Сын молодой луны. Глава 2. Марго

На мой престол взошла звезда —
звезда пленительного счастья.
Я ожил. Точно теплота, коснувшись, показала,
где разливаются моря,
где золотистые просторные луга,
где бесконечные чистейшие снега,
где забавляется среди вершин широкая река,
где слышен шепот озорного ветерка,
где у природы щедрой любой способен брать блага.
И я прозрел — для жизни, для любви, для высоты…
Но разве вправе я?
Тут место для такого, как она.
Но я посмел — и расщепилась красота.
Я виноват, я не хотел,
но так была пленительна звезда.

Через несколько часов, когда день клонился к закату, большие настенные часы пробили семь, огненное солнце неторопливо поползло за горизонт, и фиолетовые сумерки плотным покрывалом ложились на суетный мир, растягивая его звучание мягким матовым свечением, я простился с последним пациентом и вышел в тишину пустого коридора.

 Пройдя несколько шагов, точно сдавленный какой-то скрытой пружиной, я круто развернулся и, жадно глотая воздух, поспешил в обратную сторону.

Зрительный образ с каждым шагом с удивительной точностью собирался в моем сознании, перенося к началу дня — в тишину комнаты, где так одиноко стояла она, обожженная порывом нежных чувств, точно лучами палящего солнца, с каким-то странным отпечатком неизбежности на юном лице.

Она молчит, тщетно стараясь сделать усилие над собой и справиться с  чувствами, что точно волны в неспокойном море, одна за другой бьются о пустынный берег надежды. Побелевшие губы, пробуя улыбнуться, слегка вздрагивают, точно преграждая путь словам, что бессвязно скопились в один большой ком в искреннем непонимании, как дать себе свободу; опущенные худые руки с дрожащими пальцами перебирают на острых коленях бледные складки скромного платья только затем чтобы скрыть этот предательский трепет. Большие блестящие глаза, исполненные юной любви, медленно гаснут, утрачивая в моем холодном взгляде надежду — робкую искру, что позволила бы беречь в чистом сердце мечту. Во всем этом есть что-то прекрасное, вызывающее тихое романтическое блаженство души, и в то же время потаенно страшное, рожденное где-то в глубине, под сбивчивый ритм раненого сердца, опутанного ясным пониманием конечности каждого пути.

Тяжелые мысли, лишая душевного равновесия, разрастались в сознании как раковая опухоль до размеров, более не подвластных моей воле, рождая чувство, похожее на вину, за отстраненность и одновременное ощущение какой-то недозволенной привязанности к юной Софи. Я словно блуждал в полной темноте, гонимый порывами колючего ветра, не в силах принять верного решения, не зная, где найти правильный путь. От этого малодушного, непозволительного состояния мыслей я вновь стал себе гадок. И хотелось бежать, бежать от самого себя.

Через секунду, пристыженный собственным терзанием, я сделал глубокий выдох, остановился и в нерешительности замер — подошел к окну и несколько секунд молча смотрел немигающим взглядом вниз, на пустой тенистый ковер старого парка, засыпающего под издыхание долгого дня. На небе высоко плыли длинные серебристые облака.

Все выглядело безупречно очерченным, атласно гладким, словно одно верное мягкое скольжение, и от этого становилось не по себе: мир так не существует, противореча всем законам мироздания. От этого ощущения неправильности приходило мрачное понимание приближающейся беды, полного крушения плоской устроенности больничной жизни — чего-то настолько дурного, что в одно мгновение приведет эту застывшую идиллию в неизбежное равновесие.

Время мягко таяло, как догорающая свеча, погружаясь в тишину, стараясь сбежать от моего мутного настроения, замедляя механический бег, текло неспешно, плавно разливаясь приятным вязким потоком усталости, лениво потягиваясь и зевая на каждом шагу, погружаясь в сладостную красоту теплого вечера. Казалось, весь мир замедлил свой ход под сладкий шепот деревьев, в мягком поглаживании ветра.

Вечерняя прохлада разгоняла последние солнечные отголоски, сгущались тени в бледном свете засыпающего дня, и созревало темно-синее полотно неба, затягивая в себя, точно в черную бесконечную темноту. Тускло загорались множество толпящихся звезд — словно собирались гости в ожидании положенного часа, дрожали в приятном возбуждении; вот-вот, закончив последние штрихи вечернего туалета, из-за горизонта появится виновница торжества, чтобы осветить ночной мир своим чарующим холодным томлением.

Вглядываясь в пустой сумрак парка, касаясь ладонями гладкой холодной поверхности стекла, я желал растопить это равнодушное наблюдение, протянуть руки, коснуться трепета — живого, вибрирующего, теплого волнения жизни, вдохнуть всю эту многоликую красоту свободно, довериться и плыть куда позволит взгляд, окунуться в водоворот взлетов и падений, отпустить старые связи, забыть обязательства, умыться душой, отбросить прошлое и вновь стать никем.  Но с тоской понимал: это только минутная слабость, рожденная красотой природы. Выбор сделан много лет назад — места для возможных перемен уже, верно, никогда не будет. Я продолжу свой ежедневный бег, двигаясь по знакомым указателям. От этой мысли стало нестерпимо одиноко, как человеку, что идет по чужой дороге в поисках своего счастья.

Внезапно, в водовороте растрепанных чувств, я ощутил весь холод своего отказа, увидел ее глазами жестокость, о которую ударилась  ее чистота. В выражении ее лица, с которым были сказаны последние слова, было что-то до того неотразимо скорбное — я захотел бежать к ней, взглянуть на нее еще только раз, разъяснить, утешить, увидеть мягкую приветливость, прогнать дурные навязчивые мысли — ощущение, будто расстался с ней навсегда. Какая-то невидимая сила тянула меня, но я понимал, что не смею — у меня нет права возвращаться: мое появление она расценила бы как желание, закованное в рамки профессиональной этики, но все же желание, дающее почву для слабой надежды. Я крепко сжал зубы и и закрыл глаза. Мысли быстро и беспорядочно закружились в голове, точно в какой-то горячке, поочередно пугая и успокаивая, подбирая единственно верное решение.

Сегодня ей больно,  но завтра, верилось, она изменится в своих чувствах, она уже не будет прежней хрупкой девочкой, она непременно станет сильной молодой женщиной, расцветшей для любых, даже самых крутых поворотов судьбы.

— Завтра! Завтра, — промолвил я вслух, — все будет завтра.

Я сделал глубокий  выдох, ощущая приятное мягкое расслабление. Всюду кружило особенное настроение — мир задышал тишиной, приглашая продолжить слепое скольжение. Я соглашаюсь, делая шаг все же в слабой надежде, что что-то войдет в мою жизнь и изменит ее правильный механический ход.

Вдруг в глубине парка что-то тронуло мое внимание. Расплывчатая темная фигура высокого человека в неприметном пальто медленно двигалась в полукруге горбатых деревьев, внимательно вглядываясь в окна больницы. Я прищурился в желании разобрать образ. Худое, бледное как полотно лицо, черные с частой сединой волосы, тонкий орлиный нос, угрюмый взгляд из-под густых нависших бровей. И в то мгновение, как размытая темная фигура обрела знакомые черты, я ощутил тяжесть, о которой говорила Софи, — ожидания, что возлагались, мгновенно легли на плечи.

— Роберт! — не доверяя увиденному, проговорил я сам себе. — Зачем ему прятаться темноте?

Все складывалось настолько нереально, что я почти поверил: мне это только чудится, подсознание посылает усиленное чувство тревоги в образе ее отца. Должно быть, враждебная часть меня пытается еще больше ранить, наказать возбуждая воображение пугающими видениями —   и я перестал управлять собой ускользая вместе с сегодняшним днем, теряя здравый рассудок.

Я закрыл глаза и медленно втянул длинную прохладу в царивший внутри хаос, в надежде, что, открыв глаза, увижу трезвый, расставленный по своим местам, четко управляемый мир.

— Мне кажется, я схожу с ума — сухо и бесцветно звучало в моей голове, точно издалека, объясняя живое безумие мыслей, что витали повсюду.

— Маркус! — плотный, сильный голос звучно разнесся по пустому коридору и ворвался в беспокойные мысли, вернув меня в ускользающую действительность.

В мою сторону быстрым упругим шагом шел Александр — высокий, стройный, осанистый мужчина с зачесанными назад блестящими прядями черных волос, правильными, даже красивыми чертами лица, жесткими темными глазами из-под чуть выступающих надбровных дуг, с сильной, чисто выбритой челюстью  и легким напылением надменной уверенности. Врач женского отделения. Мой коллега и лучший друг еще со студенческой скамьи.

В его манере держаться было столько нескрываемой гордости, столько свободы — такая глубокая, неукротимая решимость билась сквозь оболочку физической красоты, что всегда вызывала во мне невольную зависть.

— Я искал тебя, — он радушно улыбнулся, обнажив крупные белые зубы. Широкая ровная улыбка шла его отточенному лицу, делая его образ добродушно-веселым.

— Ты испугал меня. — Я сделал несколько шагов ему навстречу и крепко пожал протянутую руку. Он какое-то время внимательно скользил оценивающим взглядом, насмешливо покачивая головой, будто лишая значимости все те волнения, что толпились в моей душе.

— В чем дело, старина? — весело спросил он. — У тебя такой вид, будто увидел призрака.

— Вернее не скажешь! — я невольно повернул взгляд: знакомая фигуры исчезла в густой нависшей темноте. — Так показалось, — тихо сказал я. — Впрочем, не важно. Трудный день.

— Постой, — он поднял широкую ладонь, как бы преграждая словам дорогу, — не говори ни слова, позволь мне самому. — Он пристально, словно следователь, заскользил по мне острым взглядом. — Кто-то из пациентов всецело завладел твоими мыслями и нашел доступ к сердцу?

Сам же Алекс был одним из тех людей, кто не подвергался такому риску. Мне вдруг стало неловко за его отношение к нашей работе. Для него больница была местом исключительно функциональным, с четкими ровными границами. Пациентов он не любил, что не мешало ему мастерски диагностировать их болезни, без всякого сострадания выводить демонов на свет и публично, упиваясь собственным профессиональным величием, сжигать их под ликующие аплодисменты, оставляя на месте наспех зашитую пустоту, с которой его пациентам предстояло учиться жить, 

По мне, Алексу не хватало доброты, сострадания и искреннего интереса к личной истории пациентов, что нередко позволяет понять истинную, глубинную причину болезни, которую человек носит под темной пеленой молчания, скрывая порой даже от самого себя. И только в тесном контакте можно увидеть это зерно, и излечить пациента по-настоящему. Доброе, сердечное отношение делает хорошего врача истинным спасителем человеческой души. Но я также понимал: человек не может дать того, чего у него нет. Хотя Алекс был не так упруг, как хотел казаться, в нескольких местах можно было проникнуть под его холодный панцирь и коснуться чувствительной струны, скрытой в самом центре его души.

— Завладел мыслями, — шутливо повторил я, не глядя ему в глаза. — Уверяю, ты ошибаешься.

— Не пытайся обыграть меня — я знаю тебя много лет, и к тому же я отличный врач. Если на чистоту — много лучше тебя, лишенный всей этой бессмысленной душевной шелухи. — Он мягко, сочувственно улыбнулся.

— Будь ты лучше меня, мой старый добрый друг, на дверях заведующего отделением было бы твое имя, — вспыхнул я неожиданно для самого себя в ответ на его добродушную дерзость.

Он усмехнулся, похлопав меня по спине. — Согласен, но держу пари — со временем эта случайность будет исправлена, дай срок.

— Ты думаешь занять мое место? — я не сводил с него глаз и видел удовольствие, разливающееся по его лицу, находившее полное отражение в его жестах, в его движениях.

— Не делай столь глупого вида, будто тебе это неизвестно — я говорю это, глядя в твои глаза, сохраняя многолетнюю дружбу между нами. Довольно, скидывай свою напыщенную маску и выкладывай, что произошло.

 — Не спрашивай меня,  я не могу сказать всего.

Его глаза испытующе следили за выражением моего лица, исследуя, казалось,  каждое его движение, каждое изменение.

—Ты позволил им врываться в собственные чувства. Ты врач — это недопустимо, и в первую очередь для тебя самого. Ты знаешь это не хуже меня.

— Софи, — пристыженно сдался я.

Казалось, он ожидал этого ответа. Лицо его не выразило никакой перемены — сохраняло все то же внимательное участие с легкой игривой усмешкой.

— Это милое дитя не покидает твоих мыслей даже после сеансов — ты к ней привязался, и надо сказать, совершенно напрасно. Не стоит подпускать даже особенных для сердца пациентов так близко, что нельзя расстаться с ними, закрывая за собой дверь.

— Она поцеловала меня, — тяжело добавил я, невольно опустив взгляд.

— И что же ты сделал? — Он радушно засмеялся тем же сдержанным смехом терпеливого добродушия.

— В том-то и дело, что, кажется, ничего из того, что следовало, — с раздражением на самого себя выпалил я, взглянув честно на истинную причину своего профессионального самобичевания.

— Влюбленная пациентка — обычное дело. Уж ты-то со своим заботливым, обволакивающим настроем должен привыкнуть к такому. Не стоит волноваться — она прощается с тобой и хочет сохранить нежное воспоминание, перечеркнуть одним мгновением весь тот ужас, что удержал ее все эти годы.

— Конечно, ты прав, но я не могу избавится от чувства, что должен что-то исправить.

— Отбрось эту бессмыслицу — вскоре она забудет о тебе. Молодая богатая девушка — весь мир отец положит к ее ногам. А для тебя это прекрасная возможность подняться выше. Это была долгая и очень хорошая работа, которой ты, уверен, и сам доволен. Я нисколько не удивлен и очень рад твоему успеху. Прими мои искренние поздравления! Отбрось все, что мешает насладиться победой.

Мне было крайне приятно высокое мнение такого честолюбивого человека — оно заставило взглянуть на себя и внутренне улыбнуться, признавая свой успех. Алекс был несомненно прав. Выздоровление Софи открывало для меня профессиональные возможности, прокладывая уверенным шагом дорогу на пост главного врача больницы.

— Согласен — пора выбираться из этой бессмысленной толкотни мыслей.

Он одобрительно улыбнулся, затем резко перевел внимание с моего лица и пробежал вопросительным блестящим взглядом, словно заметил то, что необъяснимо ускользало от его интереса весь наш разговор.

— Отличный костюм! — Он прищурился, делая шаг назад, — Ты, конечно, безнадежен, но даже для тебя это слишком. Надеюсь, не выздоровление Софи заставило тебя так блистать?

— Годовщина! — коротко объяснил я, невольно опустив глаза.

Повисла долгая, холодная, как острие бритвы, пауза, что медленно отделяла нас друг от друга.

— Конечно, как я мог забыть. — Мне показалось, что последнее слово он произносил натянуто — скорее даже обманчиво. — Поздравляю, тебя друг мой!

— Но только тебя. Никак не пойму: как такая роскошная женщина, как Марго, могла серьезно увлечься тобой? — Глаза сохраняли спокойное выражение, но все лицо дрожало нервическим оживлением каждого мускула.

Я смутился проваливаясь в воспоминания, но постарался не подать виду.

— Не понимаю, чему ты удивляешься, я богат, умен, успешен на твердом пути блестящей карьеры и вообще просто хороший человек. Нельзя ничего лучшего и желать — шутливо постарался разрядить я тяжелую атмосферу, что назревала в душе сгущаясь в темные тучи в ожидании грозы.

— И еще ты принадлежишь всем пациентам нашей больницы — а это не скучная кампания, требующая твоего постоянного внимания. Скажи, это не нарушает вашего семейного благополучия? — он язвительно усмехнулся, приглаживая свои чернильные волосы.

— Знаешь, каждый раз возвращаясь за полночь, я вижу, как она уже спит. В другое время подолгу молчит, обижается. А потом не выдерживает —  требует, нет, не словами: смотрит на меня, а во взгляде я читаю это требование принять какое-то решение — решение, очень мучительное для меня: выбрать, кто для меня важнее.

— И кто же тебе важнее? — холодная улыбка полоснула мои растревоженные чувства. — Я бы поставил на наших любимых психов, тебе кажется, что они без тебя пропадут, заблудятся в собственной непроглядной темноте. Не жалеешь ни сил, ни времени, стирая свой талант об их пошлые истории, которые они плетут для тебя, придавая хоть какой-то вес своим жалким жизням.

— Я просто хорошо делаю свою работу, — сказал я тихо, внутренне польщенный комплиментом и одновременно сморщенный этими же словами, столкнувшимися с каким-то противоречием.

— Но это еще не все — меня ты можешь не обманывать. Ты нуждаешься в них не меньше, чем они в тебе: каждый раз спасая их, чувствуешь себя почти господом богом. Не так ли? — с какой-то ядовитостью выпускал он каждое слово, одно за другим, с равными долгими паузами, точно стрелы, что безжалостно ранили мое воспаленное сердце.

— Перестань, я так вовсе не думаю! — сказал я, стараясь делать вид, будто не придаю значения его острым словам. — Мне всегда приятно, когда удается помочь  — но богом? Это слишком широкий шаг от правды. И ты должен понимать меня как никто другой.

— Но не ей, понимать тебя! Той, которая ждет тебя каждый вечер в тяжком одиночестве, той что так молода и красива, и  она любит тебя. Разве такую судьбу она ожидала рядом с тобой? — выражение холодного вызова отразилось  на его лице.

— Ты прав — уязвлено соглашался я с каждым словом — Я виноват перед ней, давно виноват. Но я не знаю, что мне делать, как я могу выбирать. Марго самый близкий для меня человек, я люблю ее, люблю ее больше всего на свете, и хочу чтобы она была счастлива,  но это работа, выбрать для меня все равно, что отказаться.

— Ты не волнуешься, что кто-то может занять твое место в вашей холодной постели, пока ты торчишь тут целыми днями?

— Я думаю об этом почти постоянно, — пристыженно признал я, — но изменить ход нашей жизни просто лишь на первый взгляд. Где-то в душе она понимает — все наладится, я почти уверен.

— Я бы не стал надеяться на это, — он снова пригладил волосы. — Насколько я могу разбираться в женщинах — они как дикие кошки: милые только издали, но если вздумаешь дразнить, выпустят острые когти. На тебя полетят со всех сторон такие ужасы, что боже сохрани — ничего не забудут и не простят, пойдут на многое, порой даже на беспощадную изощренную месть, которой смогут насладиться и которую никому, не остановить.

— Уверен, твой опыт общения с женщинами много больше моего, но Марго….

— Маркус! — он прервал меня. — Тебе пора! Такую женщину я бы не заставлял ждать. Если у тебя другие планы — с удовольствием заменю тебя.

— Даже не думай — и оставь свои мысли о Марго, прибереги силы для других женщин. Кстати, ты, кажется, говорил, что с кем-то стал близок, когда ты нас познакомишь?

— Думаю, это не лучшая идея. Я однажды уже познакомил тебя — и через несколько месяцев она стала твоей женой. И сейчас ты непростительно нетороплив на встречу с ней.

Мы смотрели друг на друга, казалось, время  тянулось медленно, накручиваясь на колесо времени, перенося в недалекое прошлое.

— Я не совершу ту же ошибку, — с холодным выражением лица добавил он.

Повисла мучительная пауза. Его красивое лицо было неподвижно, напоминало застывшую маску. Казалось, нервы, словно туго натянутые струны, гудели в воздухе, причиняя обоим нестерпимую боль. Хотелось сбежать от этого разговора, переменив тему. Но неожиданно для самого себя я спросил:

— Алекс, ты ненавидишь меня за Марго? Прошло достаточно времени — теперь можно сказать все.

Он посмотрел на меня с искренним удивлением, затем будто сморщился словно от оскорбления, что я позволил себе этот разговор.

— Какое-то время да, но потом понял: из нас все равно ничего бы не вышло.

— Из нас тоже, — подумал я.

— Прошло больше пяти лет — забыто! Не терзайся, оставим. — Он ободряюще хлопнул меня по плечу. — Наша дружба выше этого. — Он посмотрел мне в глаза — непроницаемое лицо чуть дрогнуло, прояснилось и вновь заискрилось весельем. Алекс так добродушно расхохотался, что я почувствовал себя совсем примиренным с ним.

— Что насчет знакомства?

— Она само очарование — вот увидишь. — Он задумчиво посмотрел сквозь меня, будто припоминая что-то. Бледная улыбка скользнула на мгновение по его губам. В тот момент я не понимал, но чувствовал: это было что-то, что он хотел утаить от меня, — что-то трогательное и даже ранимое, что мне даже после стольких лет дружбы не удалось прочесть в нем.

— Очень скоро ты познакомишься с ней — убежден, эта женщина понравится тебе.

— Я искренне рад за тебя, мой друг — надеюсь, ты будешь с нею счастлив. — Я обрадовался приятной внутренней перемене, завершающей разговор, как спуску с тяжелого подъема, что так глупо и мучительно долго созревал внутри каждого из нас.

— Кстати, зачем ты меня искал? — я вновь напряг внимание, возвращаясь мысленно назад.

— Так, пустяки! Поговорим завтра. Тебе пора.

Я дружески кивнул и, немного выждав, сохраняя тактичность, развернулся и быстро зашагал в свой кабинет и с новой, неведомой силой, пробудившейся при мысли о ней, почувствовал себя лучше: от упругих движений ног до холодного, ровного удара сердца. Что-то защекотало губы — и улыбка дрогнула на лице.

— Довольно! — раздраженно пронеслась мысль, как удар кнута рассекая эту бесцельную болтовню. И почти шепотом, словно боялся спугнуть, произнес: — Меня ждет Марго. — Сделал паузу и горестно, все так же тихо, заметил: — Сегодня еще ждет.

****

В тишине кабинета я взял короткую паузу, выпуская тяжелым дыханием прошедший день, погружаясь в сладкие грезы предстоящего вечера. Откинулся на спинку мягкого кресла, вглядываясь в тихом свете настольной лампы в долгий путь, что тихо блестел в тоскливом настроении сегодняшнего дня. Переводя взгляд с медицинских карт и бумаг, небрежно разлетевшихся по столу, с журналов с научными статьями, под которыми значилось мое имя, на рельефные корешки старых книг на длинных полках за стеклом, на дипломы, висящие в рамках на стене, благодарственные письма, фото с конференций в окружении именитых выдающихся психиатров, — я думал о своей жизни. Запланированной, ясной, стремящейся к деятельности и успеху — я выстраивал ее много лет, складывая как пазл в идеальный, блистательный узор.

Я выбрал ее очень ограниченную, быструю, как течение реки, очищенную от всякого сора и пустой болтовни. Она только моя, никто не сможет вырвать меня из ее смысловых берегов — не отвлекает, не приносит волнения, и движение стало слепой целью, с оглушительным свистом достигающей высоты. Я произвожу впечатление человека, довольного главным выбором, но именно сейчас, когда все расставлено по своим строго отведенным местам, приходит ощущение, что жизнь с поспешным встречным течением проносится мимо меня — и я все чаще задаюсь вопросом: этого ли я хотел на самом деле?

Я проживаю жизнь и получаю сомнительное, бесцветное удовлетворение от чего угодно — от круглосуточной работы, от интереса к другим судьбам, от праздных сиюминутных наслаждений, — но только не от самой жизни.

Я несомненно люблю свою службу, люблю больницу, пациентов — я им нужен, это крепкие многолетние узы. Меня уважают и даже гордятся. Гордятся тем, что я — олицетворение успеха, пренебрегаю порой всем тем, что наполняет личную и общественную жизнь, и выбираю больницу — нет, не себя в ней как врача, а себя как часть большого механизма, вращающегося удивительно точно и слаженно для важной большой общей цели. И это мой осознанный стремительный бег со слепой скоростью — и чем быстрее я бегу, тем меньше я смотрю в свой собственный мир, — но каждый раз, когда останавливаюсь перевести дыхание, мною овладевают тягостные мысли.

Вот как сейчас — я начинаю видеть поворот, когда определил расстановку фигур, сбившихся в один узкий угол. Весь этот блистательный профессиональный путь врача, вся эта роскошь и успех перестают приносить мне радость, как только я вспоминаю о ней. Я думаю о жизни, что малодушно перешагнул и помчался в другом направлении. И тут же  скромное манящее дыхание  этого перечеркнутого пути рождает ее образ — Марго. Мой взор обратился в глубину, в ту часть меня, где хранятся все лучшие воспоминания.

Мы познакомились в тот период, когда она была близка с Алексом. Я был околдован ее красотой — фантастической, ослепительной красотой. Высокая, изящная, пышногрудая богиня, точно сошедшая из другого, более далекого и светлого, совершенного, звучащего гармонией мира, — с карамельно-сияющей кожей, узкой талией, лебединой шеей, черными, как смоль, длинными локонами густых волос, возбужденными спелыми губами, игривым обжигающим взглядом серо-зеленых глаз, естественными мягкими волнующими движениями, соблазнительной невесомостью прикосновений, пьянящим ароматом жаркого тела — царственно прекрасна, небесно восхитительна. Хватило одного взгляда — и вспыхнула искра: одержимое, страстное, безрассудное желание любить ее. В ней как будто воплотилась вся красота жизни, и я видел, как в свете этой красоты рождалась моя личная музыка.

Попав под ее очарование, я чувствовал, как перестал принадлежать привычному миру — единственный смысл я видел теперь только в том, чтобы находиться рядом. Это было точно наваждение — я был в плену собственных страстей, я только за собой признавал исключительное, одержимое право владеть этой женщиной. Она пробудила во мне что-то страстное, живое, животное, что требовало движения после всех долгих лет притворства и  искусственного, фальшивого существования, — и я точно в каком-то слепом безумии  шел по ее следам, в непрестанной тревоге, что она уйдет, и я никогда ее более не увижу. Точно осталось одно желание, заменившее мне все прежние, я ежедневно искал встречи — она стала центром вселенной, вокруг которой в пьянящей невесомости вращалась моя жизнь.

Мы постепенно сближались — как будто придвигались к огню, от которого становилось все  жарче. О чувствах, о желаниях не было сказано и слова, но в молчаливые минуты, когда наши взгляды встречались, я видел, как увлажнялись ее глаза, как мои туманились страстью, — и быть рядом стало необходимостью.

Мы говорили, точно давно знали друг друга — нам было легко и приятно, и не было ни одной минуты, чтобы надо было отыскивать новые слова, новые смыслы; напротив, чувствовалось, что они точно скользили между нами в ненасытном желании раскрывать друг друга все глубже. Я слушал и не переставая восторгался богатством ее ума и вместе с тем простотой и открытостью, и все время думал о внутренней красоте, стараясь каждое мгновение угадать ее чувства и мысли.

И вот однажды я почувствовал какой-то особенный смелый, устремленный на себя взгляд и улыбку. Она улыбалась так, будто безоговорочно подчиняла своей воле, своему легкому игривому настроению.
— Спроси меня, — она распахнула свои длинные ресницы, и обжигающий блеск заиграл в узких темных зрачках, как-бы приглашая в бездонную глубину ее души.


— О чем ты думаешь?


— Скоро придет наше время, — сладко шепнула она вновь награждая меня обворожительной улыбкой, от которой казалось стала зависеть вся моя жизнь.


— Кажется, вся моя жизнь была лишь его ожиданием, — слова, сказанные в то мгновение, точно окрыляли — они были так свободны и искренни, так совершенно естественны и одновременно каждое весило больше всех других слов, предложений и целых речей, когда-либо сказанных мною.


Она посмотрела своими глубокими и спокойными, блестевшими зеленым огнем, как у дикой кошки, глазами. Ее длинные пряди, распустившись в беспорядке, игриво опускались на плечи.  Я невольно коснулся ее волос, поправил пальцем выбившийся локон, отводя его от румяной щеки, и ощутил свежее теплое дыхание, коснувшееся моего лица. И сладостная дрожь, которая пробежала по моим рукам, ногам и груди, перешла в какой-то лихорадочный восторг, перехватывающий дыхание. В тот миг я ясно осознал: она станет моей единственной, которой я буду предан всю свою жизнь. Я полюбил эту женщину настоящей любовью — в первый и, верилось в ту минуту, единственный раз моей жизни.

Наше влечение томилось несколько коротких недель, перерастая в любовную одержимость, скрытую от всего мира за крепкой дверью уединения. Жар ее тела, влюбленная живость, долгие мягкие ночи, волнительные касания, звук голоса, все ее слова, трепет души замедляли время — каждая минута, проведенная с ней, становилась вечностью, за которую можно умирать, сражаться, завоевывать страны в многолетней кровопролитной войне, воздвигать дворцы, отрекаться от престола, обманывать, предавать, становиться героем, быть поверженным и униженным  во имя самого важного в этом мире, во имя любви, которой небесам было угодно за что-то меня наградить, послать мне безмерное счастье — любить ее. Я бережно храню сладостные воспоминания тех моментов как самое дорогое сердцу сокровище, тронувшее душу.

В моем воображении проносились картины ближайшего будущего, душа замирала в фантазиях о новых, неслыханных горизонтах свободы и счастья. Я поверил, что смогу вырваться из этого бега самоистязания по указателям вины и долга, выйти на берег и насладиться свежим беспечным дыханием любовной весны. И для меня больше не существовало жизни без нее.

Тайный роман с женщиной лучшего друга. Я не мог долго скрывать — такое положение было мучительно для всех, я признался.

— Надеюсь, она будет счастлива с тобой, — с этими словами Алекс отступил в тень.

Я же сделал стремительные шаги к свету — мы поженились, и потекли полнокровные, пестрые, неописуемо страстные дни, которые в тот момент казалась вершиной всего пройденного мною пути. До появления этой женщины я будто и не жил вовсе — спал придавленный каменной плитой прошлого, замерзший в страшной темноте. Но явилась она и взошла на престол моего существования — словно солнце, тронув теплыми лучами, пробудила к жизни. Это стремительно ворвалось в мой привычный порядок, сбросив все со своих строго отведенных мест, подчинив непредсказуемости хаоса бытия.

Она стала самым дорогим сердцу, самым нужным и близким человеком — эта любовь разбудила меня, наполнив крепким пьянящим воздухом для совсем иной жизни — счастливой жизни. Это было точно второе дыхание, чуждое мне раньше, — чистое, неиспорченное невыносимой тоской, сжимающей мой мир до размеров узкого, темного коридора. Я открыл глаза души, чтобы заглянуть в самое сердце чувственной реальности и не барахтаться более в мире иллюзий и самоистязания. Думается, это были лучшие моменты, рядом с ней я был беззаботно, неслыханно счастлив.

Но по ночам, что-то разбуженное холодным блеском луны, трепетом ветра, не давало безмятежной уверенности в том, что так и будет всегда — точно я считал эту жизнь незаслуженной  наградой. Я боялся только одного — что темнота проскользнет и все же разрушит наш идеальный мир.

Я часто думал, разглядывая прошлое, с трудом понимая — как так случилось, что я не растворился в страстях и отпустил свое счастье?  Хочется верить этому только как дурному сну, отвергнуть, закрыть глаза, — но здесь, в тишине пустой комнаты, я знаю: не могло быть иначе. Я не тот, кто срывает спелые сочные плоды жизни.

Что именно произошло в тот вечер, теперь и не вспомнить — ничтожная ссора. Помню, словно со стороны услышал свой голос, помню как острые слова срывались с уст, как злость распускалась по венам, помню испуг в ее больших глазах, помню, как ударил — она упала, из-под белой ладони, которой она прижала разбитый нос, стекала густая темно-красная полоска крови.

В этот момент странное, неожиданное ощущение какой-то едкой злости прошло по моему сердцу. Удивясь и испугавшись сам этого ощущения, я поднял глаза и растерянно посмотрел на нее. Я встретил взволнованный, потерянный и между тем до муки жалостливый взгляд — в нем была все та же теплота и нежность, и злость моя притихла и затаилась где-то глубоко внутри.

Что бы я ни сказал ей тогда, я чувствовал, что не могу объяснить. Я терзался — это не имело к ней никакого отношения. Молчать, не закричать, не взвыть болью от понимания, что мной овладевает тьма. Я должен был поступить иначе, открыться, сказать ей все. Да, тяжело, тяжело и больно, но я все же должен был. Но, мне удалось выдавить лишь несколько жалких слов.

— Я не хотел причинить тебе боль. — Я слышал, как дрожал от злости мой голос, чувствовал, как мускулы на лице каменеют, стараясь сдержать и подавить в себе гнев и какое-то жгучее отчаяние, что вновь поднималось из глубины.

Я вышел из дома и быстрым шагом уходил от нее — оглушенный бесцельный путник в тумане мыслей и чувств, разрывающих душу на куски. Ноги сами вели, не знаю, сколько времени я шел, задыхаясь в душных бетонных узких клетках улиц, мимо фонарных столбов, мимо шумного потока машин, мимо черноглазых окон в панелях многоэтажных домов, уныло наблюдавших за еще одной треснутой судьбой.

Я шел, оглядываясь вокруг, точно все ожидая какого-то понятного конца. И вдруг все стихло — восходящая луна вспыхнула и разлилась под ногами бледно-голубым светом за которым все казалось непроницаемо черным, прервав мое бессмысленное движение. Порыв холодного ветра из ниоткуда, толкнул резко в спину, будто указывая направление движения, разгоняя неясное торопливое  беспокойство, — и я доверился. Послышались опять мои шаги. Я перестал осознавать границы реальности и в этом размытом движении мне чудилось, что я стараюсь покинуть самого себя.

Я опомнился  на другом конце города. Я знал это место. Я обещал себе, что никогда не вернусь: все вычеркнуто навсегда, выжжено, умерло. Но с каждым следующим шагом я чувствовал, как забытое, холодным дыханием поднималось, затягивая в себя, пробуждая уродливое чувство страха.

Я сделал шагов двадцать по тихой  шершавой улице, завернул за угол и замер на месте.  Огромные деревья  раздвинули свои раскидистые ветви, будто кулисы, открывая моему взору картину давно минувших дней. Вдруг взбешенно застучало, точно сорвавшееся с привязи сердце, руки опустились, я ощутил жуткий  парализующий страх, и в ту минуту казалось он был единственным чувством наполняющим все мое существо.

В тупике улицы, вырванный на многие годы из воспоминаний, в одиноком молчании стоял мрачный, давно заброшенный, переполненный страхами седой дом. Весь в долгом ожидании, он покорно скривился в неуклюжем приветственном поклоне, приглашая к мучительной встрече.

Его стены, поросшие зеленовато-мшистыми разводами, напоминали бесформенную груду гнилых обломков. Темные пятна окон в изломанных рамах, пустившие трещины в некогда белом фасаде, зияли пустотой — точно глубокие раны, сквозь которые еще проникает в мир его старческое дыхание. Прежде цветущая лужайка, обманчиво улыбавшаяся прохожим, производя первое приятное впечатление и рождая образ благополучного семейства, превратилась в заросший сорной травой клочок земли.

Я будто обледенел от ужаса, стоял на крыльце, не решаясь войти, — потерянный ребенок в страхе сделать шаг. Дом пуст, сейчас тут никто не живет, бояться больше нечего — но это разум, а для чувств нет времени. Я выбит одним метким ударом из того привычного пути, по которому легко, в плотной маске безмятежности, шел много лет. Все мои защиты оказались ненадежными, рухнули в один момент, все было обманом, в котором я умело прятал свои страхи от друзей, коллег, любимой женщины и даже с лживым успехом долгие годы от самого себя. Как ударом молнии, я был поражен осознанием, что ничего не смог изменить. Вина, стыд, ненависть, презрение тугим кольцом свернулись в горле, совершенно лишая сил и все более подчиняя  своей железной воле.

Дом втянул меня тугой невидимой пуповиной, что все эти годы оставалась живой между нами, в каменные внутренности прошлого, куда не заглядывало солнце, возрождая в памяти то, что  когда-то происходило здесь. Дрожащие тени окружили гадким прогнившим дыханием — за столько лет внутри все разложилось, тускло и сыро, как в могиле, вокруг царила напряженная тишина. Отвратительный запах пропитал сгнившие скрипучие половицы, стены покрылись толстым слоем пыли и плесени, неровный потолок, слоившийся пятнами времени и толстыми нитями черной паутины, значительно осел и казалось был готов обрушиться в любую минуту.

Я ходил по пустым комнатам, словно искал ответа на немой вопрос, что царапал мою душу: зачем я здесь? Как вдруг, внимание привлек темный большой предмет в углу бывшей гостиной, пробуждая своим силуэтом давно подавленные воспоминания. Пианино. Я подошел и некоторое время неподвижно стоял, затем в робком желании коснулся последних уцелевших клавиш, уродливо торчащих из почти беззубой челюсти. И точно чудо я услышал музыку, ее музыку, что тянулась ко мне через время.

Луна блеснула на небе и осветила дом. Я смотрел в этот свет и надеялся увидеть движение, пробужденное звуками, — ее призрак, который когда-то приходил в моих снах. Я надеялся коснуться ее тепла. Я ощутил сладкую грусть, тихую, прекрасную грусть, которой обвеяны мои воспоминания о ней.

В эту минуту невольной встречи с прошлым, я оглядывался по сторонам, пытаясь ясно увидеть, что именно в этом доме определило мой жизненный путь.  В памяти, среди множества волнительных сцен,  раздумий, ожиданий, надежд, ярко всплыла картина: длинный темный коридор, ослепительный свет и огромная фигура, перекрывшая этот свет, на который мне так хотелось идти, — ее свет, ее притягательный свет на который я пытаюсь идти по сей день.

Но кругом меня только непроглядная серая мгла, и нет в ней никакого теплого света — это только мечта, что утекает сквозь время, как песок сквозь дрожащие пальцы. Сердце сжалось так больно от этой мысли, и я почувствовал страшное бессилие, и так мне стало жаль самого себя. Я знаю, это  слабость, пусть так: каждому нужно немного такого времени, когда он совсем один перед очередной отметиной судьбы. Еще мгновение — и, стиснув зубы, я продолжу свой одинокий бессмысленный путь.

И вдруг, точно услышав мои мысли, плотная завеса облаков закрыла луну, и в нескольких шагах от меня скрипнули половицы.  Я вздрогнул и начал всматриваться в темноту — чьи-то  блестящие глаза, разглядывали меня пристально и упорно. Я различил лишь бесформенное и мутное пятно человеческой фигуры и явственно ощутил, что лицо это искажено злостью. Я сделал шаг — и точно обледенел от увиденного. Мертвый отец стоял передо мной.

Я  в страхе попятилась назад, не доверяя глазам. Не могу выразить чувства холодного ужаса, охватившего мою душу в эту минуту. Хотелось развернуться и бежать, бежать из этого чертова дома, из этих режущих болью воспоминаний, покинуть весь этот уродливый мрак, вернуться к жене, все объяснить, исправить и вновь забыть, — но я осмелился и подошел чуть ближе. И вдруг яркий свет луны осветил комнату, полоснув по сознанию, — и я увидел собственное отражение в зеркале.

И тут до меня наконец дошло, как сильно я на него похож. Я стал тем человеком, которого долгие детские годы ненавидел и презирал, — я стал им, жестокость его воспитания родила во мне зверя. Я отвратителен сам себе. Во мне расправлял свои черные крылья злой дух — та часть меня, что была рождена в этом месте, молчаливо выжидая своего часа. Она росла, набирала силу, выбирая момент.

Я испытывал чувство, какое испытывает человек, когда получает вдруг сильный удар под дых и гневается на судьбу, проклиная и убеждая, что есть некая сила, что управляет всем и заставляет его страдать. Но это я сам каждый раз бью себя и гневаться не на кого, и надо признать в  себе это унаследованное проклятье  причинять боль.

В порыве страшного бешенства я перебил почти все уцелевшие стекла в доме в желании выпустить всех его призраков на волю, и отчаянно захотелось взвыть под жалостливый звук разбивающегося стекла, в ясном понимании собственных нерушимых границ. В полнейшем бессилии я упал на колени и заплакал, я плакал настоящими слезами, как ребенок, кричал во мраке безутешного отчаяния, точно был в каком-то приступе. Гнев рвался от понимания, что я сам себе не принадлежу — я в плену этого гнилого умирающего дома, в плену ядовитого дыхания прошлого, в плену зла, что распускается внутри, поглощая мое счастье.

И мне сделалось нестерпимо страшно за зверство, которое ожило внутри меня. Я не мог позволить этому существу, что несло разрушение причинить ей вред. Моя вина перед женой вспыхнула так жгуче, так больно — за все, что я мог сделать, за все, на что был способен. Я чувствовал себя глубоко несчастным оттого, что не представлял жизни без нее, — и любовь моя была сильнее, чем когда-либо прежде. Я должен был защитить ее — защитить от самого себя.

С того дня все переменилось. Я не коснулся ее более и пальцем, но не смог отказаться, не в силах представить жизни без нее, но невольно душил и в этой отвратительной самому себе роли тонул в доходящей до отчаяния тоске о том, что она никогда не будет так же близка мне, как прежде, — она ускользала с каждым днем, и я бессильно наблюдал за этим разрывающим мою душу образом.

Потянулись месяцы страданий, ужасающих сцен, тревог, претензий, ее слез. Между нами рухнула глубокая чувственность, духовная близость, и я видел в себе то, что позволило этому случиться. Я смотрел, как между нами разверзлась пропасть, — и это жертва, которую я принял ради нее.

Она дала мне счастье, а я увлек ее в холодную, одинокую жизнь. Ее дыхание, ее тепло не соприкасается более со мной, и она утрачивает самые высокие и блаженные чувства, дарованные человеку. Та любовь, о которой мечтает каждая душа, которая повторяется только один раз в тысячу лет, коснулась, опьянив сладостными мгновениями, — коснулась и прошла мимо. Для нее, казалось, любовь заключает весь смысл жизни, весь мир — и она страдает от того, что наша  любовь приняла такую молчаливую тень и снизошла просто до какого-то житейского, бессмысленного существования.

Она не говорила ни слова, но смотрела, казалось, в самую суть.  Она видела мои терзания, мою боль, мои бессонные ночи, она знала, что я разрушаю себя точно наказываю как нелюбимого ребенка. Ее взгляд — это жалость, и не было, казалось, ничего страшнее, чем жалость во взгляде любимой женщины.  И эта глубокая искренняя жалость, что держит ее рядом непременно погубит ее чувства, ее молодость, ее красоту.  Она это знала и  не скрывала всей тяжести своего положения.

На лице ее я видел ежедневную борьбу между желанием уйти и желанием остаться. Глаза  туманились глубокой печалью, как будто наполнялись непролитыми слезами, — глаза, которые раньше блестели лучистым, ярким блеском жизни, теперь были потухшими. С таким выражением она была не менее красива, чем прежде, но это выражение было холодным, почти отталкивающим, оно точно каждый раз кричало немым укором о том, что я делал с нами.

Она чувствовала, и я видел это в ее осторожном взгляде, что, вместо духовной силы, единственно прежде руководившей ее жизнью, была теперь другая, новая, грубая, властная сила внутри меня, которая теперь управляла нашей общей жизнью, и что эта сила разрушала каждый день семейного благополучия.

И чем больше проходило времени, тем яснее я видел, что, как ни естественно для нее это положение, она упрямо продолжала  обманываться, оставаясь в надежде, что все исправиться.  Ее любовь виделась мне точно чистейшим бриллиантом, но то была любовь к дикому зверю, любовь бессознательная, доходящая до самоотвержения. Так сложно быть с тем, кто сам себе не принадлежит.

Она страдала — но никак не решалась покончить с этим кошмаром, оставляя все по-прежнему, позволяя говорить не словам, а взглядам, непринятым телефонным разговорам, холодной постели. Мы знали, это лживые уловки, мы оба их чувствовали, всматриваясь друг в друга, стоя по разные стороны пропасти, окутанные туманом молчания, оставаясь зажатыми в ужасном союзе.

Мы жили в одном доме как муж и жена, сохраняя иллюзию отношений, избегая разговоров, признаний, которые нарушали хрупкое равновесие наших жизней — мы отвернулись друг от друга, и обрекли свои раненные сердца на уродливое молчаливое одиночество.

Мне нужно было сделать первый шаг, быть честным, уехать, бежать, постараться забыть, отказаться от сердца и жить головой, чтобы отпустить — но все равно душа была бы всегда около нее. Каждое мгновение дня заполнено ею — мыслью, мечтами, воспоминаниями. Ее дыхание впустило в меня этот дар, дар любить, дар  при одних обстоятельствах — и точно проклятье при других.

По ночам в свете луны я часами смотрел на ее красивое лицо, слушал ее дыхание — и радовался, если она улыбалась. Я утешал себя мыслью, что все было настоящим, раз мне так невыносимо больно. Музыка, рожденная в объятиях друга, была в действительности неподдельным счастьем, волшебным коконом, укрывшим и давшим возможность дышать с нею одним воздухом — воздухом новой жизни, — а теперь все разрушилось, рассыпалось, и я вновь во власти собственных воспоминаний. Стыд и злость душили мое желание открыться, заговорить, попытаться хоть как-то успокоить ее уверением, что все мои чувства живы и все непременно наладится. Я отдалился и запер себя в клетку бесчувственного холода — и это было не то, чего она ждала.

Я чувствовал нарастающую печаль. Я малодушно губил всех, кто был мне дорог, весь причиненный вред всплывал на поверхность моей памяти, становился ясной  картиной того, что тянуло душу на дно.

В последние месяцы я остро чувствую отчуждение последних лет. Я любил ее, но ничего не предпринимал и понимал, что дальше будет только хуже. Я видел, что та глубина ее души, всегда прежде распахнутая перед всем миром, была закрыта от меня. Я со страхом признавал, что у нее есть своя жизнь — запертая дверь, куда мне нет пути. О чем она думает, что чувствует, когда остается одна?

Я задавал себе все чаще один и тот же вопрос — есть ли кто-то, кому она улыбается так же пленительно сладко как когда-то мне?

Я все еще признавал за собой несомненное, полное право над ее телом и душой и вместе с тем чувствовал, что владеть этим телом и этой душой не могу, что они не мои, и что она может распоряжаться ими, как хочет. И в глубине меня вместе с нежностью и с искренней, беспредельной, почти рабской преданностью вспыхивала слепая, животная ревность, звериная злоба, больше похожая на чистое безумие, в порыве которого я, казалось, был способен убить любого кто посмел бы ее коснуться. Было нестерпимо больно не от того, что она однажды на это решиться, а от того, что во многом я сам стал тому виной.

Я даже не знал, где она проводит свои дни, никак не осмеливался спросить — я не хотел впускать в себя эту острую, как лезвие, правду. Но вместе с тем  так сложно и до глубины души гадко было переносить этот обман — мы пропитались ложью, она укрывала нас, забирая всякую волю.

Она была совсем близко — я чувствовал, как вибрирует теплом воздух от ее невесомых, мягких движений, чувствовал густой аромат ее жизни, — но одновременно она безгранично далека, и каждый раз, видя ее, меня окутывала грусть от неизбежной скорой разлуки.

Я ждал того дня, когда стекло, сквозь которое мы смотрели друг на друга, как будто задышит ее новым желанием и помутнеет и ничего не станет видно сквозь него — и тогда она перестанет мучиться и обманывать себя, она отпустит нас, и уйдет, уйдет  навсегда, уйдет туда, где вновь расцветет для жадной радости жизни.

Мы испили чашу, и нам нужно отпустить, чтобы вновь стать счастливыми. Я гнал от себя эту мысль, потому что знал: у нее получится, она непременно станет счастливой с кем-то другим. Но за себя я не был уверен. Ревность рвала душу, ослепляла — чувства, что я пытался сдержать, ужасали. Казалось, я способен на жестокие поступки, в эти минуты я переставал узнавать себя, всегда был настороже, ловил каждый ее взгляд, присваивал особое значение каждому редкому слову, старался угадывать мысли, намерения, в которых виделся скрытый от меня замысел, и я невольно готовился к скорому разговору, за которым последует крушение всех надежд.

Я прекрасно понимал все ловушки психики, поэтому честность — это то, с чем приходится мириться. Я сам виноват в неудавшемся браке — фигуры на моей доске вновь расставлены в неправильном порядке, все сбились в угол вины и гнева, перетягивая мое внимание на себя.

Судьба рано или поздно расставит все  по своим места независимо от моих действий. Можно остаться друзьями, но я не хочу — это опошлит былые чувства. Мне хочется думать, что они были настоящими.

Любовь не должна стать дружбой. Она должна оставаться величайшей красотой этого мира и никакие компромиссы и договоренности не должны ее запачкать. И настанет день, когда обманываться более не получится, и я точно почувствую — познаю ли я это величайшее благо дарованное человеку вновь, и будет свет, или не будет ничего.

***

На улице зажглись фонари. Я вновь скользнул по поверхности своей жизни и слышал, как все эти отметины успеха будто пытались кричать мне, что не уйти от них и ничего уже не изменить, и я останусь прежним — уязвимым, с сомнениями,  и страхом, с напрасными попытками все исправить и вечным ожиданием счастья, которое не далось, точно птица, выпорхнула из слабых дрожащих рук.

Я закрыл глаза и с глубоким выдохом вышел из навязчивого хаоса мыслей, зная точно, что мне нужно делать.

Мы так и не  сблизились настолько, чтобы, взявшись за руки, пройтись по всем закоулкам наших израненных душ. Но что-то есть в сегодняшнем теплом воздухе, что заставляет думать: если я сделаю шаг, она будет улыбаться мне. И в нашей власти вновь стать счастливыми.