ДУК И ДАГА

Был у меня в совхозе, неподалёку от славного города Грозного, ветеринарный врач — Евгений Павлович. Человек он был приметный, хотя с первого взгляда и не скажешь: среднего роста, худощавый, с бледным лицом и постоянно бегающими синими глазами. Возрастом за пятьдесят плюс. Ходил быстро, нервно, будто всё время куда-то опаздывал или боялся не успеть сделать что-то очень важное.
Летом на голове у него неизменно лежала помятая фетровая шляпа, видавшая и солнце, и дожди, и ветры.
Зимой её сменяла шапка из серого заячьего меха, такая же потрёпанная, как и её хозяин.
Евгений Павлович лечил совхозных животных — коров, телят, птицу и даже медоносных пчёл. К работе относился с какой-то чересчур  болезненной тщательностью. Каждый случай падежа фиксировал, записывал, перепроверял.
При убое составлялся акт: он писал, рабочие ставили подписи, а я визировал.
Не дай бог, какой-нибудь павший цыплёнок окажется неучтённым или, наоборот, будет списан дважды. С крупным скотом, конечно, такие ошибки были невозможны — тут уж всё было на виду.
Для поездок по фермам и дезинфекции помещений у нас имелась передвижная установка — ДУК на колесной базе ГАЗ-53. Зелёные борта машины с эмблемой ветслужбы весной и летом почти растворялись в густых садах, среди которых располагалась птицеферма — гордость хозяйства и одно из самых его важных подразделений.
Птица была нашей козырной картой. Она открывала двери в высокие кабинеты и служила своеобразной валютой натурального обмена. Я тебе — курицу с яйцом, ты мне — банку импортного кофе или пачку цейлонского чая. Иногда — томик классики, добытый неизвестно где.
Свежее птичье мясо, тёплое диетическое яйцо прямо из-под несушки, парное молоко, мраморная говядина — далеко не полный перечень того, чем мы могли гордиться в годы так называемого застоя.
В государственных магазинах о подобном и мечтать не приходилось. На витринах — синеватые тушки птицы с фабрик, груды костей, унылые ценники. И всё по талонам — вплоть до маргарина.
Но вернусь к ДУКу.
За рулём этой машины долгие годы бессменно сидел чеченец из посёлка Мичурина по имени Дага. Высокий, костистый, с резко выступающим кадыком. На голове — чёрная матерчатая фуражка, всегда сдвинутая набок. Чёрная рубашка — застёгнутая на все пуговицы даже в самую лютую жару.
Он был молчалив. За целый день мог произнести лишь несколько слов.
Обычно — два: — Да. — Нет.
Когда Евгений Павлович выскакивал из кабины и быстрым, семенящим шагом направлялся к птичнику или коровнику, Дага доставал из бардачка чёрную клетчатую тетрадь. Открывал её, брал шариковую ручку и что-то записывал, едва заметно усмехаясь самому себе.
Что именно — оставалось загадкой.
Ветврач боялся водителя. Это чувствовалось сразу, как только машина останавливалась у фермы. Он становился ещё суетливее, говорил быстрее, путался в словах.
Причину его страха я понял не сразу.
Однажды он попросил у меня две потрошённые тушки птицы на выходные. Просил, как всегда, почти шёпотом, оглядываясь по сторонам, будто за нами могли наблюдать.
Но вокруг никого не было. Только Дага сидел за рулём и поглядывал в нашу сторону одним глазом, держа перед собой свою чёрную тетрадь.
— Заберёшь с Дагой? — спросил я.
Евгений Павлович побледнел так, словно из него внезапно слили всю кровь.
Он схватил меня за рукав и потащил за угол птичника.
— Да вы что… — прошептал он. — С ума сошли… Он же всё записывает… ОБХСС потом замучает… навек… Я сам заберу. Когда стемнеет.
Позже я спросил у Даги об этом. Он сидел за рулём, неподвижный, словно часть машины.
— Правда ли, что ты ведёшь записи?
— И много у тебя таких тетрадей?
Он долго молчал. Потом медленно повернул голову и посмотрел прямо на меня.
Улыбнулся.
— Да…
Пауза повисла тяжёлая, как летний зной.
— Много…
Он открыл бардачок. Там лежали тетради. Чёрные. Потёртые. Разные.
И вдруг мне стало не по себе. Я поймал себя на мысли, что тоже уже не помню — не подписал ли чего-нибудь лишнего, не прошёл ли мимо какого-нибудь павшего цыплёнка, не воспользовался ли когда-то своей властью слишком вольно…
И где в это время находились Дук и Дага.
Куры на выгульной площадке,  лежали в тени раскидистых тутовников, прячась от жаркого полуденного солнца, арык текший через птичий двор тихо журчал.
Жизнь продолжалась.
Машина урчала на холостых оборотах. В садах щебетали  птицы.
А Дага молча записывал…