Фрэнки отчитывает

   Ко мне-затворнику заглянул друг Фрэнк. Он только переступил порог, как я мысленно задался вопросом: "Интересно, как ощущается наэлектизованное творчеством пространство литературно-рисовальщицкого моего жилища?.."

Мой мозг как-то очень странно гудел от моей кипящей фантазии, словно чрезмерно сильно сжав свои мозго-зубы.

Фрэнк поднял руку вверх, пальцы будто пытались что-то поймать. Он вдруг выкрикнул:
— Осторожно! У тебя тут мысль летает. Крупная. Если в окно вырвется — соседям всю философию переломает.

Я посмотрел туда же, куда он тянулся, — в пустоту над письменным столом, где мирно доживал свою жизнь мой старый карандаш, а рядом лежала тетрадь, раскрытая на странице с тремя недописанными метафорами и одной безнадёжной кляксой.

— Это не мысль, — сказал я сухо. — Это атмосфера.
— Атмосфера? — Фрэнк скептически сощурился. — Атмосфера — это когда дышать можно. А у тебя тут, брат, концентрация вдохновения такая, что им уже можно стекло резать.
Он осторожно прошёл в комнату, как геолог, вступающий в район повышенной поэзийности.

— Скажи честно, — продолжил он, — ты тут что делал? Писал? Рисовал? Или просто разводил творческий туман?
— Я работал, — ответил я с достоинством.
— А, понятно, — кивнул он. — То есть сидел, смотрел в потолок и пережёвывал вселенную.

Фрэнк подошёл к столу и взял в руки мою тетрадь.
— Ого… — сказал он. — Слушай, это же не текст. Это следы борьбы человека с прилагательными.

Он прочитал одну строчку и поднял брови.
— «Тоска, густая как недосоленный борщ мироздания». Слушай… это ведь почти гениально. Почти — потому что борщ тут пострадал без причины.

Я отнял у него тетрадь.
— Ты ничего не понимаешь в художественном процессе.
— Я как раз понимаю слишком хорошо, — сказал Фрэнк. — Художественный процесс — это когда автор сначала надувается, как чайник, а потом свистит страниц двадцать.

Он снова поднял руку и поводил ею в воздухе.
— Нет, серьёзно… Тут у тебя что-то происходит. Прямо чувствуется. Мысли ходят табунами.
— Это мои идеи, — сказал я.
— Тогда корми их, — заметил Фрэнк. — А то они у тебя скоро начнут грызть мебель.

Он сел на стул, который скрипнул с выражением глубокой литературной усталости.

— Слушай, — сказал он после паузы, — а ты не боишься, что однажды напишешь что-нибудь по-настоящему хорошее?
— Почему я должен бояться?

Фрэнк задумался.
— Потому что тогда придётся писать ещё.

Я молчал. Эта мысль была неприятно практичной.
Фрэнк тем временем осматривал комнату.
— Люблю такие места, — сказал он. — Здесь всё говорит: «Тут живёт человек, который хотел написать шедевр… но сначала решил немного пострадать».
— Страдание — часть творчества.
— Конечно, — согласился Фрэнк. — Но у тебя оно как-то уж очень производительное. Я чувствую, если остаться тут на ночь, утром можно проснуться готовым философом.
— Или безумцем.
— Это одно и то же, только философам платят цитатами.

Он вдруг снова поднял руку и схватил что-то воображаемое.
— Вот! Поймал!
— Что?
— Твою мысль. Маленькая такая. С хвостиком.
— И какая она?

Фрэнк внимательно посмотрел на пустую ладонь.
— Она говорит: «Хватит думать. Напиши уже что-нибудь».
Он разжал пальцы и «выпустил» её обратно в воздух.
— Пусть летает, — сказал он. — У тебя тут, похоже, заповедник для таких.

Я вздохнул. Мой мозг всё ещё гудел, как старый трансформатор воображения.
А Фрэнк уже тянулся к чайнику и произнёс с философской простотой человека, который никогда не писал ни одной метафоры:
— Ну что, затворник…  Давай сначала чай. А потом ты спасёшь литературу. Или хотя бы этот вечер.