ледяным, не тающим на солнце голосом произносит женщина, берёт дочь под руку и, метнув прощальную «льдышку» в сторону беспардонного молодого человека, направляется к выходу.
Дамы исчезают в облаке праздничной, распустившейся до срока сирени. 
— Как неприлично, Роза! — выговаривает мать, озадаченная излишней, как ей кажется, весёлостью дочери. — У всех на виду ты перемигиваешься с парнем. Может быть, в вашем театральном учебнике этому учат, но, милая Роза, поверь: твои ужимки выглядят непристойно.
                * * *
Женщина упомянула «театральный учебник» неспроста. Роза, воспитанная матерью в традициях строгого еврейского уклада (отца в 37-м расстреляли), исподволь мечтала об артистической карьере и вечерами подолгу задерживалась у зеркала. Целомудренную деву интересовали не собственные прелести, которыми был полон её молодой сильный организм, но, скорее, пластические возможности вдохновенного диалога со средой. Мать нарочито сердилась, глядя на простодушную толкотню Розы у коммунального подзеркальника, но в глубине души любовалась дочерью. В далёкие тридцатые её собственный роман с будущим отцом Розы красавцем Иосифом походил на восхитительную театральную постановку – свадьба по любви, рождение дочери, недолгий еврейский шалом … Трудное было время, без права на ошибку.
 Решение Розы учиться на «комедиантку» мать не одобряла. «Тебя же заставят прилюдно целоваться с нелюбимым человеком! Как ты себе это представляешь?» - говорили она дочери. Бедная Роза терялась с ответом, краснела, опускала глаза и, как испуганный зверёк, жалась к материнской груди. Выполнив педагогический долг, мать отправлялась на кухню, а Роза, поплакав и кое о чём пострадав, вновь ластилась к зеркалу и беззаботно кружилась на пару с собственным изображением.
                * * *
С минуту Антон вглядывался в заросли сирени, затем решительно поднялся и поспешил вслед. Дамы шли кратчайшей парковой дорожкой к выходу. Когда монументальные буквы на портике триумфальной арки «ЛЕНИН + СТАЛИН = ПОБЕДА» остались за спиной, они свернули влево на Крымский мост. Антон не отставал. Один раз он позволил себе приблизиться к девушке ближе пяти метров, нарушив безопасное расстояние случайного попутчика. Роза обернулась, их глаза встретились. Девушка вспыхнула и резко потянула мать вперёд, уводя прочь от неосторожного Антона.
Миновав Крымский мост, беглянки смешались с праздничной толпой горожан у входа в метро «Парк культуры». Антона на секунду отвлёк весёлый гармонист, и он потерял Розу из вида. Не обнаружив девушку в вестибюле станции, он, как лев, бросился вперёд и помчался вниз по эскалатору. Высокая статная фигура Розы выросла внезапно, как риф в бурлящем человеческом море. От неожиданности Антон споткнулся и едва не обрушился на миниатюрные плечи матери. Роза успела отдёрнуть мать в сторону, и он, как комета Галлея, пролетел мимо.
— Какой невежливый! — фыркнула вслед потревоженная женщина, не распознав в мелькнувшем затылке черты назойливого паренька из ЦПКО.
Антон врезался в плотную группу демонстрантов и под общий хохот благополучно сошёл с эскалатора. Укрывшись за кабинкой дежурного, он видел, как Роза помогла матери сойти со ступеней и, подхватив под руку, повела на перрон. Подошёл поезд. Роза с матерью вошли в головной вагон. Антон, как тень, скользнул в соседние двери.
На станции «Дворец Советов» Роза спорхнула с подножки и помогла матери сойти на перрон. Бросив взгляд на выходящих из поезда пассажиров, она повела мать к выходу.
Из мраморного подземелья дамы вышли на праздничную Кропоткинскую площадь. Колонны демонстрантов, как вырвавшиеся на свободу потоки горной лавы, стекались к подножию будущего Дворца Советов (ныне храм Христа Спасителя). Огненные языки транспарантов трепетали на ветру, звучала музыка военных оркестров и трофейных аккордеонов.
Роза подвела мать к веренице старушек, притулившихся к зданию станции и продававших всякую всячину. Поглядывая из-под шляпки по сторонам, она водила родительницу по праздничному базару, пока та, выбрав какую-то безделицу, не начала торговаться. Отступив на шаг, Роза выпрямилась, обернулась к метро и подняла руку вверх. Тотчас над праздничной суматохой взметнулась ответная мужская рука. Девушка закусила губку и с улыбкой склонилась к матери:
— Мама, ну что ты так долго! Пойдём же.
Так и не купив ничего, героини покинули праздничную круговерть и по Гоголевскому бульвару направились в сторону Арбата. Метров через двести свернули на улицу Сивцев Вражек и вскоре скрылись в одном из подъездов дома № 4.
— Эврика! — воскликнул Антон в голос.
Изучив особенности местной топографии, он развернулся и, насвистывая сороковую Моцарта, зашагал прочь.
                * * *
Жил Антон втроём с мамой и младшей сестрой Таней (отец погиб в 45-м), на улице Зацепский вал, недалеко от Павелецкого вокзала. Идти от «Кропоткинской» (так вскоре назовут станцию «Дворец Советов») в сторону Зацепа — минут сорок. Когда юноша вернулся домой, мать стряпала на кухне, Таня читала в комнате, а кот Тиша спал в коридоре на тумбочке, положив лапу на трубку телефонного аппарата.
— Мама, я… я, — Антон запнулся, — я есть хочу!
Мать посмотрела на сына и покачала головой:
— Ой ли?..
Антон не услышал вопрос матери. Прямо в ботинках, не разуваясь прошёл на кухню и рухнул на табуретку.
— Жизнь прекрасна!
Мать отложила стряпню и присела рядышком.
— Антоша, а ты не влюбился, случаем? — спросила она вопросительно-серьёзно.
Антон вспыхнул.
— Мама, что ты говоришь! Ну разве можно вот так спрашивать?!
Захлёбываясь словами, юноша выбежал из кухни и скрылся в комнате, смежной с той, в которой читала Таня. По пути он дёрнул сестру за косу.
— Эй ты, ненормальный! — потешно взвизгнула чтица.
— Тань, не трогай его, он никого из нас не услышит сегодня, — за сына ответила мать, улыбаясь своим материнским догадкам.


Часть 2.

Первомайское солнце заливало улицы светом праздничного веселья. Белый воздух больничной палаты подрагивал от ритмичных вздо-охов военного оркестра, проникавших в «касторовое царство» через распахнутое настежь окно.
Патронажная сестра Верочка сидела на подоконнике и провожала глазами бравых оркестрантов, идущих строем под окнами городской больницы.
— Нас провожать пришли, — отозвалась старушка из глубины палаты.
— Да что вы, Розалия Львовна, это они вас приветствуют. Праздник же! — ответила Вера.
— Да-да, праздник... — прошамкала старушка и перевела взгляд на соседнюю кровать, где лежал большой пепельно-рыжий старик и щурился в потолок сквозь круглые стекляшки очков.
— Антоша... Антоша, ты спишь? — прошептала Розалия Львовна, задыхаясь от огромного количества сказанных слов, и добавила как бы самой себе. — А помнишь то первое Первое мая?..
Старик приоткрыл глаза и попытался улыбнуться. Говорить он не мог, но взглядом постарался ответить Розалии, что помнит всё от первой минуты их случайного знакомства до этой, последней, нет-нет, ещё не последней… Старик попытался вытащить из-под одеяла руку, но плечо не слушалось. Это заметила Верочка и, спорхнув с подоконника, подсела на кровать.
— Вот так, Антон Владимирович, — она бережно направила руку старика к кровати Розалии Львовны и второй рукой помогла старушке дотянуться до ладони мужа.
Верочка знала: подолгу лежать, касаясь ладонями друг друга, было единственным желанием этих милых старичков, переставших принимать пищу и реагировать на окружающую жизнь за;долго до Первомая. Верочка наскоро вытерла собственные слёзы и по очереди салфеткой помакнула старичкам щёки и впадины глазниц. Вдруг Розалия Львовна начала задыхаться. Она хватала сухими, пепельно-серыми губами воздух и не могла вдохнуть. Глазах старика вспыхнули огнём беспокойства. Он вжал пальцы в слабеющую ладонь жены, будто всеми своими несуществующими силами пытался удержать её от падения. «Антоша, а помнишь?..» Старушка с каждой секундой всё более оседала телом и сливалась с горизонталью кровати. Её ладонь некоторое время ещё подрагивала, потом замерла, потом вдруг встрепенулась прощальным всплеском силы и… безжизненно затихла в холодных пальцах мужа.
С криком «Евгений Олегович, она умирает!..» Верочка выбежала из палаты. Старик ничего не видел и только скользил пальцами по мёртвой руке Розалии. По лабиринту его пунцовых морщинистых ланит, как майский ливень, бежали потоки слёз, недовыплаканные за долгую и счастливую жизнь…