Верующие и неверующие

Шла в храм на службу рано, в шесть утра. Пели птицы, на скамейках сладко спали бомжи, хотя некоторые особы женского пола уже начинали утренний туалет на глазах у прохожих. Светлая неделя в мае: тепло и солнечно. Из-за листвы радостно вы-
глядывают части ампирного храма, у входа с кружками наготове стоят нищие. В церкви творил батюшка со всегдашней радостной улыбкой – отец Валентин. Не ожидая, пока подойдут к нему, подлетал сам и каждого благословлял. Службу проводил другой, отец Борис, но он не в счёт: народ видел только отца Валентина, от него исходило всепрощение. Рядом у подсвечника, вся уйдя в него, величественно и неторопливо дирижировала свечками обстоятельная прихожанка. В ход службы она явно не вникала: расстановка свечей важнее. Незаметно, быстро и лёгкой походкой прошёл незнакомый мне дробный, седой, с густой шевелюрой невысокий батюшка в рясе и с рюкзаком. Стремительно снял рюкзак, поцеловал у Царских врат иконы и вскоре вышел к исповеди, всё в той же рясе, без привычного в храме парадного облачения. Народу к нему немного, да и внешне он никакой,спокойный только очень. Но если бы не обязательства перед моим знакомым «жизнерадостным» батюшкой, я бы пошла к нему
не только здесь, а в любом другом храме: от него шло что-то вечное. Исповедовать кончил быстро, поставил на аналой лежавшую там до исповеди икону, надел рюкзак и направился к выходу, благословляя редких желающих.
Перед глазами появились бриллиантовые каблучки. Подняла взгляд – дама лет за 80, в шляпке, жемчужных серёжках и с алой розой в руках. Всё остальное, до каблучков, – длинное серое пятно. Рядом – средних лет мужчина с хитроватым прищуром. По церкви прошел шёпот: «Нашего батюшку рисовала, художница».
Началось Причастие при незаконченной службе. Отец Борис произносил проповедь, постоянно заглушаемую радостным возгласом «нашего батюшки»: «Причащается раба божья Ирина... Наталья... Людмила...» и т. д. Отец Борис, очевидно, привык
и уже даже не вздрагивал, привыкли и все прихожане. Вздрагивала, наверное, только я. Наконец служба закончилась, и все стали нехотя расходиться.
Издали (по дороге к остановке) неуверенно, напрягая все силы, движется что-то живое. Очередной бомж. Ползёт на одной ноге, подтягивая другую. Другая – это культя. Ползёт с трудом,руки стёрты в кровь и явно очень слабые, но что-то очень сильное тянет его вперёд. На нём майка и тренировочные штаны. Взгляд выцветших зелёных глаз внимательный и умный, а во всей фигуре (наверное, из-за позы) что-то младенческое: ребёнок, который учится ходить, только другая обстановка и отношение окружающих. Ползёт явно к киоску. «Что купить?» – С мягкой улыбкой, смущенно: «Пива». – «А еды?» – «Ну, как решите». Стучу в окно. Открывает щуплый, интеллигентного вида армянин с лысиной, в очках, белой сорочке и жилетке. – "Вам?» – «Да нет, вот, жаль ужасно. Не могу смотреть». – Выглянул в окно, тут же отпрянул и начал нервно пытаться креститься, поправляя прыгающие на носу очки: «Не дам. Ей-богу,не дам. Уже который день. Вчера мне весь выход обосрал. А я
ему и пиво дал, и еду. Честное слово. Не дам». Фигура, преодолевая последние метры, останавливается и с выжидательной, уже без особой надежды, улыбкой смотрит в нашу сторону. Мне ему сказать нечего. Жалко и его, и армянина. Только от армянина веет чем-то убогим, а от этого живым и настоящим. Вспомнила: позавчера я его видела лежащим в тёплом пальто на скамейке. Он спал, и во рту торчала незажжённая сигарета. Во всей позе было столько блаженства и наслаждения жизнью, мне неведомого. Раздетый, он замёрзнет, а не замёрзнет – всё равно помрёт на днях и его подберут, как мусор. Но радости видел явно больше, чем этот растерянный продавец, да и чем я, в своих постоянных и безуспешных попытках помочь ближним.
Дома, как только вошла, не успев продраться сквозь бесчисленные подготовленные к переезду коробки, услышала звонок. Звонила материна бывшая подруга Анна Давыдовна, 89-ти лет.Сейчас она активно, по собственной инициативе занимается моим обменом, не выходя из дома и не имея представления о состоянии моей квартиры: в гостях не была 33 года. Консультирует её родственница, «чёрная риелторша». Та в гостях у меня была и постоянно добавляет впечатления, уже по памяти. Кроме родственницы, у Анны Давыдовны много других консультантов
и неограниченные физические, умственные и организаторские способности. Вообще личность в определённых, стремящихся к искусству кругах очень известная и влиятельная: Фома Фомич нашего времени, только в юбке.
«Ты где была? Я всё утро звоню. В церкви? Какая всё-таки это жестокая религия. Что я имею в виду? Да христианство! Вчера смотрела передачу и всю ночь не спала. Слава Богу, телевизор быстро выключила – не все досмотрела. Как они мучили маленьких девочек, в 12 лет замуж выдавали. Боролись с этими, как они
называются? Ну да, язычники. Ну ладно, верь в своего Бога, то-то Он тебе так помогает. Ведь новейшие исследования показали, что Бога нет. Люди просто ничем не интересуются: книг не читают, телевизор не смотрят, – я говорю о серьезных передачах. Ну ладно, твоё дело. А я вот нашла тебе покупателя, он актёр из театра. Не москвич: у тебя же очень запущенная квартира, её может купить только приезжий, гастарбайтер какой-нибудь, который ничего не знает о московских ценах. Серёженька уже мечтает о твоей квартире. Сиди дома, скоро будет звонить. Он пока на репетиции. Да, а цену нужно скинуть, на стоимость ремонта. Квартира, ко-
нечно, прекрасная: один вид из окна чего стоит – это же Венеция, но она очень запущенная. На миллион обязательно нужно скинуть: ты просто не умеешь продавать. Да, вообще я должна сама с покупателями разговаривать. Буду приезжать на просмотры, и всё получится. Нужно живописать ситуацию, представить всё выигрышно. Я знаю, ваш дом Каганович для своей дочери строил или для племянницы... Неважно. Лена меня будет привозить на просмотры, она не откажется». Через два часа: «Не звонил? У них репетиция продолжается,я выясняла. Позвонит обязательно сегодня, завтра или через неделю. Они спектакль прогоняют, сроки очень сжатые, ещё жена в
положении, плохо своё состояние переносит. Он обязательно купит, я чувствую. Тебе нужно с ним познакомиться – закажу для тебя два билета на спектакль, и всё получится, у меня всегда всё получается. Что? Не слышу! Раздумала меняться?». Длинная пауза и бодрый радостный возглас: «Ну наконец ты приняла разумное решение, я на это очень надеялась. А миллион скопишь и ремонт сделаешь. У тебя же Венеция, дом ведь необыкновенный!».
Положила трубку, и тут же снова зазвонил телефон. Её сын и мой приятель Дима: «Ну как, меняешься? Уже не меняешься? Ну, как хочешь, твоё дело. А Анну Давыдовну не слушай, она не в реальности. Она не личность, потому что без Бога, она инди-
видуальность – всё “Я. Я. Я”. Вообще, если ты решила поменять место жительства, я так считаю, один миллион рублей – это несерьёзное препятствие для осуществления. Денег нет? Глупости говоришь. Деньги вообще вещь относительная, это уже част-
ность. Другие деньги будут, и ремонт постепенно сделаешь. Надо маневрировать. Деньги Бог подаст. Всё преодолимо. Нужно уметь ждать. Вот у нас, когда мы переехали, крысы бегали на Горького. Знаешь, как неприятно, я всю ночь прислушивался. А нашей соседкой была Наталья Дурова. Она животных любила, крыс кормила и разговаривала с ними: они же умные. Покормит,а потом говорит: «Ну ладно, идите, мне работать нужно», и они уходили. Потом магазин продуктовый под нами закрыли и крысы ушли. А с моей мамой ты общаешься из-за неуверенности в
себе, у неё всё общество такое. Да, к ней много народу ходит, но она ещё и мной приторговывает: разговоры о жизни актера, да ещё известного, всегда определённую публику притягивают».
Что-то на душе скребёт, и сразу вспоминается Корфу, откуда приехала две недели назад. Все проблемы здесь растворяются тут же, и сразу опускается блаженная леность. Пахнет деревенским детством, луговыми цветами и навозом. Иногда от порыва ветра вдруг напоминает о себе эвкалипт и цветущий лимон. А ночью в растворённом окне над контуром кипариса повисает огромная весёлая оранжевая луна. На рассвете беспорядочно начинают петь петухи. Как глубокомысленно заметила замученная жизнью солидного возраста сестра хозяйки гостиницы, недавно вышедшая замуж за очень молодого человека (кроме молодого мужа, на днях сломавшего руку, и бизнеса, на её руках ещё две старые женщины): «Всё в этой жизни происходит для
чего-то».
Нравы здесь свободные: дети появляются или от разных мужей, или в результате курортных романов. Развитие такой ситуации я и наблюдала, сидя под эвкалиптом в таверне с видом на море. Оформлявшая сегодня на ресепшене молодого постояльца (лет 20-ти) родственница хозяйки, явно приблизившаяся вплотную к 40-ка, сидит сейчас с этим смущающимся юношей на пирсе, где до этого долго и гордо восседала чайка, и неудержимо хохочет, периодически хлопая его по плечу и изо всех сил
толкая локтем в бок, – сразу отворачиваясь, она застенчиво прикрывает глаза. Персонал таверны абсолютно ничего не замечает. Наконец артистичная обольстительница повела свою жертву к дому, мимо не видящих её родственников и главное – соседей. Интересно, если на память о сегодняшней встрече появится потомство, то тоже займется материнским бизнесом?
Всё это время надо мной озабоченно летала ласточка: в углу у потолка у неё было гнездо с птенцами.
К вечеру, после прогулки в горы, от воздуха разморило до одури, сейчас лягу и растворюсь. Но не тут-то было: включились соседки-паломницы. Началось всё со звуков какого-то знакомого размеренного ритма. Ну да, вечернее правило. Потом акафист Св. Спиридону. Тут же почувствовала сильные угрызения совести: «Да, а вот я молитвы не читала». В пять утра, приняв явно холодный душ, понеслись за приехавшим с ними батюшкой в Керкиру, в храм, читая на ходу акафист.
А днём от чувства исполненного долга началось обсуждение своих нерадивых и глубоко заблуждающихся единоверок. Какая слышимость. Наверное, и переход на шёпот не поможет.
А этот удушающий и забивающий всё запах жареного лука. Интересно, что готовят? «Работать с детьми? Я их никогда не любила, не понимала и понимать не хочу. Господь мне сказал:“Выбирай: или семья или благополучие”. Я выбрала благополучие. Да что тут говорить, что я – не знаю, что ли, у меня мать бесноватая, деньги на бедных детей тратит, в Москву их возит».
Луком воняет всё нестерпимее, мочи нет, сидеть на балконе уже невозможно. Долго очень готовят что-то. Интересно, куда ведут эти заброшенные, поросшие травой ступеньки. Вот те, выглядывающие из кустов светильники, наверное, давно не горят.
Наверху видна глухая калитка – дверь в «никуда». Громким басом, старшая: «Существуют разные законы. Деньги нужны, с ними легче спасаться. Я работаю в церковной лавке, я знаю. Я в храме говорю: “Сёстры, копите деньги”. Да, уповаю на помощь Божью... но в меру. Я на жизнь смотрю реально, а от добродетелей бес отбивает. Живите спокойно в своём уровне. Я всё знаю, я с Господом, слава Богу, общаюсь через духовного отца. Вот отца как я любила, как он меня баловал, – думала, его смерти не переживу. И Господь управил: отец нас бросил, и я его возненавидела. И теперь, если что случится, переживать не буду, но свечку за него всё равно ставлю. А одеваться нужно хорошо, дорого, чтобы не чувствовать себя
как дура». Снова тишина. Молитвы. Звон посуды. Сели есть, уже в комнате, слава Богу. И я больше не искушаюсь, и дышать стало легче: лук выветривается.
Похоже, что для наших «православных» христианство – это религия запретов, и от того, что всё, что хочется, «нельзя!!!», изпод запретов начинает активно лезть выращенный этими запретами страх, потом порождённая им ненависть и, как всегда, прикрывающая их законная дочь – лицемерие. О любви здесь речи быть не может. Если всё «нельзя» (а это как заповедь), то и любви места нет: не пережили, и, на чём эта любовь стоит, не ведают.
И вспомнилась тётка, собирающая записки у входа в Данилов монастырь. Очень активная, всё успевающая и всех замечающая в колоссальной очереди к деснице Спиридона Тримифунтского: «Вы кто? Армянка? Да вы же григориане. Нечего вам здесь делать. Уходите. Из-за вас даже Благодатный огонь на Пасху в Гробе Господнем не сходит. Здесь только православным место. А не таким еретикам». От возмущения у неё вылезают из орбит глаза и в трубку вытягиваются губы. Народ, ожидающий в длинном ряду своей очереди, чтобы подать записку, молчит и смотрит на неё
уважительно-испуганно: «всё знает». «Григорианка» сразу сгорбилась, неуверенно отошла, постояла и, как прокажённая, безнадежно поплелась в сторону трамвайной остановки. Интересно, а как эта православная воительница понимает любовь? И что ей, такой старательной, читающей все молитвы и постоянно ходящей
в храм, скажут на Страшном Суде?
Вот у греков христианство –  очень простодушно выстроенный мир, на любви основанный, и с запретами здесь как-то не очень...
Что-то есть хочется, не надо было тёток слушать: много энергии ушло. Нужно срочно в магазин пойти. В единственном открытом до 1-го мая (до начала сезона) «минимаркете» можно купить замечательный мягкий и душистый хлеб и йогурт.
Остальное – как повезёт. Хозяин – не первой молодости сухощавый маленький и юркий грек, живущий с печальной матерью, одетой во всё чёрное. Третий член семьи – волнистый попугайчик: старушка постоянно носит клетку с собой, какой бы рабо-
той ни занималась. По вечерам они с попугайчиком сидят у моря: очевидно, ему полезен морской воздух. Хозяин объясняет: «Да, с 1-го мая все магазины откроются, но там дорого, а у меня дёшево. Ещё у меня можно купить и билеты до Керкиры не за
два, а за 1,5 евро. В храме Параскевы были? На горе. Нет, не очень высоко, зато как красиво, пойдите, пойдите. На юг острова хотите? Но это далеко, час ехать. Вон там, через дорогу расписание зелёного автобуса висит». Расписание прибито к столбу за мусорным баком. Прибито криво и смотрит за столб – прочесть трудно, почти невозможно, да, наверное, и не нужно: не действует.
На улице окликает подавальщица из таверны, мимо которой прохожу бессчётное количество раз на дню. Вчера я у неё попросила соли для жарки рыбы, которую каждое утро продаёт рыбак, раскрывающий свой столик на одном и том же месте у
дороги, идущей вдоль моря. Рыба была двух видов: тунец и какая-то мелкая, розовая, очень колючая и сильно пахнущая йодом: «Ты мне вчера сказала за соль “спасибо” и перевела: “Спаси Бог”. Я весь день об этом думала, сказала сыну, он рассказал в школе учительнице. Надо же, как звучит: “God save you”. Язык
ваш особенный, а я и не знала».
Проходя, всё время смотришь то на море, то на горы. В горы тянет не меньше. Покрытые лесом, они идут навстречу друг другу, и между ними вырастают высоченные пики кипарисов. Может подняться? Прямо сейчас. С горы к монастырю и дальше, вниз, в деревню, меня провожала уродливая собачонка с колокольчиком на шее: она всё
время метила дорогу, семенила короткими кривыми ножками, и беспокойно оглядывалась, не потерялась ли я по дороге, и уж заодно, для собственного удовольствия, с любопытством заглядывала в подворотни.
Завтра Вербное – поеду к Спиридону. Но его присутствие и
так ощущается здесь везде.