Сэнди

Сэнди.

Данный текст является художественно-документальной реконструкцией реальных событий. История основана на материалах открытых судебных заседаний округа Кларк, публикациях в СМИ, архивных данных и общедоступной информации об уголовном деле.

Имена, фамилии и основные факты биографии действующих лиц сохранены в соответствии с реальностью. Отдельные диалоги, сцены, внутренние монологи и подробности быта являются авторской реконструкцией, необходимой для целостности повествования, и могут отличаться от фактических стенограмм или показаний.

В тексте упоминаются наркотические вещества, психотропные препараты, запрещённые законом средства. Упоминание данных веществ носит исключительно информационный характер в контексте описания реального уголовного расследования и судебных процессов. Автор не пропагандирует употребление наркотических средств, не описывает способы их изготовления, приобретения или использования, не формирует положительный образ потребления.

Материал предназначен для аудитории старше 18 лет (18+). Содержит сцены описания последствий преступлений и темы, требующие зрелого восприятия.

Часть первая. Преступление.

I

Город раскинулся посреди пустыни Мохаве, как опрокинутая шкатулка с дешёвой бижутерией. Вывески казино на Лас-Вегас-Бульваре мигали круглые сутки, слепя глаза приезжим, и в этом непрекращающемся карнавале света ни одному человеку не приходило в голову справляться о точном времени. Время здесь ничего не значило. Значили деньги.

Сандра Рене Мерфи приехала в Лас-Вегас летом тысяча девятьсот девяносто второго года, когда ей исполнилось двадцать два. Позади остался калифорнийский Белфлауэр, скучный городок в пригороде Лос-Анджелеса, где она выросла в тесном доме с жёлтыми стенами и потрескавшейся подъездной дорожкой. Отец ушёл рано, мать работала на двух работах, чтобы оплатить аренду и поставить на стол хоть что-нибудь кроме разогретых консервов. Сэнди, как звали её с детства, рано привыкла к мысли, что красота, дарованная ей случайной комбинацией генов, есть единственный капитальный актив, который у неё имелся.

Девушка часто вспоминала руки матери. Эти руки пахли мылом и прогорклым маслом из закусочной. Мать возвращалась за полночь, тяжело опускалась на продавленный стул на кухне и молча смотрела в стену. Девочка пряталась в коридоре и давала себе клятву никогда не оказаться на этом стуле. Она часами разглядывала глянцевые журналы, изучала позы моделей, копировала их надменные взгляды перед треснувшим зеркалом в ванной. В этих взглядах читалась власть, а власть всегда означала свободу от бедности.

Школьные годы прошли в тени постоянной экономии абсолютно на всем. Белфлауэр казался ей болотом, затягивающим всех её одноклассниц в ранние браки и бесконечные кредиты на подержанные автомобили. Сэнди знала цену своему отражению и собиралась продать его максимально дорого.

Она попробовала податься в модели. Ходила на кастинги в Лос-Анджелесе, стояла в очередях перед офисами агентств на Уилшир-Бульваре, улыбалась так широко, что скулы немели, и каждый раз получала один и тот же вежливый отказ. Слишком невысокая для подиума. Рост метр шестьдесят пять, и никакие каблуки не могли исправить этот приговор. Зато лицо, чуть скуластое, с крупными серо-зелёными глазами и губами, изогнутыми в углах так, будто она постоянно что-то знала и не говорила, привлекало внимание. И фигура. Фигура привлекала внимание всегда.

Подруга, такая же несостоявшаяся модель, рассказала ей про Вегас. Там девушки с внешностью зарабатывали хорошо, очень хорошо, если не гнушались определённой работы. Сэнди не гнушалась. К двадцати двум годам она уже понимала, что мир делится на тех, кто платит, и тех, кому платят, и второе нравилось ей куда больше первого.

Она села в подержанный «Хонда Сивик» с кондиционером, который работал через раз, и поехала на восток по девяносто пятому хайвею. Четыре часа пустыни, рыжий песок, колючие кусты креозота по обочинам, и потом, когда уже начало темнеть, впереди возникло зарево. Лас-Вегас вставал из-за горизонта, как второй закат, только этот закат не собирался гаснуть. Сэнди съехала с хайвея, остановилась на обочине и несколько минут просто смотрела. Огни пульсировали и переливались, будто обещая ей всё, о чём она мечтала в жёлтом доме в Белфлауэре.

Первые месяцы девушка провела в мотеле на восточной стороне города, вдали от Стрипа, где номера стоили двадцать девять долларов за ночь и пахли хлоркой и сигаретным дымом. Она устроилась официанткой в кофейню, потом коктейль-сервером в небольшое казино, и каждый день после смены ходила по клубам и искала место получше. Место нашлось.

«Чита» располагалась на Лас-Вегас-Бульваре-Саут, в нескольких кварталах от блестящих фасадов крупных казино. Снаружи клуб выглядел неброско. Одноэтажное здание с неоновой вывеской, на которой силуэт женщины плавно переходил в силуэт гепарда. Внутри пахло духами, потом и пивом. Приглушённый свет, малиновые бархатные диваны вдоль стен, длинный подиум с тремя шестами и зеркальным потолком. Музыка гремела из колонок так, что разговаривать можно только криком, и это устраивало всех, потому что говорить здесь особо не требовалось.

Сэнди прошла прослушивание, станцевав под Дюран Дюран, и менеджер, грузный мужчина с золотой цепью поверх чёрной рубашки, кивнул, не дождавшись конца второго трека. Она начала работать в тот же вечер.

В гримёрке пахло лаком для волос, косметикой и табаком. Соседка по столику густо пудрила покрасневшие от алкоголя щеки и искоса поглядывала на новенькую.

— Ты здесь надолго не задержишься, — произнесла она хриплым голосом.

— Почему ты так решила? — спросила Сэнди.

Она аккуратно поправляла застёжку на туфлях и рассматривала себя в зеркало.

— У тебя взгляд другой. Местные девчонки смотрят на мужиков снизу вверх и надеются на чаевые. А ты смотришь так, будто прицениваешься к их бумажникам, и просто чаевые тебя не устроят.

Девушка лишь слегка улыбнулась, отвернувшись к косметичке и начала наносить блеск.

— Я просто хочу заработать на хорошую жизнь, — ответила она спокойно.

— Мы все тут этого хотим, детка. Только некоторые готовы ради этого на всё, а другие ломаются через месяц.

Сэнди ничего не ответила. Она просто вышла в зал, твёрдо зная свою цену.

В первые недели работы Сэнди быстро усвоила неписаные правила «Читы». Не пей больше одного бокала за смену. Не бери наличные в руки у сцены, пусть кладут на край, или засовывают под чулки или трусики. Не ходи в туалет одна, если в зале сидят пьяные компании. И главное правило, которое ей сообщила та же соседка по гримёрке, докуривая тонкую сигарету перед зеркалом.

— Если клиент тянет руки, куда не следует, ты отходишь. Не скандалишь, не бьёшь, не кричишь. Просто отходишь и зовёшь Рэнди.

Рэнди был вышибалой, огромным чернокожим мужчиной с выбритой головой. Он стоял у входа в VIP-зону и мог одним движением руки отправить человека на парковку. Но Рэнди не всегда оказывался рядом.

Где-то в конце третьей недели, Сэнди танцевала приватный танец для клиента в дальней кабинке. Мужчина лет пятидесяти, с влажными красными губами и запахом дешёвого одеколона, поверх которого проступал кислый пот. Он молча сунул ей двести долларов и откинулся на спинку дивана. Музыка гремела, свет мерцал, и когда Сэнди повернулась спиной, его влажная ладонь вцепилась ей в бедро.

Она замерла. Не вздрогнула, не вскрикнула, а медленно обернулась и посмотрела на него. В её взгляде не было страха.

— Руку убери, — произнесла она негромко.

Мужчина ухмыльнулся и сжал пальцы крепче.

— Я заплатил, — сказал он. — За двести баксов я могу трогать что хочу.

— Нет. Не можешь.

Она аккуратно сняла его ладонь двумя пальцами, как снимают насекомое с подоконника, и отступила на шаг. Лицо её оставалось совершенно спокойным.

— Ещё раз так сделаешь, и Рэнди тебя вынесет отсюда. А я оставлю себе двести долларов за моральный ущерб.

Мужчина убрал руку. Что-то в её голосе, не громкость, а именно ровная, бесстрастная интонация, подействовало лучше любого крика.

Потом, в гримёрке, Сэнди сидела у зеркала и смотрела на своё отражение. Руки слегка дрожали, и она сжала их в кулаки, пока дрожь не прекратилась. Соседка заглянула через плечо.

— Опять лапали?

— Ничего особенного.

— Привыкнешь. Или уйдёшь. Третьего не дано.

Сэнди не ушла. И не совсем привыкла. Но научилась выстраивать невидимый барьер между собой и миром по ту сторону подиума. На сцене существовала одна Сэнди, гибкая, улыбчивая, доступная взглядам. За сценой жила другая, собранная, настороженная, подсчитывающая купюры с цепкостью кассового аппарата. Эти две Сэнди сосуществовали в одном теле, ни разу не вступив в конфликт, потому что обе служили одной цели.

Бывали вечера хуже того случая в кабинке. Пьяный морской пехотинец из Кэмп-Пендлтона однажды швырнул в неё полупустой бутылкой пива, когда она отказалась сесть к нему на колени. Бутылка пролетела мимо, ударилась о стену и разбилась, обдав её ноги осколками и пеной. Рэнди вывел пехотинца за шиворот, а Сэнди молча продолжила работать.

В другой раз постоянный клиент, тихий страховой агент из Хендерсона, после четвёртого бурбона вдруг расплакался и начал умолять её бросить всё и уехать с ним во Флориду. Он стоял на коленях прямо у подиума, размазывая слёзы по толстым щекам, и Сэнди пришлось мягко поднять его за локоть, усадить обратно и заказать ему стакан воды. Она сделала это с таким терпением, с такой почти материнской заботой, что девушки в гримёрке потом говорили: «Сэнди умеет обращаться с мужиками лучше, чем любой психотерапевт».

Она действительно умела. Умение это складывалось из наблюдательности, самоконтроля и полного отсутствия иллюзий относительно природы отношений между мужчинами и женщинами в заведении вроде «Читы». Каждый клиент являлся задачей. Каждая купюра означала маленькую победу. Каждый вечер, пережитый без происшествий и с полным кошельком, подтверждал правильность выбранного пути.

Танцевала девушка хорошо. И не потому, что обладала какой-то особой пластикой или хореографическим образованием, а потому, что умела смотреть. Она ловила взгляд мужчины в зале и держала его, не отпуская, пока тот не поднимал руку с банкнотой. Движения её тела становились продолжением этого взгляда, и мужчины за столиками верили, что между ними и девушкой на сцене происходит нечто настоящее. В этом заключался её талант. Она продавала не тело, а иллюзию.

Её мысли во время танца всегда оставались холодными и расчётливыми. Пока тело двигалось в такт музыке, Сэнди мысленно изучала зал. Вон тот мужчина в дешёвом костюме пришёл спустить последнюю сотню, и поэтому к нему не стоит подходить. За соседним столиком сидит компания студентов. Они будут громко кричать, но оставят сущие копейки. А вот седой джентльмен с массивным золотым браслетом на запястье пьёт медленно, никуда не торопится и явно ищет собеседницу на вечер. Она умела вычислять потенциал каждого клиента по фасону ботинок, по манере держать бокал, по тому, как мужчина откидывался на спинку дивана. Эта аналитическая работа не прекращалась ни на минуту, превращая каждый вечер в сложную шахматную партию, где главной ставкой был её собственный комфорт.

Но Сэнди не была машиной. В выходные дни, когда клуб давал ей передышку, она вела жизнь, которая удивила бы любого из её постоянных клиентов. По воскресеньям она ходила в публичную библиотеку на Фламинго-роуд и брала книги. Читала всё подряд, от дешёвых романов до биографий знаменитых женщин. Жаклин Кеннеди, Коко Шанель, Эвита Перон. Истории женщин, которые поднялись из ничего и добились всего, привлекали её не романтикой, а механикой. Она пыталась понять, какие именно рычаги они нажимали и в какой момент.

Она звонила матери раз в неделю. Эти разговоры были короткими, неловкими, полными пауз. Мать не знала, чем именно занимается дочь, и Сэнди не просвещала. Она говорила, что работает «в сфере развлечений», и мать не переспрашивала. То ли из деликатности, то ли из нежелания знать правду.

— У тебя всё хорошо? — спрашивала мать.

— Да, мам. Всё отлично.

— Ты ешь нормально?

— Ем нормально.

— Приедешь на Рождество?

— Постараюсь.

Она ни разу не приехала на Рождество. Рождественские недели были самыми прибыльными в «Чите». Конвенции, корпоративные вечеринки, толпы приезжих с пухлыми кошельками. Пропустить их означало потерять несколько тысяч долларов, а Сэнди никогда не позволяла сентиментальности вмешиваться в финансовые вопросы.

При этом, и в этом заключался её главный парадокс, она не являлась холодным, бессердечным существом. Она могла проплакать полчаса над фильмом, в котором собака ждала хозяина на вокзале. Могла оставить щедрые чаевые официантке в дешёвой закусочной, заметив у той красные от усталости глаза, потому что вспоминала руки собственной матери. Могла провести час на телефоне с подругой, утешая её после неудачного романа, подбирая слова с искренней теплотой. Доброта в ней существовала, но жила в отдельной комнате, дверь в которую Сэнди открывала только для тех, кого считала «своими». Остальной мир получал расчёт, обаяние и безупречную улыбку.

Одна из танцовщиц, Кристал, невысокая рыжеволосая девушка из Орегона, однажды пришла в гримёрку с распухшим лицом. Бойфренд, мелкий торговец подержанными автомобилями, избил её накануне. Кристал пыталась замазать синяк тональным кремом и не могла унять тряску в руках. Сэнди молча отобрала у неё кисточку, сама нанесла грим, потом достала из сумки три сотни наличными и положила перед Кристал на столик.

— На первый взнос за новую квартиру, — объявила она. — Только не возвращайся к этому козлу.

Кристал вернулась к бойфренду через две недели. Сэнди не удивилась и не рассердилась. Она просто перестала давать ей деньги. Мир устроен именно так, решила она тогда. Люди возвращаются в болото, потому что болото привычное. Она же намерена выбраться и никогда не оглядываться.

За вечер у неё выходило от трёхсот до пятисот долларов, иногда больше. Сэнди перебралась из мотеля в однокомнатную квартиру, потом в квартиру с двумя спальнями. Купила новые платья, записалась в тренажёрный зал, начала ухаживать за кожей так, как будто та стоила миллион долларов. Впрочем, в определённом смысле так оно и обстояло.

Постоянные клиенты появились быстро. Бизнесмены из Калифорнии и Техаса, брокеры с Уолл-стрит, залетевшие в Вегас на уик-энд, мелкие мафиози, которые сорили деньгами и хотели, чтобы все вокруг это видели. Сэнди улыбалась каждому, садилась к ним за столик, пила шампанское, которое клуб продавал по триста долларов за бутылку, и слушала. Мужчины любили, когда их слушали. Она запоминала имена, марки машин, названия компаний и номера лунок на поле для гольфа, и при следующей встрече переспрашивала так, словно ей и вправду не давал покоя вопрос, вышел ли наконец тот удар с девятого ти.

Она ждала своего шанса. И шанс явился ей в обличье невысокого, коренастого мужчины с обветренным лицом и ковбойскими сапогами из крокодиловой кожи.

II

Мужчина пришёл в «Читу» не потому, что искал женщину. Женщины у него были. Была жена Дорис, которая прожила с ним достаточно долго, чтобы родить дочь Бонни, и достаточно мало, чтобы понять, что Теда нельзя спасти. Когда Дорис узнала о Сэнди, она не стала устраивать скандалов. Она просто собрала вещи, забрала девочку и ушла, оставив после себя тишину, которая оказалась громче любого крика. Бывший муж остался один в большом доме, с серебром, с бурбоном и с иглой, которая ждала его каждый вечер.

Тед Бинион впервые появился в «Чите» в середине тысяча девятьсот девяносто пятого года. Он сел за столик в углу, заказал двойной бурбон и не посмотрел на сцену ни разу. Менеджер заметил его первым и едва не уронил телефонную трубку. Все в Лас-Вегасе знали, кто такой Тед Бинион.

Лонни Теодор Бинион, вечно называвший себя просто Тедом, родился двадцать восьмого ноября тысяча девятьсот сорок третьего года в Далласе, штат Техас. Его отец, Лестер Бен «Бенни» Бинион, принадлежал к числу самых колоритных фигур американской послевоенной истории. Ковбой, бутлегер, игорный магнат, а по некоторым сведениям, человек, на совести которого оставалось несколько убийств в далласском преступном мире тридцатых годов. В сорок шестом году Бенни перебрался из Техаса в Неваду, подальше от техасских прокуроров, и основал на Фримонт-стрит казино, которое стало легендой. «Хорсшу», «Подкова» Биниона.

Казино находилось в самом сердце даунтауна, среди неоновых вывесок и мигающих лампочек, которые превращали Фримонт-стрит в сияющий тоннель. Бенни Бинион принципиально не ставил на свои столы лимитов, позволяя игрокам повышать ставки до любых сумм. Именно в «Подкове» зародился Мировой чемпионат по покеру, собиравший лучших картёжников планеты. Бенни любил позировать перед камерами в белом ковбойском «стетсоне», с сигарой в зубах, и повторял, что Лас-Вегас построен на трёх вещах: хорошая еда, хороший виски и честная игра.

Тед вырос при казино. Мальчишкой он бегал между игровыми столами, слушал стук фишек, вдыхал сигарный дым, которым пропитались ковровые дорожки от входа до кассы. Бенни готовил из него наследника. Старший сын Джек, методичный и деловитый, со временем взял на себя управление операциями. Дочь Бекки, в замужестве Бенен, тоже претендовала на свою долю семейного пирога. Но Тед, младший, вечно оставался белой вороной.

Он унаследовал от отца грубоватую харизму, щедрость и любовь к азарту, но не унаследовал холодного расчёта, которым Бенни Бинион отличался даже в самых рискованных ситуациях. Тед действовал по наитию. Он мог проиграть за вечер сто тысяч долларов и пожать плечами. Мог подарить незнакомцу новый пикап, просто потому что тот рассказал хорошую шутку. Мог провести ночь на полу собственной гостиной, хотя в доме имелись четыре спальни с кроватями из красного дерева. И он курил героин.

Эта привычка появилась ещё в семидесятых, укрепилась в восьмидесятых и к девяностым превратилась в ежедневную потребность, которую Тед даже не особо скрывал. Он называл это «баловством», хотя его руки, в которые он клал фольгу с коричневым порошком, дрожали к вечеру, а лицо, когда-то загорелое и крепкое, приобрело нездоровый землистый оттенок. Игорная комиссия Невады несколько раз вызывала его на ковёр. Тед обещал исправиться, проходил программы детоксикации, возвращался к работе с ясными глазами, а через два месяца всё начиналось снова.

Бенни умер в восемьдесят девятом. Без отца семейство Бинионов начало рассыпаться. Джек и Бекки ссорились из-за управления «Подковой», и Тед, стоявший посередине, получал удары с обеих сторон. Его лицензия на игорный бизнес, выданная Игорной комиссией штата Невада, висела на волоске. Комиссия знала о его пристрастиях. Знала и о людях, с которыми он водился.

Среди этих людей значился Герберт Блицштейн по кличке Толстяк Херби, связанный с чикагской мафией. Тед пил с ним в баре, ездил на рыбалку, звонил ему по телефону, который прослушивало ФБР. Когда в январе девяносто седьмого года Толстяка Херби нашли застреленным в собственном доме в Лас-Вегасе, имя Теда Биниона всплыло в материалах дела, хотя к убийству он не имел никакого отношения. Игорной комиссии хватило и этого.

Но всё это случится потом. В тот вечер девяносто пятого года Тед Бинион сидел в «Чите» с бурбоно;; в руке и рассеянно постукивал пальцами по столу, когда менеджер подвёл к нему Сэнди Мерфи.

Она не знала, кто перед ней. Девушка просто увидела пятидесятидвухлетнего мужчину в джинсах и клетчатой рубашке, с глубокими морщинами у рта и серебряной пряжкой на ремне в форме подковы. Он напоминал фермера, заглянувшего в город за покупками. Потом менеджер шепнул ей имя. Бинион. «Подкова». И Сэнди села напротив, положила подбородок на ладонь и спросила:

— Вы здесь в первый раз?

— Нет, — ответил Тед.

Голос у него оказался хриплый, чуть гнусавый, с южным техасским протягиванием гласных.

— Странно, что я вас раньше не замечала, — проговорила Сэнди, и Тед впервые за весь вечер улыбнулся.

Он совсем не походил на других клиентов. Не хвастался деньгами, не пытался впечатлить, не подсовывал купюры за резинку её чулка. Он просто сидел и разговаривал, пил свой бурбон и рассказывал ей об отце, о казино, о том, как в шестьдесят девятом году к Бенни Биниону приехал сам Ричард Никсон и просил совета, стоит ли баллотироваться в президенты. Сэнди не знала, правда это или выдумка, но слушала так, как слушала всех, с тем вниманием, за которое мужчины возвращались к ней снова и снова.

Он рассказывал ей про лошадей. Тед Бинион любил лошадей с той же неразборчивой страстью, с какой любил азарт. В Монтане у него было ранчо, где паслись полтора десятка чистокровных квотерхорсов, приземистых, мускулистых коней с сухими ногами и широкой грудью.

— Однажды я поставил на скачках тридцать тысяч, — рассказывал он, держа стакан с бурбоном. — На кобылу по кличке Лунная Пыль. Все говорили, что она хромает. А я видел, как она смотрит на трассу. Понимаешь? Есть лошади, которые бегут, потому что их заставляют. А есть такие, которые бегут, потому что не могут иначе.

— И что, выиграла? — спросила Сэнди.

— Пришла второй. Проиграл тридцать тысяч.

Он рассмеялся, широко, от живота, запрокидывая голову. Смех у него был неожиданно заразительный для человека с таким измождённым лицом.

— Зато я понял одну вещь, — добавил он, наклоняясь ближе. — Неважно, выиграл ты или проиграл. Важно, что ты не побоялся поставить.

Сэнди улыбнулась. Она не понимала, зачем ставить тридцать тысяч на хромую лошадь, но понимала, зачем он ей это рассказывает. Он хотел казаться бесстрашным. Хотел, чтобы она видела в нём игрока, а не стареющего мужчину с дрожащими руками.

Другой вечер, другой разговор. Тед вдруг посерьёзнел, отставил стакан и посмотрел на неё в упор.

— Ты знаешь, почему я прихожу сюда, Сэнди?

— Потому что тебе нравится музыка?

— Потому что здесь никто не врёт, — произнёс он. — В казино все врут. Игроки врут, что контролируют ситуацию. Крупье врут, что им не плевать. Менеджеры врут, что уважают клиентов. Весь Вегас построен на вранье. А здесь, в этом клубе, всё честно. Ты танцуешь, я плачу. Никаких иллюзий.

— Может быть, я тоже создаю иллюзию, — ответила Сэнди и тут же пожалела, что сказала это.

Но Тед только кивнул.

— Может быть, — согласился он. — Но твоя иллюзия хотя бы красивая.

Он произнёс это без горечи, без иронии, просто как констатацию факта. И в этот момент Сэнди почувствовала нечто, чего не ожидала. Укол жалости. Мимолётный, острый, как булавка, задевшая кожу. Этот богатый, грубый человек был бесконечно одинок, и одиночество его было того сорта, которое не лечится ни деньгами, ни женщинами, ни бурбоном. Она узнала это одиночество, потому что носила в себе похожее.

Тед вернулся на следующий вечер. И через вечер. И через неделю. Он приносил ей цветы, белые розы в прозрачном целлофане, и каждый раз оставлял на столе по тысяче долларов чаевых. Другие девушки в «Чите» смотрели на Сэнди с плохо скрытой завистью. Менеджер просил её быть с Тедом «особенно любезной». Она и без просьб знала, что делать.

Через месяц Тед предложил ей переехать к нему. Он произнёс это буднично, допивая бурбон, словно приглашал на ланч.

— У меня дом на Паломино-лейн, — проговорил он. — Большой. Мне там одному скучно.

Сэнди помолчала ровно столько, чтобы выдержать приличие.

— Я подумаю, — произнесла она.

Она думала двое суток, хотя решение приняла в ту же секунду. В последний рабочий вечер в «Чите» она собрала свою сумку, попрощалась с девушками в гримёрке, вышла на парковку и села в чёрный «Мерседес» Теда Биниона, который ждал её у входа с работающим двигателем.

III

Дом номер два тысячи четыреста восемь на Паломино-лейн располагался в одном из тихих, утопающих в зелени кварталов к западу от Стрипа. Высокие стены из песочного камня, ворота с электроприводом, бассейн с бирюзовой подсветкой и задний двор, где росла старая пальма, бросавшая длинную ломаную тень на мощёную дорожку. Для Сэнди, привыкшей к съёмным квартирам с тонкими стенами и соседями за перегородкой, это ощущалось как переселение в другую вселенную.

Тед обставил дом по-своему, без участия дизайнеров. Кожаные диваны, ковры навахо на полу, стены увешаны головами оленей и лосей, которых он стрелял на охоте в Монтане. В кабинете стоял массивный сейф, и рядом, в стеклянной витрине, лежали серебряные слитки, отливавшие тусклым матовым светом. Тед любил серебро. Не золото, а именно серебро. Он покупал его тоннами, буквально, и хранил с маниакальной тщательностью человека, который не доверял ни банкам, ни фондовым рынкам, ни правительству.

— Серебро не врёт, — часто говорил он Сэнди, проводя пальцем по холодной поверхности слитка. — Оно тяжёлое, и его можно взять в руки. Бумажки, акции, цифры на экране, всё это дым. А серебро настоящее.

Сэнди кивала, не вникая в экономическую философию своего сожителя. Её интересовали более осязаемые проявления его щедрости. Тед, не торгуясь, оплатил ей новый «Мерседес», серебристый, как его слитки. Открыл счета в дорогих бутиках на Стрипе. Нанял косметолога, массажистку, персонального тренера. Покупал ей украшения с той же небрежностью, с какой покупал себе патроны для охотничьего ружья.

Повседневная жизнь в доме на Паломино-лейн выстроилась по незримому расписанию, которое диктовали привычки Теда. Он просыпался поздно, около полудня, и первым делом шёл на кухню, где Мэри, домработница, уже приготавливала ему яичницу с беконом и крепкий кофе. Ел он жадно, по-ковбойски, наклоняясь к тарелке и орудуя вилкой так, словно еда могла убежать. Потом звонил по телефону, долго, громко, на весь дом, обсуждая дела, ставки, лошадей, иногда переходя на крик.

Сэнди в это время занималась собой. Она превратила одну из гостевых комнат в подобие салона красоты. Зеркало в полный рост, массажный стол, стойка с кремами, маслами и сыворотками. Каждое утро она проводила перед зеркалом не менее часа, и это не было тщеславием. Это было техническое обслуживание, поддержание единственного инструмента, который приносил ей доход.

По вечерам они иногда сидели у бассейна. Тед в потёртом кресле-качалке с бурбоном, Сэнди на шезлонге с журналом. Разговоры возникали и затухали, как искры от костра.

— Ты когда-нибудь думала, чем будешь заниматься через десять лет? — спросил однажды Тед.

— Жить, — ответила Сэнди, не отрываясь от журнала.

— Нет, серьёзно. У тебя есть план?

Она опустила журнал и посмотрела на него. Свет бассейна падал ему на лицо снизу, подчёркивая морщины и тёмные мешки под глазами.

— Мой план состоит в том, чтобы никогда больше не зависеть от обстоятельств.

Тед хмыкнул.

— От обстоятельств? Или от людей?

— Это одно и то же, Тед.

Он помолчал, покачиваясь в кресле. Скрип полозьев мешался с тихим плеском воды в бассейне.

— Знаешь, чему научил меня отец? — произнёс он после паузы. — Доверяй, но проверяй. Он так и говорил. Доверяй всем, но карты держи при себе.

— Мудрый совет, — согласилась Сэнди.

— Проблема в том, что я так и не научился ему следовать.

Она ничего не ответила. Вместо этого протянула руку и коснулась его запястья, мимолётным, почти невесомым жестом. Тед накрыл её ладонь своей и сжал. В эти минуты, когда тёплый вечерний воздух пах жасмином из соседнего сада, а огни города мерцали за стеной, как далёкие созвездия, между ними возникало нечто похожее на настоящую близость. Сэнди не могла с уверенностью сказать, было ли это чувство подлинным или только его тщательной имитацией. Граница между двумя этими состояниями давно стёрлась в ней, и восстановить её она не пыталась.

В хорошие дни Тед водил её завтракать в маленькое мексиканское кафе на Чарлстон-бульваре, где хозяйка, пожилая мексиканка по имени Долорес, подавала ему энчилады с красным соусом и называла «мистер Ковбой». Тед оставлял Долорес стодолларовые чаевые и каждый раз повторял одну и ту же фразу.

— За лучшую кухню в Неваде, Долорес.

— Вы мне льстите, мистер Ковбой, — отвечала она, пряча купюру в карман фартука.

Сэнди наблюдала за этими ритуалами с тихой насмешкой и одновременно с каким-то необъяснимым теплом. Тед при всех своих пороках обладал качеством, которого она не встречала ни у одного из бывших клиентов «Читы». Он был щедр не напоказ, не ради впечатления, а просто потому что не умел иначе. Деньги утекали из него, как вода из решета, и каждая утёкшая капля делала кого-то немного счастливее. Эта бездумная щедрость одновременно восхищала и раздражала её. Восхищала, потому что Сэнди, выросшая в нищете, не могла не оценить великодушие. Раздражала, потому что каждый подаренный Долорес стодолларовый чек означал на сто долларов меньше в общем котле.

Вообще, их первые месяцы вместе напоминали затяжной медовый период, подсвеченный неоном Лас-Вегаса. Тед возил её в рестораны, где метрдотели узнавали его по голосу. Водил за кулисы казино, показывал комнаты для подсчёта денег, где банкноты шуршали в счётных машинах, как вода журчала в горном ручье. Знакомил с людьми, имена которых она слышала только по телевизору.

— Это моя Сэнди, — представлял он, обнимая её за талию.

Ладонь у него, грубая и широкая, ложилась на её бедро с привычной собственнической уверенностью.

— Самая красивая девушка во всей Неваде.

Сэнди улыбалась, и улыбка её выглядела безупречно. Никто из тедовых знакомых не видел в ней ничего, кроме молодой содержанки, очередной блондинки, которую богатый человек поселил у себя на время. Но Сэнди относилась к ситуации иначе. Она наблюдала. Запоминала. Считала.

Тед тратил деньги с размахом, потому что привык считать их неисчерпаемым ресурсом. Его доля в «Подкове» приносила миллионы, плюс инвестиции в недвижимость, плюс серебро, запасы которого он наращивал каждый год. Но тратил он ещё быстрее. Дорогие подарки друзьям и случайным знакомым, огромные суммы за карточным столом, содержание дома и нескольких объектов недвижимости. И наркотики. Героин тоже стоил денег, и не только в прямом смысле.

Тёмная сторона Теда Биниона проявилась через несколько недель после того, как Сэнди переехала к нему. Она проснулась около трёх часов ночи и нашла его в гостиной, на полу, на тонком матрасе, который он расстелил прямо на паркете. Рядом лежала полоска алюминиевой фольги с тёмным коричневым пятном. Тед полулежал на спине, глаза полуоткрыты, зрачки сужены до точек, дыхание такое поверхностное, что грудь едва шевелилась. Он выглядел одновременно мёртвым и до странного умиротворённым.

— Тед? — позвала она.

Он моргнул. Облизал пересохшие губы.

— Иди спать, — произнёс он и отвернулся к стене.

Сэнди постояла в дверях, глядя на его спину, на позвонки, проступавшие сквозь мятую рубашку. Потом вернулась в спальню, легла, натянула одеяло до подбородка и долго смотрела в потолок. Она не испытывала жалости. Жалость в её системе координат занимала примерно то же место, что благотворительность в бюджете казино.

Но иногда, в такие ночи, когда дом погружался в вязкую тишину и где-то за стеной хрипло дышал человек, медленно убивающий себя, Сэнди ловила себя на странном чувстве. Не жалость, нет. Скорее сожаление. Тед Бинион мог быть другим. Мог быть сильным, весёлым, щедрым мужчиной, каким он становился в свои лучшие дни. Мог быть партнёром, с которым она построила бы ту жизнь, о которой мечтала. Вместо этого он предпочёл алюминиевую фольгу и коричневый порошок, и сожаление Сэнди адресовалось не столько ему, а сколько упущенной возможности.

Она перевернулась на бок и обхватила подушку руками. В темноте спальни слабо мерцал зелёный огонёк системы сигнализации на стене. Сэнди закрыла глаза и попыталась представить себя через пять лет. Образ получался размытым, как фотография, снятая на ходу. Дом, только не этот, а её собственный. Счёт в банке с достаточной суммой, чтобы не зависеть ни от кого. Может быть, ребёнок. Может быть. Для этого будущего нужно было пережить настоящее, а настоящее пахло героином и бурбоном и с каждым днём становилось всё тяжелее.

Она засыпала с неясным, тревожным ощущением, что время уходит. Что она стоит на берегу, наблюдая за тем, как река уносит её лодку, и девушка медлит войти в воду. Это ощущение не имело названия. Оно не было планом. Не было намерением. Оно было просто знанием того, что так, как сейчас, продолжаться не может.

Утром дом наполнялся тяжёлым, спёртым запахом. Этот запах въедался в дорогие ковры, оседал на антикварной мебели, пропитывал даже её собственную одежду. Сэнди открывала окна нараспашку, впуская сухой пустынный ветер, но аромат увядания и болезни никуда не исчезал. Она ходила по просторным комнатам, касалась кончиками пальцев прохладных мраморных столешниц, смотрела на своё отражение в огромных зеркалах и задавала себе один и тот же вопрос. Стоит ли эта золотая клетка того, чтобы каждое утро видеть на полу превращающегося в труп человека. Ответом всегда служили свежие выписки с её банковских счетов. Деньги примиряли её с реальностью, сглаживали острые углы, позволяли закрывать глаза на смятую фольгу в гостиной и стеклянный взгляд сожителя.

Она привыкла. Тед чередовал периоды ясности с периодами тумана, и Сэнди научилась определять его состояние по походке, по тому, как он держал стакан, по скорости, с которой моргал. В трезвые дни он становился энергичным, разговорчивым, даже весёлым. Строил планы, звонил знакомым, затевал какие-то проекты. В дурные дни замыкался, часами сидел в кабинете с задёрнутыми шторами, и Сэнди слышала из-за закрытой двери только щелчок зажигалки и тихое, хриплое дыхание.

Ещё он ревновал. Не истерично, не по-итальянски, с криками и битьём посуды, а глухо, затаённо. Мужчина молча проверял её телефон, когда она уходила в душ. Расспрашивал, с кем она обедала, когда задерживалась дольше часа. Установил камеры видеонаблюдения по периметру дома и однажды, когда она спросила зачем, ответил:

— Для безопасности.

Глаза его при этом смотрели не на камеры, а на неё.

IV

Март тысяча девятьсот девяносто восьмого года принёс конец, которого Тед боялся и ждал одновременно. Игорная комиссия штата Невада отозвала его лицензию.

Заседание проходило в административном здании на Ист-Сахара-авеню, в зале с низким потолком и флуоресцентным освещением, от которого у всех присутствующих лица выглядели одинаково нездоровыми. Пять членов комиссии сидели за длинным столом на возвышении. Перед ними лежали папки с документами. Тед сидел внизу, в кресле для допрашиваемых, и мял в руках ковбойскую шляпу, которую снял при входе. Адвокат рядом с ним что-то шептал, но Тед не слушал.

Формулировка звучала сухо. Систематическое употребление запрещённых веществ. Связи с лицами, подозреваемыми в принадлежности к организованной преступности. Несоответствие требованиям морального облика, предъявляемым к держателям лицензии. Решение единогласное. Лицензия аннулирована.

Но главное крылось в деталях, которые комиссия зачитала бесстрастными голосами, словно перечень товаров на аукционе. Тед не просто знался с Толстяком Херби. Он передал ему долю в «Подкове». Сто тысяч долларов ссуды от чикагского мафиози в обмен на кусок бизнеса, который строил его отец. Формально это называлось «инвестицией», но для комиссии, годами следившей за Блицштейном, это звучало как приговор.

Бинион сидел, вцепившись в поля шляпы, и смотрел в одну точку. Он знал этот эпизод. Знал, что Херби мёртв уже больше года, но тень его всё ещё лежала на всём, к чему прикасался Тед. Теперь эта тень накрыла и лицензию.

Мужчина поднялся, надел шляпу, пожал руку адвокату и вышел из зала, не оглядываясь. На парковке его ждала Сэнди в «Мерседесе». Он сел на пассажирское сиденье и молчал до самого дома.

Потеря лицензии означала, что Тед Бинион больше не мог находиться в собственном казино в качестве владельца или управляющего. Формально его доля в «Подкове» сохранялась, но контроль перешёл к Бекки. Джек уже давно отстранился, занимаясь собственными проектами. А Тед оказался выброшен из единственного мира, который знал с рождения.

Вечером того же дня он сидел в своём кабинете. На столе громоздились стопки неоплаченных счетов, пустые стаканы и разбросанные по столешнице таблетки. Сэнди тихо вошла и остановилась у двери.

— Они забрали всё, — пробормотал Бинион.

Он даже не поднял на неё покрасневших глаз.

— У тебя остались твои сбережения, Тед, а также твой дом, и я, — мягко произнесла она и подошла ближе.

Он резко развернулся в кресле. Его глаза лихорадочно блестели в полутьме комнаты.

— Они все ждут, когда я сдохну. Комиссия, Бекки, Джек. Они думают, что я сломаюсь и отдам им свою долю за бесценок. Но они не получат ничего. Ни цента. Я лучше всё сожгу, чем отдам им хоть что-то.

— Никто ничего не заберёт, — положила руку ему на плечо девушка и слегка сжала пальцы. — Тебе нужно отдохнуть. Ты слишком много думаешь об этом.

Тед накрыл её ладонь своей ледяной рукой.

— Ты ведь со мной, Сэнди? Ты ведь не предашь меня, как остальные?

— Я с тобой, Тед, — ровным тоном ответила она и посмотрела поверх его головы на массивный металлический сейф в углу комнаты.

Той ночью Сэнди долго не могла заснуть. Тед ушёл к себе в кабинет и закрылся, и сквозь стену доносился приглушённый звук телевизора. Она лежала в темноте и перебирала варианты, как карты в колоде. Уйти от Теда сейчас означало уйти ни с чем. Несколько тысяч на личном счёте, «Мерседес» и ничего больше. Остаться означало ждать, сколько ещё он протянет при таком образе жизни. И каждый день рисковать тем, что он всё-таки позвонит адвокату и вычеркнет её из завещания.

Она встала, прошла босиком по холодному мраморному полу на кухню и налила себе стакан воды. Тишина ночного дома обступила её плотной стеной. Где-то на улице прошла машина, и свет фар скользнул по потолку, как луч прожектора. Сэнди стояла у раковины и пила воду маленькими глотками, чувствуя, как холод расходится по горлу и груди.

Она вспомнила Белфлауэр. Мать на стуле. Запах прогорклого масла. Потрескавшуюся дорожку, ведущую к дому, из которого хочется бежать. Она поклялась никогда не вернуться туда, и эта клятва, данная ребёнком самому себе, оставалась единственной вещью, в которую Сэнди Мерфи верила безоговорочно.

Девушка поставила стакан в раковину и вернулась в спальню. В голове складывался не план, нет. Скорее контур, расплывчатый набросок того, что может произойти, если обстоятельства сложатся определённым образом. Она не формулировала намерений. Она просто позволяла мыслям течь, не ставя перед ними преград, и засыпала с ощущением, что утро принесёт ясность.

Бинион сидел в доме на Паломино-лейн, пил бурбон с утра, курил героин по вечерам, и тени в его голове, и без того густые, сделались непроглядными.

Сэнди видела, как он менялся. Энергичные дни почти прекратились. Он мог не выходить из дома по три-четыре дня, не бриться, не менять одежду. Зато он вцепился в единственное, что ещё давало ему ощущение контроля над собственной жизнью. Серебро.

Тед владел участком земли в Пахрампе, маленьком городке в пустыне, в шестидесяти милях к западу от Лас-Вегаса. Двенадцать акров песка и колючего кустарника, посреди которых он приказал вырыть подземный бункер. Бетонный свод глубиной в двенадцать футов, размером с небольшую комнату, герметично запечатанный и засыпанный сверху слоем грунта. В этом бункере Тед хранил свою коллекцию. Сорок шесть тысяч фунтов серебра в слитках и монетах. Серебряные доллары Моргана, полудоллары Кеннеди, мешки с мелкой монетой, аккуратно уложенные бруски банковского серебра с выбитыми на них номерами. Общая стоимость составляла, по разным оценкам, от семи до четырнадцати миллионов долларов.

— Если всё рухнет, — говорил Тед, — если банки закроются, если доллар превратится в фантик, у меня останется настоящее богатство. Под землёй. Где его никто не найдёт.

Об устройстве бункера знали считаные люди. Тед не доверял многим. Одним из исключения оказался Рик Табиш.

V

Ричард Бенвенуто Табиш, которого все звали просто Рик, владел небольшой транспортной компанией «MRT Transport» в Миссуле, штат Монтана. Высокий, плотный, с квадратной челюстью и густыми тёмными волосами, он выглядел как бывший футболист из колледжа, что в общем-то соответствовало действительности. Улыбка у него возникала легко, глаза смотрели прямо, рукопожатие ощущалось крепким и уверенным. Он производил впечатление человека надёжного, и в этом крылась его главная опасность.

Тед познакомился с ним через общих знакомых. Табиш занимался перевозками и земляными работами на Западном побережье, и когда Тед задумал построить подземный бункер в Пахрампе, именно компания Рика получила заказ на экскавацию и бетонирование. Табиш лично контролировал работы. Он проводил в Пахрампе по несколько дней подряд, приезжая с экскаватором и бригадой, заливая бетон, укладывая арматуру и к концу работ знал расположение бункера лучше, чем сам Тед.

Тед ему доверял. Объяснял это просто.

— Рик не из Вегаса, — говорил он. — Здесь все друг друга знают, все друг за другом следят. А Рик чужой, и ему нет дела до здешних игр.

Тед глубоко ошибался.

Рик Табиш впервые встретился с Сэнди Мерфи в доме на Паломино-лейн, за ужином, который хозяин дома устроил в честь завершения работ в Пахрампе. На столе стояли стейки, бутылки каберне совиньон и вазочки с орехами пекан, которые Тед покупал ящиками и грыз так, что скорлупа трещала на весь дом.

— Рик, познакомься с Сэнди, — произнёс Тед, не заметив, как Табиш и его сожительница уже смотрели друг на друга.

Сэнди протянула руку. Рик задержал её в своей на секунду дольше, чем требовал этикет. Она убрала руку, села за стол и больше в тот вечер на Рика не смотрела. Но позже, когда Тед уснул на диване, размякший от бурбона, Сэнди вышла на задний двор покурить и увидела Табиша у бассейна. Тот стоял, привалившись к перилам, и смотрел на подсвеченную воду.

— Красивый дом, — проговорил Рик, не поворачиваясь.

— Угу.

— Тебе здесь нравится?

Сэнди затянулась сигаретой, выдохнула дым в неподвижный тёплый воздух.

— Нравится, — произнесла она.

— Не похоже.

Девушка посмотрела на него. Он повернулся, и свет из бассейна падал ему на лицо снизу, делая скулы резче, а глаза темнее.

— Ты всё понял за один вечер?

Молодой человек пожал плечами.

— Мне достаточно десяти минут.

Они молчали. Где-то в доме Тед захрапел, и звук донёсся до бассейна, искажённый стеклом и расстоянием.

— Спокойной ночи, — чуть улыбнулась Сэнди и ушла.

Воздух у бассейна казался густым, он пах хлоркой. Сэнди медленно шла по вымощенной дорожке к стеклянным дверям дома, чувствуя спиной тяжёлый взгляд Рика. Она прекрасно понимала природу этого взгляда. В нём не было никакой романтики, в нём был голый расчёт хищника, встретившего себе подобного.

В ту ночь она долго лежала без сна, вслушиваясь в неровное дыхание Теда на соседней подушке. Дом на Паломино-лейн внезапно показался ей слишком тесным, слишком душным. Ей захотелось вырваться из этих высоких стен, пропитанных чужим прошлым, и начать строить собственное светлое будущее. Рик Табиш выглядел как идеальный инструмент для достижения этой цели, сильный, решительный, полностью лишённый сантиментов.

Через две недели она позвонила Табишу на его монтанский номер. Разговор продолжался сорок минут. Тед, уехавший на ранчо под Пахрампом, ничего не узнал.

Первый телефонный разговор начался неловко. Сэнди набрала номер, который нашла в записной книжке Теда, и когда Рик ответил, то сразу повисла пауза.

— Рик? Это Сэнди. Сэнди Мерфи.

— Я знаю, кто ты, — ответил он, и в его голосе не было удивления. Только ожидание.

— Тед уехал на пару дней в Пахрамп. Я подумала, может, ты знаешь, когда он вернётся. Он мне не сказал.

— Понятия не имею, — произнёс Рик. — Но ты ведь не за этим звонишь.

Девушка помолчала. За окном кухни золотился закат, бассейн отражал небо, как осколок зеркала, брошенный на лужайку.

— А зачем, по-твоему, я звоню? — спросила она.

— Потому что тебе скучно. И одиноко. И ты устала жить в чужом доме рядом с человеком, который тебя не видит.

Прямота его слов ошеломила и одновременно обрадовала. Рик Табиш не играл в светские любезности. Он говорил то, что думал, и эта грубая честность действовала на Сэнди, как глоток холодной воды после долгой жажды.

— Ты многое про меня понял за один ужин, — произнесла она.

— Я понял главное. Ты не из тех, кто будет сидеть и ждать, пока кто-то другой решит её судьбу.

Разговор перешёл на обычные темы. Его дела в Монтане. Её жизнь в Вегасе. Погода, книги, кино. Но под этой обыденной поверхностью шла другая беседа, скрытая, состоящая из пауз, интонаций и недоговорённостей.

В последующих звонках Рик постепенно раскрывался. Он рассказывал о своих финансовых трудностях. Транспортная компания приносила меньше, чем он планировал. Кредиты росли. Банк начинал давить.

— Мне нужен один хороший контракт, — говорил он. — Один большой проект, который перевернёт всё.

— Какой, например? — спросила Сэнди.

— Такой, за который платят миллионы, а не тысячи.

Он не уточнял, что имел в виду. И девушка не расспрашивала. Между ними установилось молчаливое соглашение, похожее на код, в котором главные слова никогда не произносились вслух, а заменялись намёками, вздохами и многозначительными паузами. Оба слишком хорошо понимали друг друга, чтобы нуждаться в прямых формулировках.

Их роман начался летом девяносто восьмого, через несколько месяцев после того, как Тед потерял лицензию. Табиш стал приезжать в Вегас чаще, находя для этого деловые предлоги, и Сэнди встречалась с ним в отелях на противоположном конце города, там, где никто из знакомых Теда не мог их увидеть. Она снимала номера на чужое имя, платила наличными и уходила через заднюю дверь. Предосторожности казались излишними, потому что Бинион, погружённый в наркотический туман, мало обращал внимания на её перемещения. Но Сэнди знала, что камеры наблюдения в доме записывают каждый её выход и возвращение, и она тщательно следила за временем.

Рик привлекал её ровно тем, чего не хватало в Теде. Молодостью, жизненной силой, аппетитом к риску, который Бинион в лучшие годы тоже имел, но теперь растратил. Табишу исполнилось тридцать пять, он регулярно бегал по утрам, не притрагивался к наркотикам и строил планы на будущее с жадностью человека, убеждённого, что мир принадлежит ему по праву.

— Тед старик, — говорил Рик, лёжа рядом с ней на несвежих простынях дешёвого мотеля. — Он разрушает себя. Это вопрос времени.

— Какого времени? — переспросила Сэнди.

Табиш повернул голову и посмотрел на неё тем прямым, оценивающим взглядом, который она заметила ещё у бассейна.

— Зависит от того, хочет ли кто-нибудь ускорить процесс.

Сэнди повернула голову и посмотрела ему в глаза. В полумраке мотельного номера его лицо казалось высеченным из камня, без мягкости, без колебаний. Она видела перед собой человека, способного на всё, и это одновременно привлекало и пугало.

— Ты понимаешь, о чём говоришь? — спросила она.

— Я понимаю, о чём не говорю, — ответил Рик. — И ты тоже.

— Тед болен. Он может…

— Может, — перебил он. — А может и нет. Люди вроде Теда живут десятилетиями. Их организм привыкает. Ты готова ждать десять лет? Двадцать?

Сэнди села на кровати, натянув простыню до груди. Кондиционер в номере гудел, нагоняя холод, но ей стало жарко.

— Я не хочу об этом говорить, — произнесла она.

— Хорошо. Не будем.

Он протянул руку и коснулся её плеча. Прикосновение было не нежным, а уверенным, как рукопожатие, скрепляющее сделку.

— Просто подумай вот о чём, — предложил Рик, глядя в потолок. — У Теда есть завещание. В этом завещании есть ты. Есть дом. Есть деньги. И есть бункер, про который он думает, что знает только он. Но знаю и я. И теперь знаешь ты. И каждый день, пока он живой, существует шанс, что он передумает. Перепишет завещание. Выгонит тебя. Расскажет про бункер кому-нибудь другому.

— Он не перепишет, — сказала Сэнди, но уверенности в её голосе не хватало.

— Его адвокат звонил на прошлой неделе. Тед говорил ему о переменах. Ты знала?

Девушка промолчала. Она не знала. И это незнание кольнуло её, как игла.

— Время работает против тебя, — произнёс Рик. — Против нас обоих.

Он замолчал и сомкнул веки, будто задремал. Но Сэнди видела, как под закрытыми веками двигаются его глаза. Он не спал. Он ждал, пока она дозреет. Терпение было его сильной стороной, терпение хищника, который знает, что добыча никуда не денется.

Сэнди тогда не ответила. Она лежала на спине и смотрела на потолок. Тишина между ними загустела и приобрела другое качество. Они оба понимали, о чём идёт речь.

VI

К сентябрю девяносто восьмого Тед Бинион стал похож на человека, который медленно тонет и уже перестал сопротивляться. Он похудел, кожа обтянула скулы, руки тряслись. Героин он теперь совмещал с ксанаксом, транквилизатором, который покупал через знакомого фармацевта, горстями глотая жёлтые таблетки, чтобы заглушить тревогу, которая преследовала его днём и ночью.

Тревога имела конкретный предмет. Тед начал подозревать Сэнди. Он не мог назвать точного момента, когда сомнения переросли в уверенность. Может быть, это случилось, когда он обнаружил на записях камер, что она дважды за неделю уезжала в девять вечера и возвращалась далеко за полночь. Может быть, когда уловил в её голосе по телефону ту особую мягкость, которую она приберегала для других мужчин, а не для него. Или когда заметил, что Рик Табиш стал звонить чаще, и разговоры их, если верить определителю номеров, длились по двадцать, тридцать, сорок минут.

Бинион нанял частного детектива. Он сделал это в начале сентября, передав конверт с наличными немолодому мужчине в неприметном костюме, который специализировался на слежке за неверными супругами и партнёрами. Детектив получил задание следить за Сэнди и фиксировать её контакты.

Параллельно Тед обратился к своему адвокату. Джеймс Браун, юрист, управлявший его имущественными делами, принял звонок в середине сентября. Голос Биниона звучал глухо, с хриплыми паузами, характерными для его «дурных» дней.

— Джеймс, мне нужно переписать завещание, — сказал Тед.

— Что именно ты хочешь изменить?

— Сэнди. Её нужно убрать оттуда.

Браун сделал пометку в блокноте и не удивился. Его клиенты меняли завещания по три раза в год.

— Когда тебе удобно встретиться?

— Скоро. На днях. Через пару дней.

— Хорошо. Позвони, когда определишься.

Тед помолчал. Потом произнёс фразу, которая впоследствии станет одним из ключевых доказательств обвинения.

— Джеймс. Послушай внимательно. Если через пару недель меня не станет, ты будешь знать, кто это сделал. Посмотри на Сэнди.

Браун поднял глаза от блокнота, хотя говорил по телефону и Тед не мог этого видеть.

— Тед, ты в порядке?

— Я в полном порядке, — проговорил Бинион и повесил трубку.

Он не перезвонил ни через день, ни через два. Завещание осталось без изменений. Согласно действующему документу, Сэнди Мерфи значилась одной из главных наследниц имущества Теда Биниона, включая дом на Паломино-лейн и значительную часть его финансовых активов.

Цифры, которые назвал ей однажды Тед в минуту откровенности, она помнила с точностью до последнего нуля. Триста тысяч наличными, дом, оценённый почти в миллион, и всё, что в нём находилось. Не всё состояние, даже не большая его часть. Основное лежало в бункере и корпоративных счетах, до которых ей не было дела. Но триста тысяч и дом. Этого хватило бы, чтобы никогда больше не видеть ни потрескавшейся дорожки в Белфлауэре, ни комнаты, пропахшей бурбоном и нищетой. Этого хватило бы на новую жизнь.

О серебре в завещании ничего не говорилось. Тед хранил его отдельно от всех официальных бумаг, как секрет, зарытый в пустыне, и только избранные знали, что под двенадцатью футами грунта в Пахрампе лежат сорок шесть тысяч фунтов металла, который «не врёт».

Этот бункер стал навязчивой идеей Теда, его личным храмом паранойи.

Сэнди несколько раз ездила с ним в Пахрамп и молча наблюдала за процессом строительства. Пустынный пейзаж сильно угнетал её, навевал тоску своими бесконечными пыльными просторами, лишёнными всякой жизни. Тед же преображался на этой стройке. Он спускался в глубокий котлован, проверял толщину бетонных стен, лично осматривал вентиляционные трубы и плотную герметичность люка. В такие редкие моменты он казался почти нормальным. В его резких движениях появлялась забытая всеми уверенность. Но стоило им вернуться в Лас-Вегас, как туман мгновенно возвращался в мозг, и Бинион снова превращался в параноидального наркомана.

Девушка запоминала всё. Каждую мелкую деталь расположения бункера, схему удобных подъездных путей, график работы охраны на соседнем ранчо. Эти полезные знания аккуратно складывались в её цепкой памяти, покорно ожидая своего часа.

VII

Утро семнадцатого сентября тысяча девятьсот девяносто восьмого года в Лас-Вегасе выдалось жарким, как и все сентябрьские утра в пустыне Мохаве. Столбик термометра на крыльце дома номер два тысячи четыреста восемь уже к девяти утра показывал тридцать пять градусов по Цельсию. Кондиционер внутри гудел ровно, нагнетая прохладу.

Сэнди поднялась около восьми. Тед спал в гостиной, на своём тонком матрасе, разложенном на полу, в той же одежде, что и накануне. Рубашка в клетку, расстёгнутая до пупка. Джинсы. Босые ноги, пожелтевшие от никотина пальцы. Рядом стоял стакан с остатками бурбона, а на журнальном столике лежала полоска фольги. Он дышал медленно, но ровно.

Сэнди приняла душ, оделась, налила себе кофе из автоматической кофемашины на кухне. Чёрный, без сахара. Выпила, стоя у окна, глядя на бассейн, в котором плавал сухой лист, принесённый ночным ветром из пустыни.

Тишина в доме буквально звенела, давила на барабанные перепонки, заставляла вздрагивать от каждого случайного шороха. Сэнди сделала глоток обжигающего кофе и на секунду прикрыла глаза. Сегодня всё должно было измениться, она чувствовала это. Вспоминался далёкий Белфлауэр, потрескавшаяся дорожка у дома, уставшее лицо матери. Она проделала огромный и сложный путь от той запуганной девочки до полноправной хозяйки особняка в Лас-Вегасе, но этот путь ещё не был завершён. Настоящая свобода требовала абсолютной финансовой независимости, не омрачённой постоянной необходимостью ухаживать за стареющим наркоманом.

Девушка посмотрела на плавающий в бассейне лист. Он кружился на одном месте, подгоняемый слабой струёй фильтра, совершенно не в силах выбраться за гладкий бортик. Она не собиралась быть этим листом. Её жизнь принадлежала только ей, и она намеревалась взять всё причитающееся до последнего цента.

Сэнди поставила чашку в мойку и прошла по коридору к гостиной. Тед лежал в том же положении. Одна рука свисала с матраса, костяшки пальцев касались паркета. Она остановилась в дверном проёме и смотрела на него, как смотрят на вещь, ценность которой определяется не ею самой, а тем, что к ней прилагается. Дом, счета, серебро в пустыне. Человек на матрасе был ключом ко всему этому, и ключ медленно ржавел. Однажды он проржавеет насквозь, и тогда останутся только замки, к которым нужна другая отмычка.

Девушка вернулась на кухню и достала телефон из сумочки, лежавшей на столешнице. Экран высветил время. Девять часов двенадцать минут. За окном белело небо, выжженное солнцем до молочной белизны. Воздух в доме стоял неподвижно, густой и тёплый, пропитанный запахом кофе и чем-то ещё, неуловимым, терпким, чем пахнут дома, в которых кто-то давно и безнадёжно болен.

Потом она сделала звонок. Детализация телефонных переговоров, которую позже затребует следствие, покажет, что между девятью и одиннадцатью утра Сэнди Мерфи связывалась с абонентаом, который принадлежал Рику Табишу в Миссуле. Разговор длился одиннадцать минут.

Что произошло в доме на Паломино-лейн между полуднем и тремя часами дня семнадцатого сентября, достоверно установить так и не удастся. Версия обвинения восстановит события следующим образом, опираясь на показания судебно-медицинских экспертов и косвенные улики.

Тед Бинион проснулся ближе к полудню. Он выпил ещё бурбона, принял несколько таблеток ксанакса, возможно, покурил героин. Но количество наркотиков в его крови, зафиксированное позднее при вскрытии, окажется значительно выше того уровня, который он обычно себе позволял. Значительно выше. Токсикология покажет летальную комбинацию героина и алпразолама, вещества, из которого состоит ксанакс. Каждый из препаратов по отдельности в таких дозах мог убить человека. Вместе они действовали наверняка.

Вопрос, который встанет перед судом, прозвучит жёстко и просто. Тед принял эти вещества сам, в суицидальном или случайном порыве? Или кто-то помог ему их принять?

Позже патологоанатом обнаружит на теле Биниона характерные признаки, указывающие на насильственное удушение методом, известным в судебной медицине как «бёркинг». Термин происходил от имени Уильяма Бёрка, эдинбургского убийцы девятнадцатого века, который душил жертв, надавливая на грудную клетку коленом и одновременно закрывая рот и нос. На груди Теда обнаружатся два круглых синяка, симметрично расположенных, похожих на следы от коленей. На лице, вокруг рта и носа, микроскопические петехии, крошечные кровоизлияния, свойственные именно этому типу асфиксии.

Человека накачали наркотиками до полубессознательного состояния, затем придавили грудь, перекрыли дыхательные пути и подождали, пока сердце остановится. Вся процедура могла занять от трёх до пяти минут. Жертва, одурманенная героином и ксанаксом, не оказала бы заметного сопротивления.

Но патологоанатома озадачило ещё одно обстоятельство. Трупные пятна, так называемая ливорность, распределение крови в тканях под действием гравитации после остановки сердца, не совпадали с положением, в котором нашли тело. Когда человек умирает лёжа на спине, кровь оседает в задней части тела, окрашивая спину, ягодицы и заднюю поверхность ног в характерный багрово-синюшный цвет. Тед Бинион лежал на спине с вытянутыми вдоль тела руками, и именно в этой позе его обнаружили парамедики. Однако ливорные пятна, зафиксированные на вскрытии, располагались частично на боковой поверхности туловища и на передней стороне левого бедра, что указывало на одно из двух. Либо Тед умер в другом положении и был позднее перевёрнут на спину, либо его тело перемещали в первые часы после смерти, когда трупные пятна ещё не зафиксировались окончательно.

Патологоанатом доктор Сим сделал пометку в протоколе вскрытия, отметив, что расположение тела на момент обнаружения «не полностью согласуется с посмертными изменениями». Это замечание, сухое и техническое, станет одним из кирпичей в стене обвинения. Кто-то перемещал тело Теда Биниона после смерти. Кто-то аккуратно уложил его на спину, выпрямил руки, придал ему позу спящего человека. Кто-то постарался, чтобы картина выглядела как типичная передозировка, как мирный уход во сне. И этот «кто-то» находился в доме между полуднем и четырьмя часами дня, в то самое время, когда Сэнди Мерфи, по её собственным словам, ездила по магазинам и салонам красоты.

Ещё одна деталь привлекла внимание следствия. На матрасе, рядом с телом, лежал тонкий плед, свёрнутый валиком и подложенный под голову покойного. Мэри Монтойя-Гаспар, домработница, на допросе уверенно заявила, что в то утро, когда она покинула дом, Тед спал без пледа, а голова его лежала прямо на матрасе. Кто-то подложил плед уже после её ухода. Мелочь, крошечная бытовая деталь, но именно такие мелочи складывались в картину, указывающую на то, что сцену смерти подготовили, выстроили, как театральную декорацию, рассчитанную на определённого зрителя.

Сэнди Мерфи набрала 911 в три часа пятьдесят пять минут пополудни.

— Пожалуйста, приезжайте скорее, — произнесла она.

Голос девушки звучал высоко, на грани срыва, с характерными всхлипами.

— Мой бойфренд, кажется, он не дышит. Пожалуйста!

Диспетчер задала стандартные вопросы. Адрес. Имя пострадавшего. Признаки жизни. Делали ли вы искусственное дыхание?

— Я не умею, я не умею, я пробовала, пожалуйста, приезжайте!

Бригада парамедиков прибыла через семь минут. Двое мужчин в тёмно-синей форме с оранжевыми нашивками вошли в дом через незапертую входную дверь и нашли Теда Биниона на полу гостиной, на матрасе, в позе на спине, с руками, вытянутыми вдоль тела. Глаза закрыты. Кожа восковая, синюшная. Реакция зрачков отсутствовала. Пульс не определялся. Температура тела указывала на то, что смерть наступила как минимум за несколько часов до вызова.

Парамедики констатировали смерть, а потом вызвали полицию, как это и полагается в таких случаях.

Сэнди сидела на диване, в нескольких футах от тела, подтянув колени к груди. Она плакала, размазывая тушь по щекам, и повторяла одно и то же.

— Я нашла его таким. Я пришла, а он уже не дышал. Он принимал наркотики, вы же знаете, он всегда принимал наркотики.

Полицейские, прибывшие на место, отнеслись к происшествию как к типичной передозировке. Наркоман с долгой историей злоупотреблений. Таблетки и фольга рядом с телом. Молодая любовница в истерике. Классическая картина.

Детектив, первым прибывший на вызов, записал показания Сэнди и отметил в протоколе «предположительно передозировка». Он задал ей несколько формальных вопросов, получил формальные ответы и собирался уехать, когда один из парамедиков тронул его за локоть в коридоре.

— Взгляните на его грудь, — негромко кивнул парамедик. — Мне кажется, там что-то не так.

Детектив вернулся к телу, приподнял расстёгнутую рубашку и увидел два круглых кровоподтёка. Он нахмурился, но в тот момент не придал находке решающего значения. Синяки у наркозависимых людей не редкость. Они падают, ударяются, не замечают травм в состоянии опьянения. Поэтому он сфотографировал грудь Биниона казённым «Полароидом», вложил снимок в папку и уехал.

Этот снимок, нерезкий, с желтоватым оттенком дешёвой вспышки, через полгода ляжет на стол прокурора Дэвида Роджера и станет одним из главных вещественных доказательств. Но в тот сентябрьский вечер он просто занял место в картонной коробке с надписью «Бинион, дело номер 98-1529», среди протоколов, квитанций и пакетов с вещественными доказательствами.

Тело Теда Биниона увезли в окружной морг. Сэнди осталась одна в доме на Паломино-лейн, в комнате, где на полу ещё лежал матрас, на котором умер человек, подаривший ей «Мерседес» и жизнь, о которой она мечтала в жёлтом доме в Белфлауэре.

Но прежде чем набрать номер Табиша, Сэнди Мерфи совершила ещё одно действие, о котором расскажут позже соседи и знакомые Теда.

Пока тело Биниона увозили в окружной морг, пока полицейские заполняли протоколы на кухне, Сэнди уже прошла в кабинет. Массивный сейф в углу комнаты, тот самый, на который она смотрела поверх головы Теда, когда обещала ему быть рядом, стоял запертым. Но Сэнди знала комбинацию. Она видела, как Тед открывал его десятки раз, и её цепкая память сохранила последовательность цифр с той же точностью, с какой когда-то запоминала номера лунок на поле для гольфа и марки автомобилей постоянных клиентов «Читы».

Что именно она извлекла из сейфа в тот вечер, стало предметом отдельного расследования. Знакомый Теда, Ник Бехнен, впоследствии заявил полиции, что Бинион хранил в сейфе значительную сумму наличными. По разным оценкам, речь шла о нескольких сотнях тысяч долларов в крупных купюрах. Тед не доверял банкам и держал «живые деньги» под рукой, так же как держал серебро в бункере, осязаемое, весомое, не зависящее ни от чьей воли. Когда следователи осмотрели сейф через несколько дней после смерти, внутри обнаружили документы, несколько ювелирных украшений незначительной стоимости и россыпь мелких монет. Крупных купюр не было.

Сэнди, допрошенная по этому поводу, заявила, что сейф был пуст, когда она его открыла. Тед, по её словам, давно потратил наличные на наркотики и долги. Утверждение оспорить оказалось невозможно, потому что никто, кроме самого Теда, не знал точного содержимого сейфа. Но Ник Бехнен стоял на своём. За неделю до смерти он заходил к Теду и видел, как тот открывал сейф, чтобы достать деньги на ужин. Внутри лежали перетянутые резинками пачки стодолларовых банкнот.

«Там было не меньше двухсот тысяч», — сказал Бехнен детективу Тёртону.

Кроме сейфа, Сэнди, по показаниям соседей, в течение нескольких дней после смерти Теда вывозила из дома вещи. Картонные коробки, мешки для мусора, чемоданы. Она загружала их в «Мерседес» поздно вечером, когда улица пустела, и уезжала, возвращаясь через час-полтора с пустым багажником. Сосед, пожилой дантист, наблюдавший за происходящим из окна второго этажа, позвонил в полицию на третий день.

— Она вывозит всё, что не прибито к полу, — сообщил он дежурному. — Каждый вечер. Я не знаю, моё ли это дело, но мне кажется, что кто-то должен на это посмотреть.

К тому моменту, когда следователи получили ордер на обыск дома на Паломино-лейн, значительная часть личных вещей Теда Биниона, включая коллекцию антикварного оружия, несколько ковров навахо и набор серебряных столовых приборов ручной работы, исчезла бесследно.

VIII

Восемнадцатого сентября, ровно через сутки после смерти Теда Биниона, на двенадцатиакровом участке под Пахрампом началась работа.

Луна находилась высоко, а воздух дрожал над песком, и с дороги, ведущей к участку, поднималось облако рыжей пыли, видное за милю. Жёлтый экскаватор «Кейтерпиллер» ковшом вгрызался в грунт, разбрасывая камни и комья глины. Рядом стояли два грузовика с открытыми кузовами. Три человека в рабочих комбинезонах и касках суетились вокруг ямы, которая быстро углублялась. Рик Табиш руководил процессом, стоя у края котлована с телефоном в одной руке и бутылкой воды в другой. На нём были выцветшие джинсы и серая футболка, потемневшая от пота на спине.

Бетонная крышка бункера показалась на глубине около десяти футов. Табиш спрыгнул в яму и начал руководить подъёмом. Рабочие завели стропы, экскаватор натянул трос, и крышка, весившая несколько сотен фунтов, поддалась с глухим, скрежещущим звуком. Под ней, в тёмной прохладе подземной камеры, тускло поблёскивали ряды серебряных слитков, аккуратно уложенных штабелями. Мешки с монетами занимали дальнюю стену. Всё лежало нетронутым с того дня, когда Тед Бинион лично запечатал бункер.

Табиш не знал, что за ним наблюдают. Сосед с ближайшего участка, пожилой фермер, разводивший коз, заметил технику и позвонил в шерифский офис округа Най. Он знал, что земля принадлежит Биниону, и слышал от знакомых, что Бинион умер накануне. Появление экскаватора на участке покойника показалось ему подозрительным.

Два патрульных автомобиля подъехали к участку около двух часов ночи. Табиш увидел их, когда было уже поздно. Он стоял в яме, по пояс в глине, а рядом с ним на поверхности лежали первые извлечённые слитки, горевшие белым огнём в лучах фонарей и фар.

— Руки, где я их вижу, — приказал шериф, выходя из машины.

Табиш поднял ладони.

— Всё в порядке, офицер. Я друг Теда. Тед попросил меня забрать это.

— Тед Бинион?

— Да.

— Тед Бинион, который умер вчера?

Табиш моргнул. Пот стекал по его виску, оставляя светлую дорожку на грязной коже.

— Он просил заранее, — проговорил Рик. — Ещё до того, как… до того.

Шериф посмотрел на слитки. Потом на Табиша. Потом на грузовики с открытыми кузовами, готовые к погрузке.

— Вы задержаны, — произнёс он. — Все. Оставайтесь на месте.

Рик Табиш провёл остаток следующего дня в участке округа Най, давая путаные объяснения. Он утверждал, что Тед Бинион дал ему устное поручение эвакуировать серебро в случае своей смерти и передать его дочери Бонни, единственному ребёнку Теда от прежних отношений. Никаких письменных распоряжений Табиш предъявить не смог. Тот факт, что он явился с экскаватором и бригадой через считаные часы после гибели Биниона, выглядел не как исполнение последней воли друга, а как заранее спланированное ограбление.

Полицейские опечатали участок и вызвали подкрепление из Лас-Вегаса. К вечеру новость разлетелась по городу: наследник «Подковы» мёртв, и кто-то уже пытался добраться до его клада в пустыне.

IX

Дело Теда Биниона могло остаться рядовым случаем смерти от передозировки в полицейских сводках Лас-Вегаса, города, где подобные случаи происходили каждый день. Но несколько факторов не позволили ему кануть в рутину.

Первым звонком стал арест Табиша в Пахрампе. Полиция Лас-Вегаса связалась с шерифом округа Най и узнала, что человек, задержанный при попытке откопать серебро мертвеца, являлся деловым партнёром покойного и, по сведениям частного детектива, нанятого самим Бинионом за несколько дней до смерти, тайно встречался с его сожительницей.

Вторым фактором стало вскрытие. Патологоанатом окружного морга, доктор Лари Сим, исследовал тело двадцатого сентября и обнаружил те самые симметричные синяки на груди и петехиальные кровоизлияния на лице, которые не вписывались в картину рядовой передозировки. Сим запросил дополнительную токсикологическую экспертизу. Результаты показали аномально высокий уровень героина и алпразолама, значительно превышавший даже привычные для хронического потребителя дозы.

Третьим фактором стали свидетели. Адвокат Джеймс Браун обратился в полицию через три дня после смерти Биниона и передал содержание последнего телефонного разговора с клиентом, включая фразу, которую Тед произнёс перед тем, как повесить трубку. «Если через пару недель меня не станет, посмотри на Сэнди». Другие знакомые Теда подтвердили, что в последние недели жизни он открыто говорил о своих подозрениях, о том, что Сэнди обманывает его, о том, что ей нужны только его деньги, о том, что он хочет выгнать её из дома и вычеркнуть из завещания, но никак не может собраться с силами.

Знакомый Теда, управляющий рестораном на Фримонт-стрит, рассказал детективам разговор, состоявшийся за неделю до смерти. Бинион пришёл один, сел за барную стойку, заказал бурбон и без предисловий произнёс:

— Она меня убьёт, Том. Вот увидишь.

— Кто? — переспросил Том.

— Сэнди. Она и этот монтанский ублюдок. Они всё обсудили. Я знаю.

Том решил, что Тед преувеличивает, как это часто бывало, когда наркотики и паранойя окрашивали его слова в безумные тона. Теперь, задним числом, эти слова звучали как показания человека, который видел собственную смерть и не сумел от неё уклониться.

Полиция Лас-Вегаса начала полноценное расследование. Детектив Том Тёртон из отдела убийств получил дело в конце сентября и первым делом допросил Сэнди Мерфи.

Допрос проходил в управлении полиции на Стюарт-авеню, в комнате с серыми стенами и столом, привинченным к полу. Сэнди пришла в чёрном платье, подчёркивающем стройную фигуру, с профессиональным макияжем и без адвоката. Она выглядела скорбящей, но собранной, и держалась ровно, без истерик, которые демонстрировала при парамедиках.

— Тед принимал наркотики каждый день, — произнесла она, сложив руки на столе.

Пальцы с безупречным маникюром лежали неподвижно.

— Я много раз просила его остановиться. Он не слушал. Я знала, что рано или поздно это произойдёт.

— Вы нашли его около четырёх часов дня, — уточнил Тёртон.

— Около четырёх, да.

— Где вы находились до этого?

— Ездила по магазинам. Потом заехала в салон красоты.

— С какого времени вы отсутствовали?

Сэнди чуть наклонила голову, как будто припоминая.

— С одиннадцати, может, с двенадцати. Я не слежу за временем так уж точно.

— И когда вернулись, он лежал на матрасе в гостиной?

— Да. Я подумала, что он спит. Он часто спал на этом матрасе. Потом я подошла, наклонилась и поняла, что он не дышит.

— Вы пытались его разбудить?

— Я трясла его за плечо. Кричала. Потом позвонила в 911.

Тёртон записывал показания крупным, наклонным почерком. Выражение его лица оставалось нейтральным, но внутри складывалась мозаика, в которой одна деталь не совпадала с другой. Время смерти, установленное патологоанатомом, указывало на полдень или начало второго. Сэнди вызвала скорую почти в четыре. Разрыв составлял два, а то и три часа. Для человека, любившего Теда Биниона и обнаружившего его бездыханное тело, это промедление выглядело необъяснимым.

Если только она не знала заранее, что он мёртв. Если только ей не нужны были эти часы, чтобы привести в порядок дом, уничтожить улики, согласовать версию.

— Вы знакомы с Ричардом Табишем? — спросил Тёртон.

Что-то мелькнуло в глазах Сэнди. Тень, которая прошла так быстро, что заметить её мог только человек, привыкший смотреть людям в зрачки.

— Рик? Конечно. Он друг Теда. Он помогал ему с каким-то строительным проектом.

— Как часто вы с ним общались?

— Иногда. По-дружески.

— По телефону?

Пауза. Короткая, но ощутимая.

— Мы звонили друг другу, да. По поводу подарков для Теда на день рождения. Ну, всякие такие вещи.

Тёртон кивнул и перелистнул страницу блокнота. Он знал про детализацию звонков. Знал про регулярные разговоры, длившиеся по двадцать, тридцать, сорок минут. Знал про встречи в мотелях. Но говорить об этих знаниях сейчас не стал. Он ждал результатов повторной экспертизы и данных от частного детектива, которого нанял сам Бинион.

— Спасибо, мисс Мерфи, — произнёс он, закрывая блокнот. — Если у нас появятся дополнительные вопросы, мы с вами свяжемся.

Сэнди поднялась, поправила платье на бёдрах, и вышла из комнаты, оставив после себя сладковатый запах духов, «Шанель номер пять», который повис в спёртом воздухе допросной.

Тёртон сидел неподвижно, глядя на закрывшуюся дверь. Потом потянулся к телефону и набрал номер окружной прокуратуры.

В следующие дни Тёртон методично прочёсывал окружение Теда Биниона. Он разговаривал с барменами, соседями, деловыми партнёрами, бывшими подругами. Картина складывалась противоречивая. Одни описывали Сэнди как тихую, вежливую девушку, которая терпеливо ухаживала за трудным мужчиной. Другие называли её «ледяной», «расчётливой» и «опасной».

Сосед по Паломино-лейн, пожилой дантист на пенсии, рассказал Тёртону за чашкой кофе на своей веранде.

— Я видел их вместе, может, раз двадцать. Тед всегда ходил впереди. Она всегда чуть позади. Как тень. Тень, которая следит за тобой, а не ты за ней.

— Она когда-нибудь казалась вам враждебной? — спросил Тёртон.

— Враждебной? Нет. Вежливой, даже чересчур. Она всегда здоровалась, спрашивала про мою жену, про сад. Но глаза у неё были холодные. Знаете, бывают люди, которые улыбаются ртом, а глаза живут отдельной жизнью. Вот она была такая.

Управляющая бутиком на Стрипе, где Сэнди числилась постоянной клиенткой, дала иную характеристику.

— Прекрасная девушка. Всегда знает, чего хочет. Не капризничала, не скандалила, не возвращала покупки. Идеальная клиентка. И щедро давала на чай. Знаете, богатые люди редко дают на чай продавщицам. А она давала. Каждый раз.

Тёртон записывал показания и пытался собрать из осколков единый портрет. Но портрет не складывался. Сэнди Мерфи была разной для разных людей, и каждая версия казалась одинаково убедительной. Щедрая и расчётливая. Тёплая и холодная. Заботливая и отстранённая. Она обладала редкой способностью быть зеркалом, отражающим ожидания собеседника, и детектив понимал, что именно это качество делает её опасным подозреваемым. Человек, который настолько хорошо контролирует своё внешнее проявление, способен контролировать и многое другое.

X

Расследование заняло несколько месяцев. Прокурор Дэвид Роджер, молодой, амбициозный, с репутацией человека, который не боится громких дел, изучил материалы и пришёл к выводу, что оснований для обвинения в убийстве достаточно.

Цепочка улик выстраивалась следующим образом.

Мотив. Сэнди Мерфи состояла в романтических отношениях с Риком Табишем. Тед Бинион узнал об измене и собирался исключить Сэнди из завещания. Пока завещание не изменено, Сэнди оставалась наследницей значительной части имущества. Кроме того, Табиш знал точное расположение подземного хранилища с серебром стоимостью в миллионы долларов.

Возможность. Сэнди находилась в доме семнадцатого сентября. Несмотря на её заявления о поездке по магазинам и салонам красоты, полиция не нашла ни одного чека, ни одного свидетеля, подтверждающего её отсутствие в доме между полуднем и тремя часами дня. Камеры наблюдения в доме, на которые Тед потратил тысячи долларов, в тот день не работали. Сэнди сообщила, что они сломались за несколько дней до происшествия.

Метод. Токсикологическая экспертиза выявила летальную комбинацию героина и алпразолама. Вскрытие обнаружило следы, характерные для удушения методом бёркинга. Эксперт-патологоанатом, привлечённый обвинением, знаменитый доктор Майкл Баден, бывший главный судебно-медицинский эксперт Нью-Йорка, изучил фотографии и протоколы и дал заключение: смерть Теда Биниона не могла быть случайной передозировкой. Комбинация насильственно введённых наркотиков и механической асфиксии указывала на преднамеренное убийство.

Наконец, действия Табиша на следующий день после смерти. Появление на участке в Пахрампе с экскаватором и бригадой рабочих, готовыми вывезти серебро, свидетельствовало о заранее разработанном плане. Табиш знал, что Бинион умрёт. Знал когда. И приготовился забрать клад, пока о смерти не стало известно широкой публике.

Двадцать четвёртого июня тысяча девятьсот девяносто девятого года Сэнди Мерфи и Рик Табиш предстали перед Большим жюри округа Кларк. Жюри утвердило обвинение. Сэнди арестовали в доме на Паломино-лейн, который теперь по закону принадлежал наследникам Теда Биниона, и теперь девушку выводили в наручниках мимо газонов, на которых она загорала, мимо бассейна, в котором плавала, мимо гаража, где стоял серебристый «Мерседес», ключи от которого больше не имели значения.

На съёмке ареста, которую вела камера местного телеканала, Сэнди Мерфи выглядела спокойной. Глаза сухие, спина прямая, подбородок чуть приподнят. Она прошла от двери до полицейской машины так, как когда-то проходила по подиуму «Читы», с осознанием того, что все взгляды направлены на неё, и с готовностью этими взглядами воспользоваться.

Один из репортёров крикнул ей вслед.

— Сэнди, вы убили Теда Биниона?

Она не ответила. Не повернула головы, не ускорила шаг. Только на секунду, когда солнце ударило ей в глаза, она прищурилась, и прищур этот можно было принять за гримасу боли, за усмешку или за попытку разглядеть что-то впереди, за пределами камер и наручников. Что именно она видела в тот момент, осталось известным только ей.

Табиша взяли в тот же день в Миссуле, штат Монтана. Он сопротивлялся, пытался захлопнуть дверь перед агентами, и молодого человека повалили на пол в прихожей его собственного дома, заломив руки за спину.

Обоим предъявили обвинение в убийстве первой степени с отягчающими обстоятельствами, краже, ограблении и заговоре. По законам штата Невада, убийство первой степени каралось смертной казнью или пожизненным заключением.

Лас-Вегас получил дело, которое будет обсуждать ещё много лет. Стриптизёрша и подрядчик из Монтаны, убившие наследника самой знаменитой игорной династии города, чтобы присвоить серебро, зарытое в пустыне. Журналисты назвали его «делом века», и камеры, выстроившиеся у здания суда, ждали начала процесса, как ждут открытия занавеса перед самым захватывающим шоу в Лас-Вегасе.

Шоу начнётся весной двухтысячного года.

Часть вторая. Суд.

XI

Здание окружного суда Кларка стояло на Льюис-авеню, в нескольких кварталах от Фримонт-стрит, и представляло собой бетонный прямоугольник без архитектурных претензий, какие и строят для учреждений, где эстетика уступает место функции. Широкие ступени вели к стеклянным дверям, и по утрам от этих дверей протягивалась очередь из адвокатов, подсудимых, свидетелей и журналистов, сливавшихся в одну неразличимую толпу. Второго апреля двухтысячного года к обычной толпе прибавились фургоны «Court TV», кабельного канала, транслировавшего судебные процессы на всю Америку. Камеры выстроились вдоль ступеней, как почётный караул, и когда чёрный полицейский фургон остановился у тротуара, объективы развернулись с синхронностью орудийных башен.

Сэнди Мерфи вышла первой. На неё надели наручники спереди, как полагалось при транспортировке из следственного изолятора, и руки в стальных браслетах она держала низко, у бёдер, чуть прикрывая их полой жакета. Сам жакет она выбрала кремовый, строгий, с узкими лацканами. Под ним виднелась белая блузка, застёгнутая до верхней пуговицы. Волосы собраны в аккуратный хвост. На лице ни грамма косметики, а лишь только тонкий слой тонального крема, скрывавшего бледность, которую оставляют месяцы без солнца. Она выглядела как молодая преподавательница воскресной школы, и в этом заключался расчёт, безошибочный, как все её расчёты.

За ней вывели Рика Табиша. Он заметно похудел в изоляторе. Скулы обозначились резче, но глаза сохраняли ту же прямоту, которая когда-то так подействовала на Сэнди у бассейна. Он шагал широко, чуть покачиваясь, и кивнул кому-то в толпе, то ли адвокату, то ли знакомому. Камеры зафиксировали этот кивок и через час воспроизвели его в новостных выпусках с комментарием «обвиняемый держится уверенно».

Судья Джозеф Бонавентура занял своё место в зале номер шестнадцать ровно в девять утра. Невысокий, лысеющий мужчина с мясистым носом и тяжёлыми очками в роговой оправе, он вёл процессы сорок лет и выработал манеру, которую адвокаты называли «тихой удавкой». Голос его никогда не поднимался выше разговорного, но каждое слово ложилось на зал с тяжестью судейского молотка. Он оглядел переполненный зал, кивнул секретарю и объявил заседание открытым.

Обвинение представлял Дэвид Роджер. В свои тридцать восемь он принадлежал к новому поколению прокуроров, которые выросли не в залах суда, а перед телекамерами. Высокий, поджарый, с аккуратно подстриженными тёмными волосами и голосом, выдержанным в интонации вечерних новостей, он знал, что это дело может определить всю его дальнейшую карьеру. Рядом с ним за прокурорским столом сидел помощник Дэвид Уолл, молчаливый, с блокнотом, который он заполнял микроскопическим почерком.

Защиту Сэнди Мерфи вёл Джон Момо, ветеран вегасской адвокатуры. Грузный, седой, с густыми бровями и повадками уличного боксёра. Он провёл десятки процессов по делам об убийствах и славился умением превращать перекрёстный допрос в публичную порку свидетеля. Адвокатом Табиша выступал Луис Палаццо, худощавый итальянец с острым подбородком и манерой говорить так быстро, что стенографистки часто просили его повторить.

Двенадцать присяжных и четверо запасных заняли свои места на скамье справа от судьи. Семь женщин, пять мужчин. Средний возраст около сорока. Преимущественно жители пригородов Лас-Вегаса, люди, привыкшие к историям о казино, наркотиках и больших деньгах, но никогда прежде не оказывавшиеся настолько близко к одной из таких историй.

XII

Дэвид Роджер поднялся для вступительной речи и несколько секунд стоял молча, позволяя тишине заполнить зал. Потом заговорил.

Он начал с описания Теда Биниона. Не карикатуры, а портрета. Человек со слабостями, признал прокурор, человек, разрушавший себя наркотиками. Но человек, который знал, что его убьют, и даже назвал имя убийцы. Роджер процитировал слова Теда, обращённые к адвокату Джеймсу Брауну: «Если через пару недель меня не станет, посмотри на Сэнди». Процитировал разговор в баре с Томом: «Она меня убьёт». Процитировал звонки друзьям, в которых Тед сообщал, что его подруга спит с его деловым партнёром.

— Тед Бинион видел свою смерть, — произнёс Роджер, обращаясь к присяжным. — Он знал, что произойдёт. Он просил о помощи. И ему никто не помог.

Затем прокурор перешёл к механизму убийства. Он вывел на экран увеличенные фотографии груди Биниона с двумя круглыми синяками и объяснил суть бёркинга. Жертву накачивают веществами, подавляющими волю и мышечную активность. Затем на грудную клетку давят коленями, ограничивая дыхание, а рот и нос зажимают руками. Смерть наступает тихо, без борьбы, без крика. Идеальный способ для тех, кто не хочет оставлять следов.

— Но следы остались, — проговорил Роджер. — Тело Теда Биниона рассказало правду, которую убийцы пытались скрыть.

Он обрисовал хронологию событий. Роман Мерфи и Табиша. Решение Теда переписать завещание. Звонок Сэнди Табишу утром семнадцатого сентября. Смерть Теда между полуднем и двумя часами дня. Задержка с вызовом скорой. И, наконец, появление Табиша с экскаватором в Пахрампе на следующее утро.

— Этот план выглядел просто, — заключил Роджер. — Устранить Теда, забрать наследство, выкопать серебро. Два человека сговорились убить третьего ради денег. Это история, которая стара, как мир. Но от этого она не становится менее страшной.

Момо поднялся для вступительного слова защиты. Он не стал говорить о невиновности Сэнди. Он начал с другого.

— Тед Бинион, — произнёс он, упираясь кулаками в стол, — каждый день своей жизни играл в рулетку со смертью. Он курил героин. Он глотал транквилизаторы горстями. Он пил с утра до ночи. Он делал это годами, десятилетиями. И когда рулетка наконец остановилась на нуле, обвинение решило, что виновата женщина, которая имела несчастье находиться рядом.

Момо обвёл взглядом присяжных. Его густые брови сдвинулись к переносице, придавая лицу выражение праведного негодования.

— Вам покажут синяки. Вам покажут цифры токсикологии. Вам расскажут про «бёркинг». Но ни один эксперт, ни один свидетель, ни одна улика не скажет вам одну простую вещь, что Сэнди Мерфи прикоснулась к Теду Биниону с целью причинить ему вред. Потому что этого не случилось.

Палаццо, адвокат Табиша, поддержал коллегу собственным выступлением. Рик Табиш, по его словам, являлся другом покойного, который выполнял его последнюю волю. Тед Бинион неоднократно говорил, что в случае его смерти серебро должно достаться дочери. Табиш пытался спасти коллекцию от семейных стервятников, Бекки и Джека, которые уже обратили взоры на пахрампский участок. Его единственная ошибка в том, что он не потрудился получить письменное поручение.

Судья Бонавентура объявил перерыв до следующего утра. Камеры «Court TV» зафиксировали, как конвоир уводил Сэнди из зала. Она шла тем же ровным, мерным шагом, каким вошла, и ни разу не обернулась на публику.

XIII

Парад свидетелей обвинения открыл Джеймс Браун. Адвокат покойного вошёл в зал суда в тёмно-сером костюме, с портфелем, который он поставил у ног, прежде чем сесть на свидетельское место. Лицо Брауна выражало сосредоточенность человека, понимающего, что от его показаний зависит многое.

— Мистер Браун, — обратился к нему Роджер, — расскажите суду о вашем последнем разговоре с Тедом Бинионом.

— Тед позвонил мне в середине сентября, — начал Браун. — Он попросил пересмотреть завещание и убрать из него мисс Мерфи. Он сказал, что она обманывает его с другим мужчиной. Потом произнёс фразу, которую я дословно помню. Он сказал: «Джеймс, если через пару недель меня не станет, ты будешь знать, кто это сделал. Посмотри на Сэнди».

В зале установилась тишина, прерываемая только щелчками клавиш стенографистки.

— Что вы подумали, когда услышали это? — спросил Роджер.

— Я подумал, что Тед преувеличивает. Он часто драматизировал, особенно когда находился под воздействием.

— И что вы сделали?

— Предложил ему назначить встречу. Он ответил, что перезвонит. Он не перезвонил.

Момо, поднявшись для перекрёстного допроса, атаковал немедленно.

— Мистер Браун, вы только что сказали, что Тед Бинион часто «драматизировал». Это ваше слово. Правильно ли я понимаю, что он регулярно делал подобные заявления, находясь под воздействием наркотиков?

— Он мог преувеличивать, да.

— Он когда-нибудь говорил вам, что его хочет убить сестра Бекки?

— Да, было такое.

— А брат Джек?

— Да.

— А Игорная комиссия?

Браун замялся.

— Он говорил, что они хотят его «прикончить». Но имел в виду профессионально.

— Значит, Тед Бинион регулярно утверждал, что его хотят убить самые разные люди. И вы каждый раз считали, что он преувеличивает. Почему же его слова о мисс Мерфи должны восприниматься иначе?

— Потому что на этот раз он оказался мёртв, — проговорил Браун.

Момо выдержал паузу, давая ответу повиснуть в воздухе, а потом произнёс:

— Люди умирают, мистер Браун. Это не доказывает, что их убили.

Судья Бонавентура постучал молотком. Момо сел.

XIV

Ключевым свидетелем обвинения стал доктор Майкл Баден.

В мире судебной медицины Баден занимал положение, сравнимое с рок-звездой. Бывший главный патологоанатом Нью-Йорка, автор десятка книг, участник расследований по делу Джона Кеннеди и О. Джей Симпсона, он появлялся в судах по всей стране как эксперт, чьё мнение могло склонить присяжных в любую сторону. Высокий, жилистый, с длинным лицом и тяжёлыми веками, он держался на свидетельском месте с уверенностью профессора, читающего лекцию первокурсникам.

— Доктор Баден, — начал Роджер, — вы изучили материалы вскрытия Теда Биниона. К какому выводу вы пришли?

— Тед Бинион умер в результате насильственного введения летальной дозы героина и алпразолама, сочетавшегося с механической асфиксией, — ответил Баден.

Голос его звучал негромко, монотонно, как у человека, привыкшего описывать смерть с тем же спокойствием, с каким бухгалтер описывает баланс.

— Проще говоря, его отравили наркотиками и одновременно задушили.

— На чём основан ваш вывод?

— На трёх группах данных. Во-первых, токсикология. Уровень морфина в крови, продукта метаболизма героина, составил ноль целых одиннадцать сотых миллиграмма на литр. Уровень алпразолама составил ноль целых шесть десятых миллиграмма на литр. Каждый из этих показателей по отдельности находится в диапазоне, который может вызвать смерть. В сочетании они создают синергический эффект, многократно усиливая угнетение дыхательного центра.

— Мог ли Тед Бинион принять эти вещества самостоятельно?

— Теоретически мог. Но второй и третий факторы указывают на то, что этого не произошло. На передней поверхности грудной клетки обнаружены два симметричных кровоподтёка округлой формы, диаметром примерно шесть сантиметров каждый. Расположение соответствует давлению, которое оказывают коленные чашечки, когда человек садится на грудь другого человека.

Баден встал, подошёл к стойке с демонстрационными материалами и взял в руки указку.

— Кроме того, на коже вокруг рта и носа зафиксированы петехиальные кровоизлияния. Это точечные разрывы капилляров, возникающие при механическом перекрытии дыхательных путей. В совокупности эти данные складываются в картину, которую в судебной медицине принято называть «бёркингом».

Баден повернулся к присяжным.

— Человека положили на спину. Скорее всего, он уже находился в состоянии тяжёлой интоксикации и не мог сопротивляться. Кто-то сел ему на грудь, зафиксировал коленями грудную клетку, а руками закрыл рот и нос. Смерть наступила от сочетания удушья и отравления в течение трёх-пяти минут.

Роджер не отпустил Бадена без ещё одного вопроса.

— Доктор Баден, вы изучили данные о расположении трупных пятен. Совпадает ли распределение ливорности с позой, в которой было обнаружено тело?

— Нет, — ответил тот. — Распределение ливорных пятен указывает на то, что в первые часы после смерти тело находилось в другом положении. Предположительно на боку или частично лицом вниз. Затем его переместили и уложили на спину.

— Что это означает в контексте вашего заключения?

— Это означает, что кто-то находился рядом с телом после наступления смерти и сознательно изменил его положение. Человек, умирающий от передозировки в одиночестве, не переворачивается сам после смерти. Кто-то его перевернул. Кто-то привёл тело в то положение, в котором его нашли парамедики. Кто-то создал видимость мирной смерти во сне.

— Спасибо, доктор.

Момо немедленно атаковал и этот тезис.

— Доктор Баден, вам известно, что парамедики, прибывшие на место, проводили осмотр тела?

— Известно.

— Могли ли парамедики переместить тело во время осмотра?

— Парамедики обычно фиксируют положение тела до начала каких-либо манипуляций.

— «Обычно», — подчеркнул Момо. — Но не всегда?

— Протокол предусматривает фиксацию положения, но я не могу гарантировать, что в данном конкретном случае протокол был соблюдён безупречно.

— Значит, парамедики теоретически могли сдвинуть тело. Повернуть, приподнять, изменить положение конечностей. И это объяснило бы расхождение с ливорностью?

Баден поджал губы.

— Теоретически. Но объём расхождения слишком велик для случайного перемещения при осмотре. Мы говорим о полном изменении позы, а не о незначительном сдвиге.

Момо кивнул и сел. Он знал, что не может полностью разрушить показания Бадена. Задача заключалась в другом, посеять в головах присяжных ту самую крупицу сомнения, которая отличает обвинительный вердикт от оправдательного.

Сэнди сидела за столом защиты и смотрела прямо перед собой. Руки её лежали на коленях, пальцы переплетены. Ни один мускул на её лице не дрогнул. Присяжная номер четыре, темноволосая женщина лет сорока в очках с тонкой оправой, смотрела не на Бадена, а на Сэнди, и пыталась прочесть что-нибудь в этом абсолютном спокойствии.

Момо приступил к перекрёстному допросу как бульдог, вцепившийся в штанину.

— Доктор Баден, вы сказали, что синяки на груди «соответствуют» давлению коленей. Могут ли они быть следствием реанимационных мероприятий?

— Маловероятно. При стандартной сердечно-лёгочной реанимации давление оказывается ладонями на центр грудины. Эти кровоподтёки расположены симметрично по обе стороны от грудины, что характерно для коленей.

— «Маловероятно», — повторил Момо, выделяя каждый слог. — Но не невозможно?

— В медицине, мистер Момо, невозможного очень мало.

— Благодарю вас. Теперь о петехиях. Верно ли, что петехиальные кровоизлияния могут возникать при рвоте?

— Могут, — согласился Баден.

— А при сильном кашле?

— В редких случаях.

— А при судорогах, вызванных передозировкой опиатов?

— Теоретически возможно, но расположение петехий в данном случае… — Спасибо, доктор. Вы ответили на мой вопрос.

Момо развернулся к присяжным. Его широкая спина на мгновение заслонила свидетеля.

— Ещё один вопрос, доктор Баден. Вам заплатили за ваше экспертное заключение?

— Я получил компенсацию за потраченное время, как это принято в экспертной практике.

— Сколько?

Баден помедлил, замявшись.

— Сто тысяч долларов.

По залу прошёл ропот. Судья постучал молотком.

— Сто тысяч долларов, — повторил Момо. — За «потраченное время». Благодарю вас, доктор.

XV

Обвинение вызвало домработницу Теда Биниона. Мэри Монтойя-Гаспар. Она была невысокая, полная мексиканка лет пятидесяти, с натруженными руками и тихим голосом, и работала в доме на Паломино-лейн три раза в неделю. Она убирала, готовила, стирала и видела жизнь Теда и Сэнди в ракурсе, недоступном ни адвокатам, ни друзьям, ни полиции.

— Миссис Монтойя, — начал Роджер, — расскажите суду о событиях утра семнадцатого сентября.

— Я пришла в девять утра, как обычно, — проговорила Мэри.

Она держала в руках скомканный платок и периодически промокала им уголки глаз.

— Мистер Бинион спал на матрасе в гостиной. Мисс Мерфи сидела на кухне и пила кофе.

— Как мисс Мерфи себя вела?

— Обычно. Спокойно. Она попросила меня не пылесосить в гостиной, чтобы не разбудить Теда.

— Вы заходили в гостиную?

— Да, ненадолго. Я видела мистера Биниона. Он спал. Рядом стояла его чашка и лежала газета.

— Во сколько вы ушли?

— Около часа дня. Мисс Мерфи сказала, что я могу уйти раньше, потому что сегодня немного работы.

— Это обычная практика, что вас отпускали раньше?

Мэри покачала головой.

— Нет. Обычно я оставалась до четырёх.

Момо на перекрёстном допросе попытался выяснить, замечала ли домработница что-нибудь необычное. Мэри ответила, что нет. Мисс Мерфи выглядела спокойной. Мистер Бинион спал, как спал почти каждое утро. Ничего не предвещало трагедии. Адвокат кивнул и сел. Но прокурор во время повторного допроса задал ещё один вопрос.

— Миссис Монтойя, когда мисс Мерфи попросила вас уйти раньше, вам не показалось, что она хочет остаться в доме одна?

Мэри помедлила. Пальцы судорожно сжали Платок.

— Мне показалось, что она хочет, чтобы я ушла, — произнесла она. — Именно так. Чтобы я ушла.

Следующим свидетелем обвинения стал Ник Бехнен, давний знакомый Теда Биниона. Худощавый мужчина лет шестидесяти с обожжённым солнцем лицом. Он сел на свидетельское место с видом человека, которому не по себе в казённых стенах.

— Мистер Бехнен, — обратился к нему Роджер, — расскажите суду о сейфе Теда Биниона.

— У Теда был сейф в кабинете. Большой, тяжёлый, вмурованный в стену. Он хранил там деньги. Наличные. Тед не любил банки. Он говорил, что банкиры хуже карточных шулеров, потому что шулер хотя бы рискует собственной шкурой.

Несколько человек в зале усмехнулись.

— Вы видели содержимое этого сейфа?

— Видел. За десять дней до смерти Теда я заходил к нему. Он открыл сейф при мне, чтобы достать деньги. Внутри лежали пачки купюр. Стодолларовые. Перетянутые резинками. Я не считал, но там было много. Не меньше двухсот тысяч. Может, больше.

— И что вы узнали, когда полиция осмотрела сейф после смерти мистера Биниона?

— Мне сказали, что сейф оказался почти пуст. Какие-то бумаги, мелочь, дешёвые украшения. Денег не было.

— Куда, по-вашему, они делись?

Момо вскочил.

— Протестую, ваша честь. Вопрос предполагает домысел.

— Протест принят, — кивнул Бонавентура. — Мистер Роджер, переформулируйте.

— Мистер Бехнен, вам известно, знал ли кто-нибудь, кроме Теда, комбинацию сейфа?

Бехнен помедлил и кивнул.

— Тед говорил мне, что Сэнди знает комбинацию. Он сказал это между делом, без особого беспокойства. Тогда он ещё ей доверял.

Момо на перекрёстном допросе попытался подорвать показания.

— Мистер Бехнен, вы пересчитывали деньги в сейфе?

— Нет, сэр.

— Значит, ваша оценка в двести тысяч долларов основана исключительно на визуальном впечатлении?

— Я видел пачки. Много пачек. Я не банковский кассир, но отличить двадцать тысяч от двухсот тысяч могу.

— А вам не приходило в голову, что Тед мог потратить эти деньги за десять дней? Учитывая его привычки?

— Двести тысяч за десять дней? — покачал головой Бехнен. — Даже для Теда это перебор.

— Даже для человека, который ежедневно употреблял героин и делал крупные ставки?

— Тед не ставил крупно в последние месяцы. Его не пускали в казино. А героин стоит дорого, но не двести тысяч за неделю.

Момо сменил направление, но неприятности уже произошли. Присяжные видели перед собой простого, прямодушного человека, которому нечего было скрывать, и его показания о пустом сейфе ложились ещё одним слоем на образ Сэнди Мерфи, методично собиравшей всё ценное из дома мёртвого сожителя, пока тело того ещё не остыло.

XVI

Телефонные записи стали ещё одним ударом по защите. Детектив Том Тёртон, вызванный в качестве свидетеля, представил суду распечатки переговоров с мобильных телефонов обвиняемых. В апреле, мае, июне, июле и августе девяносто восьмого года Сэнди Мерфи и Рик Табиш связывались друг с другом в среднем четыре-пять раз в неделю. Длительность разговоров колебалась от пяти до сорока минут. В сентябре частота звонков возросла. За первые шестнадцать дней месяца, до смерти Теда, они разговаривали двадцать два раза.

— Утром семнадцатого сентября, — сообщил Тёртон, глядя в свои записи, — мисс Мерфи позвонила мистеру Табишу в девять часов тринадцать минут. Разговор продолжался одиннадцать минут. Следующий звонок от мисс Мерфи мистеру Табишу зафиксирован в четыре часа двадцать две минуты, через двадцать семь минут после звонка в 911.

— То есть, — уточнил Роджер, — она позвонила Табишу утром, до предполагаемого времени смерти. И сразу после того, как вызвала скорую?

— Именно так.

— А между этими двумя звонками?

— Между ними с телефона мисс Мерфи не зафиксировано ни одного исходящего вызова. Примерно семь часов тишины.

Роджер позволил этому факту осесть в сознании присяжных. Семь часов. Утренний звонок любовнику, потом мёртвая тишина, потом вызов скорой, и сразу после, снова звонок любовнику. Последовательность, которая укладывалась в одну простую интерпретацию, и Роджер знал, что присяжные уже выстроили её сами.

Палаццо, адвокат Табиша, попытался контратаковать.

— Детектив Тёртон, содержание этих разговоров вам известно?

— Нет, сэр. Мы располагаем только метаданными, временем, длительностью и номерами абонентов.

— То есть вы не знаете, о чём они говорили?

— Нет, сэр.

— Они могли обсуждать что угодно. Погоду. Подарок для Теда. Ремонт дома.

— Теоретически да.

— Не теоретически, а фактически. Вы не знаете содержания разговоров. Это факт.

— Это факт, — согласился Тёртон, и голос его при этом остался абсолютно ровным.

XVII

Частный детектив, нанятый Тедом Бинионом незадолго до смерти, дал показания на третьей неделе процесса. Его звали Маури Густафсон, и он выглядел именно так, как выглядят частные детективы в городах, где половина населения чего-нибудь скрывает. Неприметный костюм, неприметное лицо, негромкий голос.

Густафсон рассказал, что Бинион нанял его в начале сентября с конкретным заданием, установить слежку за Сэнди Мерфи и выяснить, встречается ли она с другим мужчиной.

— Я вёл наблюдение в течение шести дней, — сообщил Густафсон. — Четвёртого сентября мисс Мерфи покинула дом на Паломино-лейн в семь вечера и поехала в мотель «Рейнбоу» на Боулдер-хайвей. Она зарегистрировалась под именем Джейн Смит, оплатила номер наличными. Через двадцать минут к мотелю подъехал мужчина на тёмно-зелёном «Форде Экспедишн». Я сфотографировал номерной знак. Автомобиль зарегистрирован на имя Ричарда Табиша.

— Мужчина вошёл в номер мисс Мерфи?

— Да, сэр. И вышел через три часа.

— Вы передали эти данные мистеру Биниону?

— Да. Я позвонил ему на следующий день и сообщил результаты. Он долго молчал. Потом произнёс: «Я так и знал».

— Что-нибудь ещё он сказал?

Густафсон помедлил.

— Он сказал: «Убери свои камеры, Маури. Я разберусь сам». И повесил трубку. Больше он мне не звонил.

Момо на перекрёстном допросе оспорил саму допустимость показаний частного детектива.

— Мистер Густафсон, тот факт, что мисс Мерфи встречалась с мистером Табишем в мотеле, доказывает, что они состояли в романтических отношениях?

— Я сделал такой вывод, да.

— На основании чего? Вы заглядывали в окно номера?

— Нет, сэр.

— Прослушивали их разговоры?

— Нет, сэр.

— Значит, вы не можете исключить, что они обсуждали деловые вопросы?

Густафсон позволил себе едва заметную улыбку.

— В мотеле «Рейнбоу» за двадцать девять долларов за ночь? Нет, сэр. Я этого исключить не могу.

Несколько присяжных опустили глаза, пряча усмешки.

XVIII

Защита строила свою стратегию на двух основаниях. Первое: Тед Бинион умер от случайной передозировки, что вполне соответствовало его многолетней истории злоупотреблений. Второе: физические признаки, истолкованные обвинением как следы бёркинга, имели иное объяснение.

Момо вызвал собственного судебно-медицинского эксперта, доктора Эдварда Уеханду, криминалиста из Невады. Уеханда, спокойный мужчина с седыми усами и привычкой складывать руки на животе, когда обдумывал ответ, высказал альтернативную точку зрения.

— Синяки на грудной клетке мистера Биниона могут быть объяснены попытками реанимации, — произнёс он. — Мисс Мерфи, по её показаниям, пыталась привести его в чувство, трясла за плечи и давила на грудь. Она не обучена технике СЛР и могла оказывать давление неправильно, коленями, находясь над телом.

— А петехии? — уточнил Момо.

— Петехиальные кровоизлияния наблюдаются при целом ряде состояний. Передозировка опиатов вызывает угнетение дыхания, и в период агонии возможны конвульсивные движения, которые сами по себе могут привести к точечным кровоизлияниям на лице. Я считаю, что данных для однозначного вывода об убийстве недостаточно.

Роджер, поднявшись для перекрёстного допроса, спросил:

— Доктор Уеханда, вы утверждаете, что мисс Мерфи пыталась реанимировать мистера Биниона, давя на его грудь коленями. При этом она вызвала скорую помощь через два-три часа после наступления смерти. Как вы объясните это промедление?

Уеханда сложил руки на животе.

— Я судебно-медицинский эксперт, мистер Роджер. Я объясняю следы на теле. Мотивы живых людей не входят в мою компетенцию.

— Тем не менее, — продолжил Роджер, — если мисс Мерфи действительно пыталась его спасти, давя коленями на грудь, почему она не позвонила в 911 немедленно?

Уеханда не ответил. Вопрос повис в зале, как запах пороха после выстрела.

XIX

Сэнди Мерфи не давала показаний. Пятая поправка к Конституции Соединённых Штатов гарантировала ей право не свидетельствовать против себя, и Момо воспользовался этим правом. Решение далось нелегко. На совещании в комнате для адвокатов, за день до того, как защита должна представить свои свидетельские показания, разгорелся спор, обрывки которого просочились к журналистам.

— Ты должна выйти и рассказать присяжным свою версию, — настаивал Момо. — Они хотят тебя услышать. Они смотрят на тебя каждый день и видят молчание. Молчание выглядит как вина.

Сэнди сидела напротив, вытянув ноги и скрестив руки на груди.

— Роджер разорвёт меня на перекрёстном, — произнесла она.

— Я подготовлю тебя.

— Нет. Я не пойду.

Момо уставился на неё. В его глазах мелькнуло нечто похожее на отчаяние, быстро подавленное.

— Сэнди, пойми одну вещь. Присяжные хотят видеть живого человека. Женщину, которая любила Теда, которая горюет, которая невиновна. Если ты молчишь, то они видят пустое место. И заполняют его тем, что говорит обвинение.

Девушка посмотрела на него и на мгновение мелькнуло другое выражение, жёсткое, расчётливое, как у игрока, оценивающего карты.

— Я не пойду, — повторила она.

Рик Табиш тоже не дал показаний. Его адвокат Палаццо принял аналогичное решение, хотя Табиш, по слухам, рвался на трибуну и хотел рассказать свою историю. Палаццо убедил его, что риск слишком велик. Прокурор задаст вопросы о серебре, и Табишу придётся объяснять, почему он появился с экскаватором через считаные часы после смерти друга. Любое объяснение прозвучит неубедительно.

На протяжении всего процесса Сэнди сохраняла одну и ту же манеру поведения. Прямая спина, неподвижные руки, направленный перед собой взгляд. Она слушала показания свидетелей, не меняясь в лице, даже когда речь шла о деталях, способных вызвать реакцию у любого нормального человека. Описание синяков на груди Теда. Фотографии его мёртвого тела. Подробности токсикологии. Она сидела, как восковая фигура, и её неподвижность сама по себе стала свидетельством, которое обвинение не включало в список улик, но которое присяжные считывали каждую минуту.

Один из репортёров «Court TV», освещавший процесс, написал в своём блоге: «Сэнди Мерфи ведёт себя так, как будто наблюдает за процессом по телевизору. Она отключена. Она здесь, но её словно бы нет. И это пугает больше, чем любые улики».

XX

Заключительные речи прозвучали девятнадцатого мая двухтысячного года, через семь недель после начала процесса.

Роджер говорил сорок минут. Он восстановил всю хронологию, от романа Сэнди и Табиша до утра семнадцатого сентября, от телефонного звонка в девять тринадцать до экскаватора в Пахрампе. Он напомнил слова Теда Биниона, обращённые к адвокату и друзьям. Напомнил показания Бадена о бёркинге. Напомнил отключённые камеры наблюдения и отсутствие алиби у Сэнди в промежутке между полуднем и четырьмя часами дня.

— Дамы и господа присяжные, — завершил он, — иногда правда проста. Два человека сговорились убить третьего. Они сделали это ради денег. Ради серебра, зарытого в пустыне. Ради наследства, прописанного в завещании. Ради дома, машины и жизни, к которой они привыкли. Тед Бинион знал, что его убьют. Он предупреждал друзей. Он просил помощи. Теперь он мёртв, и помочь ему можете только вы. Признайте их виновными.

Момо в ответной речи сосредоточился на разрушении доказательной базы. Он перечислил каждую улику и показал, что ни одна из них, взятая отдельно, не доказывает убийства. Синяки на груди могли остаться от реанимации. Петехии могли возникнуть при судорогах. Уровень наркотиков в крови мог объясняться обычным для хронического потребителя поведением. Телефонные звонки не содержали криминала. Поездки в мотель доказывали лишь измену, но не убийство.

— Обвинение хочет, чтобы вы сложили два и два и получили пять, — произнёс Момо, нависая над трибуной. — Хочет, чтобы вы поверили в теорию заговора, построенную на домыслах и оплаченных экспертизах. Не делайте этого. Тед Бинион убил себя сам. Медленно, методично, на протяжении тридцати лет. Героин и виски довершили то, что начали давно. Это трагедия, но не преступление.

Палаццо говорил короче. Он попросил присяжных обратить внимание на отсутствие прямых улик. Ни отпечатков пальцев, ни ДНК, ни свидетелей самого акта. Всё построено на косвенных данных, интерпретациях и предположениях.

Судья Бонавентура проинструктировал присяжных. Те удалились в совещательную комнату двадцатого мая.

XXI

Присяжные совещались одиннадцать часов. В зале суда повисло ожидание, густое, как пустынный зной за стенами здания. Журналисты толпились в коридоре, адвокаты пили кофе из бумажных стаканчиков и молчали. Сэнди сидела в камере ожидания, отделённой от зала тяжёлой дверью с электрическим замком. Конвоир, приставленный к ней, позже расскажет репортёрам, что она провела эти часы неподвижно, сидя на металлической скамье, скрестив руки и глядя на стену. Ни разу не попросила воды. Ни разу не встала. Ни разу не заговорила.

Табиш, в соседней камере, расхаживал из угла в угол, как зверь в клетке. Через стену доносились его шаги, тяжёлые, мерные, ни на секунду не затихающие.

В семь часов вечера двадцать четвёртого мая секретарь суда сообщил, что присяжные вынесли вердикт. Адвокаты вернулись за свои столы. Обвиняемых вывели в зал. Камеры «Court TV» включились. По всей Америке миллионы зрителей прервали ужин, чтобы посмотреть прямую трансляцию.

Старшина присяжных, мужчина лет пятидесяти в клетчатой рубашке, поднялся и передал бумагу судебному приставу. Бонавентура развернул листок, прочитал, не изменившись в лице, и вернул старшине.

— Зачитайте вердикт, — произнёс судья.

— По обвинению в убийстве первой степени с отягчающими обстоятельствами: виновны.

Звук в зале изменился. Не вскрик, не ропот, а какое-то общее движение воздуха, как будто все одновременно вдохнули.

— По обвинению в ограблении: виновны.

— По обвинению в краже: виновны.

— По обвинению в заговоре с целью совершения убийства, ограбления и кражи: виновны.

Рик Табиш опустил голову. Его плечи дёрнулись, как от удара. Палаццо положил ему руку на предплечье.

Сэнди Мерфи не шелохнулась.

Камера «Court TV» крупным планом показала её лицо в момент оглашения вердикта, и миллионы зрителей по всей стране увидели одно и то же. Неподвижные черты, сухие глаза, чуть сжатые губы. Ни слёз, ни бледности, ни дрожи. Она смотрела перед собой тем же взглядом, каким смотрела на протяжении всего процесса, и в этом взгляде читалась не покорность и не шок, а нечто совсем другое, почти неуловимое, словно она не столько принимала вердикт, сколько оценивала его, прикидывая следующий ход.

Момо откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

Бонавентура назначил слушание по определению меры наказания на июнь.

XXII

Двадцать восьмого июня двухтысячного года судья Бонавентура огласил приговор. Обвинение требовало смертной казни. Присяжные, после отдельного совещания по этому вопросу, не поддержали высшую меру, но рекомендовали максимальное наказание.

Бонавентура приговорил Сэнди Мерфи к пожизненному заключению с возможностью условно-досрочного освобождения через двадцать лет. Рик Табиш получил аналогичный срок с аналогичными условиями. По совокупности обвинений, включая кражу серебра и ограбление, общий срок для каждого составил от двадцати пяти лет до пожизненного.

Сэнди выслушала приговор стоя, как того требовала процедура. Руки сцеплены перед собой, ноги чуть расставлены, словно она готовилась к удару, который нужно выдержать, не упав. Когда Бонавентура произнёс «пожизненное заключение», уголок её рта дрогнул, один раз, коротко, и снова застыл. Это всё.

Конвоиры вывели обвиняемых из зала через заднюю дверь. Сэнди шла впереди, Табиш за ней. На пороге он обернулся и посмотрел на неё через плечо. Она даже не повернула головы.

Их развезли в разные учреждения пенитенциарной системы штата Невада. Сэнди направили в женскую исправительную колонию в Норт-Лас-Вегасе. Табиша поместили в мужское учреждение в Элко, за пятьсот миль к северу.

XXIII

Пожизненное заключение для Сэнди Мерфи продолжалось три года и два месяца. Не потому, что губернатор помиловал, не потому, что новый свидетель предоставил опровергающие показания, а потому, что машина правосудия, запущенная на полную мощность, иногда давала обратный ход.

Момо подал апелляцию в Верховный суд штата Невада сразу после приговора. Его жалоба занимала двести с лишним страниц и содержала тридцать семь пунктов, в каждом из которых указывалось на процессуальные нарушения, допущенные в ходе первого процесса. Три из них оказались решающими.

Первый касался так называемых «показаний с чужих слов». Суд допустил в качестве доказательства высказывания Теда Биниона третьим лицам о том, что Сэнди собирается его убить. Слова мёртвого человека, переданные через свидетелей, формально являлись hearsay, «слухами», и по федеральным правилам доказательственного права не должны допускаться, за исключением строго определённых случаев. Момо утверждал, что судья Бонавентура применил исключение слишком широко, позволив обвинению превратить параноидальные высказывания наркомана в ключевое доказательство.

Второй пункт касался экспертного заключения доктора Бадена. Момо указал, что теория бёркинга оспаривалась значительной частью судебно-медицинского сообщества и что суд не провёл надлежащей процедуры Дауберта, проверки научной обоснованности методологии, прежде чем допустить эту экспертизу.

Третий пункт затрагивал поведение обвинения. На процессе Роджер продемонстрировал присяжным фрагмент видеозаписи из казино «Подкова», на которой Тед Бинион обсуждал с охранником угрозы со стороны Сэнди. Защита утверждала, что этот фрагмент получен с нарушением процедуры и не прошёл проверку подлинности.

Верховный суд штата Невада рассматривал апелляцию больше двух лет. Решение вышло шестнадцатого июля две тысячи третьего года. Пять судей единогласно отменили обвинительный вердикт по убийству и ограблению, указав на существенные процессуальные нарушения, и направили дело на повторное рассмотрение.

Сэнди Мерфи покинула тюрьму под залог в ноябре две тысячи третьего года. Она вышла через служебные ворота, без камер, без журналистов, в джинсах и серой толстовке, с полиэтиленовым пакетом, в котором лежали её личные вещи. У ворот стоял автомобиль, а за рулём сидел новый адвокат, нанятый на средства, которые собрали сочувствующие, прочитавшие о деле в газетах. Девушка села на заднее сиденье, закрыла дверь и не произнесла ни слова до самого дома.

Впрочем, дома у неё теперь не осталось. Паломино-лейн давно перешла к наследникам Биниона. Поэтому ей пришлось поселиться в съёмной квартире на восточной стороне города, в районе, который мало изменился с тех пор, как она впервые приехала в Лас-Вегас в девяносто втором.

Условия освобождения под залог включали стандартный набор ограничений. Запрет на выезд из штата. Регулярная явка к офицеру пробации. И электронный браслет на лодыжке, чёрный пластиковый обруч с датчиком GPS, который отслеживал каждое её перемещение двадцать четыре часа в сутки. Браслет был громоздким, неудобным, и он натирал кожу и не давал забыть ни на секунду, что свобода её условна, временна, и существует только до тех пор, пока суд не решит иначе.

Девушка ненавидела этот браслет. Не потому, что он ограничивал движение. Движение она могла ограничить сама. А потому, что он был уродлив. Чёрная пластиковая коробка на тонкой женской щиколотке, торчащая из-под края брюк, видимая каждому, кто бросит взгляд вниз. Она воспринимала его как клеймо, как печать, которая превращала её из свободного человека в подконтрольный объект.

И она нашла решение. Через две недели после освобождения Сэнди купила в магазине для рукоделия акриловую краску телесного оттенка, тонкую кисточку и прозрачный закрепитель. Она села на кровать, положила ногу на подушку и аккуратно, слой за слоем, покрасила браслет. Чёрный пластик превратился в бежевый, почти сливающийся с тоном кожи. Издалека его можно было принять за широкий ремешок босоножки или ортопедический бандаж. Вблизи, конечно, маскировка не выдерживала проверки, но Сэнди и не рассчитывала обмануть тех, кто подходил вплотную. Ей нужно было другое, ощущение, пусть иллюзорное, что она контролирует хотя бы внешнюю оболочку своей жизни.

Офицер пробации, приехавший на плановую проверку, заметил перекрашенный браслет и уставился на него с выражением, в котором удивление мешалось с неохотным восхищением.

— Мисс Мерфи, вы покрасили монитор?

— Он не сочетался с моей одеждой, — ответила Сэнди совершенно серьёзным тоном.

— Вы понимаете, что это государственное оборудование?

— Я не повредила датчик. Он работает. Можете проверить.

Офицер проверил. Датчик действительно работал. Краска не затронула ни антенну, ни контакты, ни электронную начинку. Сэнди нанесла её с хирургической точностью, только на внешнюю поверхность корпуса, обойдя каждый стык и каждое техническое отверстие. Офицер покачал головой, записал инцидент в отчёт и уехал. Браслет остался бежевым.

Этот эпизод попал в местные газеты. Журналист «Лас-Вегас Ревью-Джорнал» написал заметку под заголовком «Обвиняемая в убийстве перекрасила судебный браслет под цвет кожи». Заметка разошлась по стране. Одни читатели смеялись. Другие возмущались. Третьи видели в поступке Сэнди нечто символическое, попытку человека, зажатого между тюрьмой и свободой, сохранить хотя бы видимость достоинства. Сэнди не читала газет. Или делала вид, что не читала.

Она продолжала жить в Лас-Вегасе, ожидая второго суда, и эта жизнь представляла собой странную смесь свободы и заточения. Девушка могла ходить в магазины, в рестораны, по улицам. Но каждый её шаг фиксировался спутником. Каждый вечер она должна была находиться дома. Каждую неделю ей следовало являться в офис пробации и подтверждать своё присутствие.

Люди узнавали её. В супермаркете женщина с тележкой, полной продуктов, остановилась в проходе и уставилась на Сэнди с тем жадным, почти плотоядным любопытством, которое телевизионные процессы воспитывают в зрителях.

— Это вы? — произнесла женщина. — Та самая?

— Простите? — ответила Сэнди, не замедляя шага.

— Из дела Биниона. Вы та женщина.

Сэнди положила в корзину пачку кофе и двинулась к кассе, не обернувшись. Женщина смотрела ей вслед с открытым ртом.

Жизнь на свободе после трёх лет за решёткой оказалась странной, непривычной, словно она вернулась в город, который за время её отсутствия слегка сместился, и теперь все улицы шли под чуть другим углом. Сэнди просыпалась в пять утра по тюремной привычке и лежала в темноте, слушая незнакомые звуки. Шум кондиционера вместо лязга решёток. Тишина вместо чужих голосов. Возможность встать и выйти за дверь в любое время, возможность настолько простая, что первые недели она казалась невероятной.

Она устроилась на работу. Не в клуб, не в казино, а в небольшой ресторан на восточной стороне, где подавала завтраки и ланчи. Работа была простой и утомительной, и напоминала ей первые месяцы в Вегасе, когда она разносила коктейли, прежде чем попасть в «Читу». Круг замкнулся. Но теперь у неё не было ни молодости, ни прежней беззаботной уверенности, что лучшее впереди. Впереди маячил повторный процесс, и эта неизвестность висела над каждым днём, как грозовая туча.

Она почти ни с кем не общалась. Старые знакомые из «Читы» давно разъехались или перестали выходить на связь. Подруги, и без того немногочисленные, исчезли после ареста. Мать звонила раз в две недели и плакала в трубку. Сэнди утешала её тем же ровным голосом, каким утешала когда-то Теда.

— Всё будет хорошо, мам. Суд разберётся.

— Я не понимаю, как они могли, — всхлипывала мать. — Ты же ничего не сделала.

Сэнди прикрывала глаза и прижимала телефон к уху крепче.

— Ничего, мам. Ничего не сделала.

Вечерами она сидела в маленькой квартире, на продавленном диване, перед маленьким телевизором и переключала каналы, не задерживаясь ни на одном. Иногда натыкалась на криминальные передачи, в которых обсуждали её собственное дело, и тогда девушка выключала телевизор и сидела в тишине, глядя на тёмный экран, в котором смутно отражалось её лицо.

Она не жалела себя. Самоуничижение, как и самоанализ, не входило в число её привычек. Она просто ждала. Ждала суда, ждала решения, ждала возможности начать заново. Терпение, которому научила её «Чита», которое отточила жизнь с Тедом и закалила тюрьма, стало её главным и, пожалуй, единственным союзником.

XXIV

Повторный процесс начался в ноябре две тысячи четвёртого года. За четыре года, прошедших с первого суда, дело Биниона обросло книгами, телевизионными документальными фильмами и публикациями в криминальных журналах. Его называли «делом века в Лас-Вегасе», и этот титул, при всей его газетной напыщенности, не казался преувеличением. История содержала все элементы, от которых Америка не могла оторваться. Казино, стриптиз, серебро, зарытое в пустыне, и женщину, чья виновность или невиновность оставалась предметом споров.

Состав участников изменился. Сэнди сменила адвоката. Её защиту вёл теперь Уильям Терри Рикер, методичный, немногословный юрист, лишённый театральности Момо, но обладавший железной логикой и умением вести перекрёстные допросы. Прокурор Дэвид Роджер остался, но его команда обновилась, и общий настрой обвинения стал заметно осторожнее. Верховный суд ясно указал на ошибки первого процесса, и Роджер понимал, что повторить прежнюю стратегию не получится.

Судья Джозеф Бонавентура тоже остался, и это стало предметом отдельного ходатайства защиты, которая просила о его отводе. Ходатайство отклонили.

С первого дня повторного процесса стало очевидно, что атмосфера изменилась. Присяжные, новый состав из двенадцати человек, отобранных в ходе длительной фильтрации, слушали те же доказательства, но воспринимали их теперь по-другому. Прошло четыре года. Научные споры вокруг теории бёркинга продолжались, и авторитет доктора Бадена, непоколебимый на первом процессе, потускнел после ряда критических публикаций в профессиональных изданиях.

Баден снова выступил в качестве эксперта обвинения. Он повторил свои выводы о насильственном характере смерти, о синяках на груди и петехиях на лице. Но на перекрёстном допросе Рикер, адвокат Сэнди, действовал не как боксёр Момо, а как шахматист.

— Доктор Баден, — начал он, — с момента вашего последнего выступления в этом зале вышла статья доктора Диди Байада в «Журнале судебной медицины», в которой методология определения бёркинга по посмертным признакам поставлена под сомнение. Вы знакомы с этой статьёй?

— Знаком, — ответил Баден.

— Автор утверждает, что симметричные кровоподтёки на передней поверхности грудной клетки не могут служить надёжным маркером бёркинга, поскольку аналогичные следы возникают при целом ряде других воздействий, включая неквалифицированную реанимацию, падения и даже постмортальные изменения. Вы согласны с этим утверждением?

— Частично. В изолированном виде синяки на груди недостаточны для диагностики бёркинга. Но в сочетании с петехиями и токсикологией… — Спасибо. Вы подтвердили, что синяки сами по себе недостаточны. Перейдём к петехиям.

Рикер вёл Бадена через серию вопросов с терпением рыбака, который не торопится выуживать крупную рыбу. К концу допроса эксперт обвинения, не отказавшись ни от одного из своих выводов, тем не менее признал, что каждый элемент его теории допускал альтернативное объяснение. Совокупность улик, на которой настаивало обвинение, выглядела уже не как железная цепь, а как ожерелье, в котором каждое звено могло оказаться бутафорским.

Защита привлекла двух новых экспертов. Доктор Лори Романо, токсиколог из Калифорнийского университета, дала заключение о том, что уровень наркотиков в крови Биниона, хотя и высокий, находился в пределах, совместимых с хронической толерантностью. Многолетние потребители героина развивают устойчивость к дозам, которые убили бы новичка, и Тед Бинион, по свидетельствам знакомых, увеличивал дозы на протяжении двадцати лет. Случайная или намеренная передозировка в таких условиях представлялась не менее вероятной, чем насильственное введение.

Обвинение на повторном процессе усилило акцент на вопросе перемещения тела. Роджер вызвал в качестве свидетеля одного из парамедиков, прибывших на вызов семнадцатого сентября. Грег Пайпер, крепкий мужчина с рыжеватыми усами, работал в службе экстренной помощи Лас-Вегаса одиннадцать лет.

— Мистер Пайпер, — начал Роджер, — опишите суду положение тела мистера Биниона, когда вы прибыли на место.

— Он лежал на спине, на тонком матрасе, посреди гостиной. Руки вытянуты вдоль корпуса. Ноги прямые, параллельные. Голова на небольшом свёрнутом пледе. Глаза закрыты.

— Показалось ли вам что-нибудь необычным в этом положении?

Пайпер помедлил, подбирая слова.

— Необычным было то, насколько всё выглядело аккуратно. За одиннадцать лет работы я видел много передозировок. Люди умирают в неестественных позах. Скрюченные. С подвёрнутыми конечностями. С открытым ртом. С рвотой. А мистер Бинион лежал так, будто его уложили. Ровно, симметрично. Как в гробу.

— Вы перемещали тело до констатации смерти?

— Нет, сэр. Я проверил пульс на шее, не сдвигая корпус. Мой напарник осмотрел зрачки. Мы не трогали тело до прибытия полиции. Это стандартная процедура в случаях, когда смерть очевидна.

Рикер на перекрёстном допросе попытался оспорить субъективное впечатление парамедика.

— Мистер Пайпер, вы употребили слово «аккуратно». Это ваша профессиональная оценка или личное ощущение?

— Личное ощущение, сэр.

— Вы допускаете, что человек может умереть от передозировки, лёжа на спине с вытянутыми руками?

— Допускаю. Но в моей практике…

— Спасибо, мистер Пайпер. Вы допускаете, что такое возможно. Этого достаточно.

Однако Роджер воспользовался правом повторного допроса и задал один последний вопрос.

— Мистер Пайпер, за одиннадцать лет работы, сколько случаев передозировки вы наблюдали, при которых жертва лежала в такой безупречно ровной позе?

Пайпер подумал.

— Ни одного, — ответил он.

Второй эксперт, патологоанатом из Университета Невады, исследовал фотографии тела и пришёл к выводу, что петехии могли возникнуть в результате агонального процесса, а синяки соответствовали давлению, оказываемому при непрофессиональной попытке реанимации. Он не утверждал, что убийства не случилось. Он утверждал, что доказательств убийства недостаточно.

XXV

Сэнди Мерфи на втором процессе выглядела иначе. Она по-прежнему одевалась строго, без украшений, без яркого макияжа. Но исчезла восковая неподвижность, пугавшая присяжных на первом суде. Теперь она позволяла себе реакции. Когда Баден описывал синяки на груди Теда, Сэнди опустила голову и прижала ладонь ко лбу, как от боли. Когда прокурор продемонстрировал фотографии мёртвого Биниона, она отвернулась, и плечи её заметно вздрогнули. Когда свидетели говорили о том, каким Тед был при жизни, о его щедрости, его шутках, его любви к охоте и серебру, Сэнди несколько раз промокнула глаза платком.

Изменение поведения не ускользнуло от наблюдателей. Журналисты, видевшие оба процесса, отмечали контраст. Одни интерпретировали его как проявление подлинных чувств, которые Сэнди на первом суде подавляла из-за стресса и страха. Другие, менее доверчивые, видели расчёт. Три года в тюрьме научили её тому, чему не научила «Чита». Публика хочет видеть эмоции, и если ты их не показываешь, публика додумает за тебя.

Во время одного из перерывов, когда зал пустел и оставались только адвокаты и охрана, Рикер подсел к Сэнди и негромко заговорил.

— Присяжная номер семь смотрит на тебя. Постоянно.

— Я знаю, — ответила Сэнди. — Женщина в бежевом кардигане. Около пятидесяти. Обручальное кольцо. Двое детей, судя по фотографиям, которые она разглядывала в телефоне перед началом заседания.

Рикер посмотрел на неё с выражением, которое сочетало профессиональное уважение с лёгкой настороженностью.

— Ты по-прежнему замечаешь всё, — произнёс он.

— Я всегда замечала всё. Это единственное, что я умею делать хорошо.

— Нет. Ты ещё умеешь молчать. И это тоже талант.

Сэнди чуть улыбнулась и поправила воротник блузки. Жест был непроизвольным, привычным, жест женщины, которая даже в зале суда, даже под угрозой пожизненного срока, проверяет, ровно ли сидит одежда.

— Когда вызовут Бадена, — продолжил Рикер, — я хочу, чтобы ты слушала внимательно. Не отводи глаз. Смотри на него, когда он будет описывать синяки. Смотри и не отворачивайся.

— Зачем?

— Потому что в прошлый раз ты не двигалась. Ни один мускул. И присяжные решили, что тебе всё равно. На этот раз покажи им, что тебе больно. Но не переигрывай. Просто слушай, и пусть боль будет на лице.

— А если мне действительно больно? — спросила Сэнди тихо.

Рикер замолчал. В этом вопросе прозвучало нечто, что он не ожидал услышать. Трещина в безупречной стене самоконтроля. Мелькнула и исчезла, как свет фар за окном ночной квартиры.

— Тогда тебе не нужно ничего изображать, — ответил он после паузы. — Просто позволь себе это чувствовать.

Сэнди кивнула и опустила глаза. Руки её лежали на столе, пальцы переплетены, и если бы кто-то присмотрелся внимательнее, то заметил бы, что костяшки побелели от напряжения.

Рик Табиш, сидевший за отдельным столом защиты, вёл себя по-другому. Он заметно постарел. Лицо обрюзгло, волосы поредели, а в глазах, прежде прямых и уверенных, появилось выражение загнанности. Он не смотрел на Сэнди. Она не смотрела на него. Между ними сидел конвоир, и расстояние в четыре фута ощущалось как стена.

Однажды, во время перерыва, когда присяжных увели на ланч, а зал опустел, Сэнди осталась сидеть за столом защиты, дожидаясь конвоира. Табиш, которого тоже не успели увести, сидел через два стула от неё. Секунды тянулись, и впервые за всё время процесса между ними возникло подобие контакта.

— Ты постарела, — произнёс Рик, не глядя на неё.

— Ты тоже, — ответила Сэнди.

— Как тюрьма?

— Тихо. Как Белфлауэр, только без окон.

Табиш фыркнул, и это было похоже на смешок, короткий и горький.

— Если нас оправдают, — сказал он, — мы никогда больше не увидимся.

— Я знаю.

— И тебя это устраивает?

Сэнди наконец повернула голову и посмотрела на него. Лицо Рика, постаревшее и обрюзгшее, всё ещё хранило следы прежней резкости. Но глаза изменились. В них больше не было того голодного, хищного блеска, который когда-то так притягивал её. Теперь в них стояла усталость.

— Меня многое устраивает, Рик, — произнесла она. — Когда альтернатива хуже.

Конвоир вошёл в зал и жестом указал Табишу на дверь. Рик поднялся, одёрнул пиджак и ушёл, не обернувшись. Сэнди проводила его взглядом, лишённым какого-либо выражения, и вернулась к изучению бумаг на столе.

XXVI

Присяжные повторного процесса совещались двадцать один час, разбитый на три дня. Дважды они запрашивали у судьи дополнительные разъяснения по определению «разумного сомнения». Бонавентура каждый раз повторял стандартную формулировку, не добавляя ничего от себя.

Вердикт огласили восемнадцатого ноября две тысячи четвёртого года.

— По обвинению в убийстве первой степени: не виновны.

Сэнди закрыла глаза. Её руки, лежавшие на столе, сжались в кулаки. Рикер, сидевший рядом, положил ладонь на её запястье.

— По обвинению в ограблении: не виновны.

По залу прокатился гул. Родственники Теда Биниона, Бекки и другие члены семьи, сидевшие на скамьях для публики, замерли. Бекки Бенен прижала ко рту кулак.

— По обвинению в заговоре с целью совершения кражи со взломом: виновны.

— По обвинению в краже имущества: виновны.

Сэнди открыла глаза. Выражение на её лице на долю секунды выдало калькуляцию, мгновенный подсчёт. Убийство снято. Ограбление снято. Осталась кража. А кража означала срок, несопоставимый с пожизненным.

Табиша признали виновным по тем же пунктам. Заговор с целью кражи и сама кража, связанные с серебром в Пахрампе. По обвинению в убийстве он тоже оправдан.

Прокурор Дэвид Роджер сидел за своим столом, глядя прямо перед собой. Лицо его сохраняло профессиональную невозмутимость, но правая рука, державшая ручку, сжала её так, что корпус треснул и пластиковые осколки посыпались на бумаги.

XXVII

Определение наказания по оставшимся обвинениям состоялось в январе две тысячи пятого года.

Судья Бонавентура, тот же Бонавентура, который четырьмя годами ранее отправил Сэнди в тюрьму пожизненно, теперь зачитывал другие цифры. За заговор с целью кражи и за саму кражу Сэнди Мерфи приговорили к сроку, который фактически покрывался временем, уже отбытым в заключении. Три года и несколько месяцев, проведённых в женской исправительной колонии, плюс период под залогом до повторного суда, в совокупности составляли наказание, назначенное судом.

— Мисс Мерфи, — произнёс Бонавентура, — с учётом срока, отбытого вами в предварительном заключении и после вынесения первого приговора, суд считает наказание отбытым. Вы приговариваетесь к испытательному сроку в пять лет. Условия испытательного срока будут определены отдельным постановлением.

Сэнди стояла, сцепив руки перед собой. По её щекам текли слёзы. Настоящие или нет, об этом спорили потом все, кто видел трансляцию, но слёзы текли, капая на кремовый жакет и оставляя тёмные пятна на ткани.

— Благодарю вас, ваша честь, — проговорила она, и голос её, сорвавшийся на первом слоге, выровнялся к концу фразы.

Когда конвоир снял с неё наручники в комнате за залом суда, Сэнди посмотрела на свои запястья. На коже остались неглубокие красные полосы, которые исчезнут через час. Она потёрла их машинально, как трут место от снятых часов, и подняла глаза на Рикера.

— Что теперь? — спросила она.

— Теперь ты свободна, — ответил он. — По крайней мере от уголовного преследования за убийство.

— «По крайней мере», — повторила она.

Она знала, что семья Биниона готовит гражданский иск. Знала, что «свобода» её условна и ограничена, как тот перекрашенный браслет, который она носила на лодыжке целый год. Но в этот момент, в тесной комнате с флуоресцентным светом и запахом дезинфекции, она позволила себе закрыть глаза на три секунды. Три секунды пустоты, в которой не было ни расчёта, ни страха, ни планов на завтра. Только тишина. А потом она открыла глаза, одёрнула жакет и вышла.

Рик Табиш получил больше. Помимо обвинений, связанных с серебром, за ним числилось ещё одно уголовное дело, возбуждённое параллельно с основным процессом. В 2001 году, когда Табиш уже находился в тюрьме по делу Биниона, завершился процесс по другому эпизоду. Его признали виновным в вымогательстве и избиении Лео Кейси, мелкого предпринимателя из Вегаса, совершённом еще в 1998 году. Этот новый приговор был добавлен к его текущему сроку. По версии следствия, Табиш, пытаясь взыскать долг, избил Кейси и угрожал ему смертью. Суд присяжных признал Табиша виновным в нападении при отягчающих обстоятельствах, и этот приговор, наложенный на обвинения в краже серебра, увеличил общий срок.

Табиш провёл в тюрьме в общей сложности около двенадцати лет. Его освободили условно-досрочно в две тысячи десятом году. Он вышел из ворот мужской исправительной колонии в Лавлоке, штат Невада, на пустую двухполосную дорогу, уходящую в пустыню, и его никто не встречал.

XXVIII

Сэнди Мерфи покинула здание суда вечером того же дня, когда прозвучал приговор. На улице Льюис-авеню, у ступеней, стояли камеры, но на этот раз их насчитывалось меньше, чем четыре года назад. Дело потеряло новизну. Америка уже переключилась на другие скандалы.

Она спустилась по ступеням быстрым шагом, не останавливаясь. Журналисты окликали её по имени, совали микрофоны, просили комментарий. Она не остановилась и не обернулась. Она дошла до припаркованного у тротуара автомобиля, серебристого «Тойоты», одолженной кем-то из знакомых, села за руль и уехала.

Девушка ехала по Лас-Вегас-Бульвару, мимо казино, мимо «Подковы» Биниона, которая к тому времени закрылась и стояла с заколоченными окнами, мимо клубов и ресторанов, мимо неоновых вывесок, мигавших в ранних сумерках. Она не повернула головы. Городские огни текли по капоту отражёнными бликами, и лицо Сэнди за лобовым стеклом, освещённое этим разноцветным мерцанием, оставалось неподвижным.

Она выехала на девяносто пятый хайвей, тот самый, по которому двенадцать лет назад приехала из Калифорнии, и повернула на запад. Четыре часа пустыни Мохаве, рыжий песок по обочинам, чёрное небо с острыми точками звёзд. На горизонте угас последний отблеск вегасских огней, и впереди легла тьма, ровная и глубокая, прерываемая только светом фар.

Сэнди Мерфи поселилась в Южной Калифорнии, подальше от камер и газетчиков, работала в ресторанном бизнесе, избегала публичности и не давала интервью. В две тысячи девятом году истёк её испытательный срок. Она перестала отмечаться у офицера пробации и формально превратилась в свободного человека. Потом вышла замуж и родила детей.

О Теде Бинионе она не говорила. О серебре, зарытом в пустыне и конфискованном властями, которые передали его наследникам Биниона, она не вспоминала. О Рике Табише, отбывавшем срок в пятистах милях к северу, она молчала.

Город, в котором она танцевала, любила и, возможно, убила, остался за её спиной, как остаётся за спиной всё, что нельзя ни исправить, ни забыть. Лас-Вегас продолжал мигать своими вывесками, обещая всем приезжим то, что обещал всегда. Удачу, деньги и новый шанс. Пустыня вокруг хранила тишину. Где-то под её поверхностью, на участке в Пахрампе, чернел пустой бетонный бункер, из которого забрали серебро, и ветер наносил на него песок, слой за слоем, засыпая последний след человека, который верил, что серебро не врёт.

ЭПИЛОГ

Тед Бинион похоронен на кладбище в Лас-Вегасе, рядом с отцом. Надгробие простое, серый гранит, без эпитафий. Его дочь Бонни унаследовала большую часть имущества, включая содержимое бункера в Пахрампе, возвращённое властями после суда.

Казино «Подкова» закрылось в две тысячи четвёртом году после долгих семейных распрей. Здание на Фримонт-стрит перешло к другим владельцам. Имя Биниона на фасаде заменили новой вывеской. Мировой чемпионат по покеру, придуманный Бенни Бинионом, переехал в другие залы и продолжился без тех, кто его начал.

Рик Табиш после освобождения вернулся в Монтану. Его транспортная компания давно обанкротилась. Он пытался начать заново, менял работу и адреса. С Сэнди Мерфи он больше не контактировал.

Но уголовное оправдание не стало последней точкой. История получила ещё одну главу, написанную не прокурорами и присяжными, а адвокатами семьи Биниона.

Дочь Теда, Бонни Бинион, подала гражданский иск против Сэнди Мерфи и Рика Табиша. В отличие от уголовного процесса, где обвинение обязано доказать вину «вне разумного сомнения», в гражданском суде действует иной стандарт. Здесь достаточно «перевеса доказательств», то есть суд должен определить, что более вероятно, виновен ответчик или нет. Разница кажется юридическим крючкотворством, но на практике она меняет всё. То, чего не хватило для обвинительного приговора в уголовном суде, вполне может хватить для проигрыша в гражданском.

Именно это и произошло. Гражданское жюри, выслушав те же доказательства, те же экспертизы, тех же свидетелей, пришло к выводу, что Сэнди Мерфи и Рик Табиш несут ответственность за смерть Теда Биниона. Жюри присудило наследникам компенсацию в размере нескольких миллионов долларов.

Для Сэнди это решение означало финансовое разорение. Она потеряла всё, что ещё оставалось от наследства Теда. Дом давно ушёл. Серебро конфисковали. Счета арестовали. Теперь на ней повис гражданский долг, который она не могла выплатить.

Ирония ситуации была настолько грубой, что казалась намеренной. Уголовный суд сказал «невиновна». Гражданский суд сказал «виновна». Сэнди Мерфи оказалась в положении, знакомом американской публике по делу О. Джей Симпсона, который за несколько лет до этого прошёл тот же путь от оправдания к гражданскому проигрышу. Свободна, но виновна. Не в тюрьме, но с клеймом, которое не закрасишь акриловой краской.

Вопрос о том, что произошло семнадцатого сентября тысяча девятьсот девяносто восьмого года в доме на Паломино-лейн, так и остался без окончательного ответа. Первый суд сказал «убийство». Второй сказал «нет». Два состава присяжных, двенадцать человек в каждом, посмотрели на одни и те же доказательства и увидели разное. Правда, если она вообще существовала как единая, завершённая конструкция, скрылась за слоями судебных протоколов, экспертных заключений и газетных заголовков.

Сэнди Мерфи знала, что произошло. Она знала это в ту секунду, когда набрала 911, и знала потом, когда стояла перед присяжными, и знает сейчас, в какой бы точке Южной Калифорнии она ни находилась. Но она никогда об этом не расскажет. Это единственное сокровище, которое у неё осталось, надёжнее серебра и тяжелее любого слитка. Молчание, зарытое глубже, чем бункер в Пахрампе. И никакой экскаватор его не достанет.