Основной инстинкт 12. Жизнь убивает жизнь

«ОСНОВНОЙ ИНСТИНКТ» 12. Жизнь убивает жизнь.

Начало - https://valafila.livejournal.com/110141.html

«Три вещи есть в мире, непонятные для меня, и четвертую я не постигаю: путь орла в небе, змеи на скале, корабля среди моря и путь мужчины к сердцу женщины.»
(БИБЛИЯ. Ветхий Завет. Песнь песней Соломона, гл. 1-8).

Каждая женщина осознает, что совершает непоправимое, делая этот шаг. И каждая потом горько раскаивается и страдает. Никакие сроки не исцелят и не залечат этой не заживающей раны. И теперь ей придется до конца дней жить с мыслью о смерти, о том …убийстве, которое она, дающая жизнь (!) сделала своей волей. И никогда она не простит себя – Жизнь, убивающая жизнь.
Я была совсем малышкой, единственной у мамы с папой, и постоянно просила их о братике или сестренке. А мама в эти моменты смотрела на отца таким взглядом, от которого он всегда отводил глаза в сторону, словно эта проблема была не ее, не их вместе, а конкретно его. Она ничего не отвечала мне на мои детские просьбы. А я, маленькая, не могла понять, почему отец по-пьяне так плохо говорит о маминой уважаемой работе в больнице - фельдшером-акушеркой.
Я была уже бОльшенькой девочкой, когда узнала, что у меня могли быть и братики, и сестренки, целых трое, и даже старше меня, то есть прежде меня. Но мама все никак не могла решить: быть или не быть ее семье с этим «самым красивым парнем на деревне», морячком, выпивохой и отчаянным гулякой.
В то время в моей сибирской деревне не было водопровода, «сработанного рабами Рима», и потому воду приходилось брать из общего колодца посреди села. Моя беременная на шестом месяце мама вечерком после работы, когда уже сумерки, ходила с саночками и большой бочкой в них к колодцу … пока отец с «такими же дружками-собутыльниками» был где-то в загуле. А зимой вокруг колодца образовалась наледь, и мама поскользнулась и упала, и скинула...
В то «счастливое советское время» не было декретного отпуска, как теперь, с госсодержанием до года и поддержкой до достижения трех лет ребенку. Роженице давалось два месяца на восстановление здоровья, а дальше – на выход, на работу, на ежедневные восемь часов. Работа по дому, по деревенскому хозяйству вообще не шла в расчет ни государством, ни больничным начальством, ни мужиком: такая «бабья доля», такое «бабье счастье».
И средств контрацепции, как во всем «цивилизованном мире», в то время в моей сибирской деревне не было, разве что самые примитивные. Да и не могли бабы ни заставить, ни упросить своих мужиков пользоваться ими, тем более пьяных или постоянно подвыпивших: можно было нарваться на грубую брань или, еще хуже, на крепкий мужнин кулак, что нередко случалось в то время в моей сибирской деревне.
Драку отца с матерью я видела только однажды. Мне тогда было 7 лет. Но этой дикой нечеловеческой сцены мне хватило на всю оставшуюся жизнь. Я не могла дотянуться до сильных, как молот, кулаков пьяного обезумевшего отца, чтобы схватить и остановить этот смертный бой. Я колотила его по ногам, по коленкам, пыталась толкать его, чтобы он упал, и тем самым освободить мать из его страшных объятий. Но что мог сделать ребенок против силы впавшего в ярость пьяного взрослого, тем более маленькая девочка?! Мой детский крик заглушал ошалелый рев нечеловека, и даже не животного, но какого-то доселе неведомого мне чудовища, самца: «Убью суку!».
Но и мать… моя мамочка тоже вмиг превратилась в какое-то пугающее существо с пылающими огнем ненависти глазами. Она не просто отбивалась от отца или сопротивлялась, она давала такой отпор с такой силой и такой ненавистью, вернее, с такой силой ненависти, что я испугалась их обоих и выбежала на улицу – кричать, что есть моей детской мочи, о помощи кого-нибудь.
И моя мать больше не захотела рожать детей.
 - У тебя больше не будет детей, - заявила она тогда отцу и мстительно добавила, –Ты потеряешь фамилию, и твой род прекратится.
Сказала и сделала. И у меня нет ни родной сестры, ни родного брата, чтобы нести дальше эту фамилию и продолжить род.
И все бабы нашей родни по материнской и по отцовской линии не захотели рожать детей. И все деревенские бабы - тоже. Родят одного по молодости, обычно, по залету, редко – двух. Поэтому они очень любили и уважали мою добрую, отзывчивую и сердобольную мамочку, и особенно, за ее профессию акушера. Они называли ее «ангелом-спасителем», и то и дело прибегали к ее помощи, как единственному выходу из своей «счастливой бабьей доли».
Моя мама прекрасно осознавала, ЧТО она делает, как и все женщины, которые шли к ней за ЭТИМ.
- У меня руки по локоть в крови, - сказала она мне однажды с глубокой печалью в голосе. - Но если бы не ко мне в больницу, где стерильные условия и профессионалы, то они шли бы к деревенским бабкам и умирали там от криминальных абортов в антисанитарии! Сколько таких смертей было, не счесть!
…Когда-то давно, в молодые годы, мои родители были образцовой парой. Образцовой для всей родни и всей деревни. Оба красивые, веселые, добродушные и гостеприимные. Под стать друг другу, они гордились и непревзойденным собой, и своей второй половиной, постоянно подхваливая друг друга. Когда-то они любили друг друга. Наверное, это было до первого рокового шага – первого убийственного, после которого смертельный яд ненависти поразил их обоих.
Такие глаза я видела у матери еще раз через много лет, когда она смотрела в упор на отца, заявившего ей о том, что он приведет другую женщину, а она должна «убираться к черту». В ее глазах была уже что-то запредельное, там было презрение самой высокой пробы - женское высокомерное уничтожающее презрение к жалкому и шелудивому псу.
Я вошла в дом к концу этой сцены выяснения отношений и застала только последнюю фразу отца.
- Ты потеряешь не только мать, но и меня. Навсегда. – Сказала я тогда ему тоном, не принимающим никаких пояснений, отговорок или просьб. – Решай сейчас. Потому что мы уйдем вместе с мамой.
От неожиданности отец замолчал на полуслове, потом затянулся своим «Беломорканалом» и быстро вышел во двор.
- Уйдет он, а не мы, - после небольшой паузы как бы сама себе задумчиво проговорила мать и тоже ушла в другую комнату.
...Они так и не расстались и до конца дней жили вместе «и в радости…», а больше «в печали», которая связала их крепче «цепей рабства».
Ушла я, единственный и последний плод их любви и страданий.
Я была уже взрослой девушкой со своими личными печальными историями. И я тоже уже совершила тот непоправимый убийственный шаг, поразивший мою женскую суть до основанья.
Но если женщина все же идет на этот убийственный шаг, значит, ее допекло, достало, вынудило?! Значит, она не могла иначе, как только убивать?! Но уничтожить причину своих страданий женщины, как существа, слабее и беззащитнее мужчин, не могли. И потому они стали уничтожать следствие – плод своих страданий. Но этим же они убивали и продолжают убивать себя.
Порочный круг замкнулся и стал смертельным для всех, - и женщин, и мужчин. И уже, как видно, никто не выйдет из него.
…Я хоронила одного за другим: отца, вскоре за ним мать. А позже ушел и мой супруг, так пленивший меня поначалу высокой мудростью Соломона и сладкими речами о пути к женскому сердцу*.
«Если ты не познаешь себя, о прекрасная между женщинами, то иди ты по следам стад и паси козлов твоих подле шатров пастушеских (Песня Песней 1:7; 1:8; LXX).

Продолжение следует.

VALA FILA


* «ОСНОВНОЙ ИНСТИНКТ» 10. Женские прелести.   https://valafila.livejournal.com/109808.html