Фантастика. Рассказ. Начало Всего. Создание

Автор: Александр Денница

ЦИКЛ: «ТЁМНОЕ ЗЕРКАЛО»
(Фрагмент мозаики из цикла «Тёмное зеркало».)


ФАНТАСТИКА. РАССКАЗ: «НАЧАЛО ВСЕГО. СОЗДАНИЕ»

НА ОБЛОЖКУ: В 2157 году, когда предсмертный опыт стал главным товаром, лучший «ловец» корпорации должен записать финальную истину умирающего гения, но вместо формулы Вселенной находит тишину, которую нельзя оцифровать -- её можно только прожить.

ЛОГЛАЙН

В 2157 году технология «Моментум» позволяет подключиться к последним секундам жизни умирающего и пережить их как свои. Это стало новыми искусством, религией, модой и даже общественной парадигмой. Даниил Штернин, лучший «ловец» концерна «Вечность», получает заказ на запись финала Марка Вейса -- гения, который, по слухам, нашёл формулу Вселенной и уносит её с собой. Но войдя в сознание умирающего, Даниил обнаруживает не знание, а нечто иное -- тишину, в которой пульсирует ритм, похожий на сердцебиение нерождённой Вселенной. Эту тишину нельзя записать: её можно только пережить или остаться в ней навсегда. Перейти Рубикон и сделать выбор предстоит не только «ловцу» ...

ГЛАВА 1. ПОСЛЕДНИЙ КЛИЕНТ

Говорят, смерть -- это самое интимное, что есть у человека. Ложь.

Самое интимное -- это те три секунды между последним ударом сердца и моментом, когда мозг понимает, что всё кончено. Вот где настоящая правда. Всё остальное -- просто биология, физиология, психология и культура, которую можно описать или забыть.

Я зарабатываю тем, что ворую эти три секунды жизни человека.

Меня зовут Даниил Штернин. Мне тридцать семь. Пятнадцать лет я проработал в концерне «Вечность» -- после успешного окончания медицинского института и распределения по обязательной квоте. Сто восемнадцать задокументированных смертей за плечами. Или сто восемнадцать человек, чьи последние мгновения я прожил как свои, вместе с ними.

Я видел, как умирают старики в хосписах -- скучно, с одними и теми же сожалениями и просьбами. Обычно они просят прощения у своего кота или вспоминают недоеденный круассан. Видел, как умирают самоубийцы -- быстро, зло, с искрой торжества в последней мысли. Видел, как умирают бедные дети, -- и это были записи, за которые платили бешеные деньги, но которые я никогда не пересматривал. Это было слишком печально.
-- Знаешь, почему люди платят за это? -- спросил я своего Куратора однажды, много лет назад.
-- Потому что боятся, -- ответил он. -- Боятся, что после смерти -- пустота. А если кто-то может прийти туда и вернуться, значит, там не пусто. Значит, там есть что-то. Надежда. Или хотя бы свидетельство.
-- А если там действительно пусто?
-- Тогда они платят, чтобы убедиться, что бояться нечего. Это успокаивает их.

С тех пор я перестал задавать вопросы. Это была просто моя особенная работа. Так я себе говорил, убеждая себя в этом каждый божий день, -- и поэтому позволял себе лишнего.

«Моментум» работает на принципе квантовой запутанности нейронов. Запись последних секунд -- это не копирование, а синхронизация. Ты не просто видишь смерть -- ты становишься умирающим на 0,3 секунды. Именно столько длится «переход». Риск смертелен: если задержаться дольше, можно не вернуться. Три моих коллеги остались там. Их тела лежат в криокамерах концерна -- живые, но пустые и «вечные».

-- Шесть миллионов, -- сказал Куратор, не глядя на меня. Он сидел в своём кресле, развёрнутом спиной к входу, и смотрел на панораму большого ночного города.

За огромным панорамным окном простиралась красавица Москва, которую теперь, в этом будущем, было не узнать. Многочисленные стеклянные небоскрёбы уходили в облака, их фасады жили своей жизнью -- по ним струились голографические потоки данных, рекламные слоганы и художественные абстракции, прозванные в народе «голограммографическим дождём новостей и рекламы». Некоторые здания напоминали творения Захи Хадид -- текучие, органичные, плавные формы, словно выращенные, а не построенные.
Между ними, на разной высоте, бесшумно скользили автолёты -- от одноместных «капель» с бирюзовым свечением по контуру до многоярусных пассажирских лайнеров внизу, похожих на прозрачных китов. Город дышал светом: бирюзовые линии разметки на умных дорогах, золотистые пунктиры трасс для служебного транспорта, фиолетовое свечение антигравитационных платформ общественного транспорта, парящих чуть над землей, для удобства посадки.
Словом, на разных уровнях кипела своя жизнь: первый уровень -- общественный транспорт, второй -- служебные автолёты, полиция, скорая и дроны-доставщики, третий -- частные машины и такси, четвёртый -- межконтинентальные лайнеры. А высоко над всем этим, в стратосфере, уже виднелись силуэты космолётов, заходящих на посадку в орбитальном порту «Звёздный». Их корпуса, защищённые мерцающими энергоэкранами, подсвечивались сине-бело-изумрудным сиянием, пульсирующим в такт работе маршевых двигателей.

-- Шесть миллионов за одну запись. Твоя доля -- треть. Остальное --концерну и мне -- настойчиво пояснил Куратор.
Я молчал. Цифры давно перестали меня впечатлять.
-- Кто клиент?
-- Марк Вейс... -- быстро ответил Куратор.
Я ждал продолжения, но Куратор молчал. Просто назвал имя, будто этого было достаточно.
-- Вейс? -- переспросил я. -- Тот самый?
-- Тот самый.

Марк Вейс. Физик-теоретик, которого одни называли гением, другие -- безумцем, а третьи -- и тем и другим одновременно. Пятнадцать лет назад он исчез из публичного поля, заперся в лаборатории где-то в Швейцарских Альпах и работал над чем-то, что называл «теорией всего». Говорили, он нашёл уравнение, описывающее не только Вселенную, но и то, что было до неё. Говорили, он не записал его нигде, кроме собственного мозга. И ещё говорили, оно сводит с ума любого, кто пытается его понять. Трансцендентное знание.

-- Есть записи, которые не поступают в официальный каталог, -- сказал Куратор. -- Смерти знаменитостей уходят на чёрный рынок по цене космического корабля. Люди подсаживаются на них. Одна смерть может заменить неделю жизни.

На стене Куратора висела голографическая биржа котировок. В реальном времени менялись цифры: «Смерть № 1047 (утопленник) -- 2.3 млн», «Смерть № 1048 (пожар) -- 4.1 млн», «Смерть знаменитости (ожидается) -- стартовая цена 50 млн». Я отвернулся. Когда смерть становится биржевым товаром, жить почему-то хочется ещё сильнее...

-- Знаешь, как в народе называют «Моментум»? -- спросил я Куратора, переводя разговор в иное русло.
-- Как?
-- «Повторитель». Люди говорят: «Хочу повторить смерть Петрова» или «Купил запись смерти актрисы». Это стало формой досуга. Богатые коллекционируют чужие последние мгновения, как марки. А бедные продают свои смерти ещё при жизни, чтобы дети не голодали. Цена зависит от способа: утонуть -- дешево, сгореть -- дороже, авиакатастрофа -- элитный товар.

-- Ладно, вернемся к профессору. А почему он согласился? -- спросил я. -- Такие, как он, обычно уносят тайны с собой.
Куратор наконец повернулся. Его лицо было бесстрастным, но в глазах мелькнуло что-то странное -- может быть, уважение, а может быть, страх.
-- Он сказал: «Пусть хоть кто-то это увидит. А то я схожу с ума от одиночества».
Я кивнул. В этом было что-то понятное. Знание, которым нельзя поделиться, превращается в пытку.
-- Когда?
-- Через два часа. Летишь в Швейцарию. Там тебя встретят, всё покажут и расскажут. Вылетай без промедления. Сегодня.
Я встал, уже собираясь уходить, но остановился в дверях.
-- Куратор, -- спросил я, -- ты когда-нибудь думал, что там, за последней чертой?
Он недолго молчал. Потом улыбнулся -- впервые за всё время, что я его знал.
-- Через два часа узнаешь.

Я машинально коснулся своего запястья -- там, под рукавом, мерцал многофункциональный браслет безопасности. Такие сейчас у всех: от грудных младенцев до двухсотлетних стариков. В корпусе толщиной с палец спрессованы десятки функций: связь, навигация, оплата, датчики здоровья, анализатор воздуха, голографический проектор, автопереводчик и, главное, защитное поле. При падении или ударе браслет создаёт вокруг тела невидимый энергетический кокон -- это спасает жизни каждый день.

Мой браслет тихо пискнул, напоминая, что пора зарядиться от тепла тела. Я усмехнулся: даже энергия теперь беспроводная. Орбитальные станции качают её с Солнца и передают прямо в атмосферу -- дома, машины, заводы питаются ею без единого провода. Иногда ночью, если поднять голову, можно увидеть, как над городом пульсируют фиолетово-серебристые разряды -- это работают атмосферные приёмники. Наука шагнула далеко вперёд -- в самое настоящее будущее, а вместе с ней -- вся техника и технология, -- техногенная культура человечества Земли.

Технологии были не инструментами -- они становились продолжением воли, воплощённым очарованием. Это был мир, движимый ведущей идеей, императивом -- «Идеальной Выраженности», состоянием безупречной целостности, когда форма объекта неотделима от его сути и функции. Гармония, где любое изменение было бы ухудшением, а не развитием.

ГЛАВА 2. ТИШИНА ПЕРЕД БУРЕЙ

Вертолёт -- слово уже устаревшее. На самом деле это был футуристичный персональный автолёт «Стрела-7», одноместная «капля» из углеродного композита, отражающего свет, как ртуть. Такие машины давно заменили такси: они бесшумны, автономны, управляются единым городским и международным ИИ, а потому не знают пробок и проблем.

Мы вылетели с крыши «Космо-1» -- нового главного космопорта Москвы, который давно уже стал целым городом под куполом. Оттуда стартуют и автолёты в соседние страны Европы, и дальние уголки мира, и разнообразные -- футуристичные и брутальные пассажирские космолёты на Луну и Марс.

От Москвы до Альп -- всего один час на крейсерской скорости. Я смотрел вниз: проплывали умные трассы с движущимися лентами, скоростные монорельсы в прозрачных трубах, города-спутники с идеальной геометрией кварталов и парков, а над всем этим -- голограммографический «дождь данных», медленно опускающийся на крыши: новости, курсы валют, реклама, личные сообщения. Город питается этой информацией, как живой организм.

Автолёт нырнул в облачную долину и вынырнул уже над миром, где время текло иначе. Внизу, меж изумрудных альпийских лугов с их разноцветьем, вилась узкая лента дороги, теряясь в тёмной зелени сосновых лесов, что карабкались по склонам к самым ледникам. Горы здесь были не просто камнем -- они дышали. Их вершины, укутанные в снежные шапки-ушанки, смотрели в небо с вечным, ледяным спокойствием, а в хвойной тишине, казалось, прятались все тайны, которые человек не в силах разгадать. И только где-то далеко внизу, у подножия, мерцали огоньки крошечных деревушек -- напоминание о футуристичном мире, который я покинул, чтобы войти в этот другой: прежний, исторический, специально сохранённый для всех последующих поколений.

Лаборатория Вейса находилась высоко в горах, там, где воздух такой разрежённый, что каждый вдох приходится делать с усилием. Белое здание, врезанное в скалу, с огромными панорамными окнами, за которыми простирались ледники и пики, уходящие в облака.

Мы подлетали.

Я открыл на браслете последнюю запись. Не рабочую -- личную. Саша, ещё пятилетний, сидит на полу и строит башню из кубиков. Рядом Анна смеётся, поправляет ему чёлку. «Папа, смотри, я построил дом! Для нас троих!» Я тогда пообещал, что мы всегда будем вместе. Это было за месяц до... Я не пересматривал эту запись три года. Но сегодня, в полёте, почему-то включил.

Лаборатория Вейса находилась на высоте трёх тысяч метров -- там, где обычные самолёты не летают, а люди без подготовки теряют сознание. Но здесь, в этом здании сложной текучей архитектуры, дышалось легко -- искусственная атмосфера поддерживала идеальное давление. Фасад из «электрического» и электрохромного стекла затемнялся и светлел в зависимости от Солнца, превращая стены то в зеркала, то в прозрачные панорамы. На крыше пульсировали силовые приёмники -- они ловили энергию прямо с орбиты, от солнечных станций, питающих пол-Европы. Внутри было тихо, только гудели серверы где-то в недрах скалы. Вейс не доверял облачным хранилищам -- все его данные лежали здесь, в защищённом бункере, вырубленном в монолите скалы. Говорили, там хватает автономных реакторов на сто лет работы.

Меня встретил ассистент -- молодой симпатичный парень арийской внешности, блондин, с умным лицом и светло-голубыми глазами.
-- Он ждёт вас, -- сказал он и повёл меня по длинному коридору, стены которого были исписаны формулами. Они висели в воздухе -- голографические, цветные, пульсирующие и светящиеся -- и от их вида у меня неожиданно слегка заныла голова, а может, из-за специфического воздуха.
-- Что это, Юрий? -- дружески спросил я, обратившись к ассистенту по имени.
-- Его записи. Он говорит, что это сплошной мусор. Черновики. Настоящее -- только здесь. -- Ассистент постучал себя по виску.

В прозрачной палате из «умного» стекла и материала было тихо. Только мерное попискивание аппаратуры и шипение кислородной маски. Вейс лежал на кровати -- иссохший, почти прозрачный, но глаза его, огромные и безумные, горели «живым огнём».

-- Садитесь, -- прошептал он, едва шевеля губами. -- Времени осталось мало.
Я сел на белый стул рядом с кроватью. Достал портативный модуль «Моментум» -- небольшую коробочку с электродами, которые нужно было закрепить на висках.
-- Подождите, -- остановил он меня. -- Давайте, сначала поговорим. Потом начнём, вашу процедуру синхронизации, внедрения и ухода.
-- О чём? --  удивленно спросил я.
-- О том, что я и Вы там увидите. Я должен Вас предупредить.
Я пожал плечами. Я видел много смертей. Ничего нового. Причуды.
-- Вы ошибаетесь, -- сказал Вейс, будто прочитав мои мысли. -- Там не то, что вы думаете. Не боль, не страх, не воспоминания и прочее. Там…  скорее всего, бездонная и всеобъемлющая тишина.
-- Тишина? -- переспросил я.
-- Да. Но необычная, не пустая. Такая… полная. Понимаете? Когда внутри столько всего, что слово «шум» теряет смысл. Это как… -- он замолчал, подбирая слова. -- Как если бы вы всю жизнь смотрели на экран, а потом вдруг увидели то, что за экраном. Там нет картинок. Там то, из чего картинки делаются. Первооснова всего и вся. Суть сущего существа, само по себе и в себе. Все сущности и существа мироздания, они таковы, каковы они есть сами по себе, в своей первооснове. Суть сути.

Я не понимал, но кивнул, изображая полное понимание и интерес.
-- Главное, -- Вейс сжал мою руку, и его пальцы были ледяными, -- не бойтесь. Что бы Вы там ни увидели, что бы ни почувствовали -- не бойтесь. Потому что страх -- это тоже картинка, иллюзия. А там… там нечего бояться. Там всепоглощающая пустота Вечности, Вселенной. Пустая Реальность.

Он отпустил мою руку и закрыл глаза.
-- Включайте. Я готов. --  решительно скомандовал он, как в последний раз.
-- Скажите, Вейс, -- спросил я, -- если там действительно так, то зачем вам я? Зачем вам свидетель?
Он долго и устало молчал. Его закрытые глаза будто смотрели сквозь меня, -- в потолок, в небо, в вечность.

-- А Вы не догадались? -- прошептал он, не открывая глаз. -- Чтобы было кому рассказать. Не формулу и не уравнение, а то, что это не страшно. Люди боятся. Весь ужас смерти -- в одиночестве последней секунды. А если кто-то будет рядом? Если кто-то увидит и скажет: «Там хорошо»? Тогда и умирать не страшно. Тогда и жить легче.
-- Вы нашли формулу Всего?
-- Нет. Я нашёл доказательство, что формулы Всего не существует. Вселенная -- не сложное уравнение. Это -- процесс. Бесконечный, незавершённый, живой, творческий. Моя работа -- не открытие, а диагноз. Я показал, что Реальность не замкнута, она результат самой себя, её самой для себя и в себе самой. Сама собой собою. У неё есть «Швы».

Он открыл глаза и перевёл взгляд на меня, и в них блеснула та самая искра -- не безумия, а понимания. Надежда.
-- Вы -- мой мост, Даниил. Вы вернётесь и расскажете. Даже если словами не получится, вы будете жить -- и этим всё всем скажете.
Я закрепил электроды на висках профессора и у себя. Нажал кнопку модуля. И мир исчез...

ГЛАВА 3. ТИШИНА

Я не провалился в его сознание. Я в нём оказался.  Сразу. Целиком.

Сначала была темнота. Не та, в которой ничего не видно, а та, из которой всё возникает. Изнанка. Она была тёплой, плотной, живой, первоначальной. Она дышала. У неё был пульс -- медленный и ровный, как у земного моря в штиль.
Потом появился Свет. Не вспышка, не луч -- просто свет, разлитый во всём Пространстве. Он не слепил, не резал глаза -- он был естественным, будто так и должно быть. Фундаментальным.

И в этом Свете я увидел его.

Вейс стоял посреди Нигде и смотрел на меня. Здесь у него было тело -- не иссохшее, не больное, а настоящее, здоровое. Он улыбался мне.
-- Ну как? -- спросил он. -- Страшно?
-- Нет, -- ответил я. И это была правда.
-- Пойдём. Я покажу тебе кое-что. Нечто превосходное!
Мы пошли сквозь Свет. Я не чувствовал ног, не чувствовал тела -- только движение. Чистое и свободное, без каких-либо усилий.
-- Где мы? -- спросил я.
-- Внутри. Снаружи это называется «последние секунды». А здесь… здесь просто всё есть. Всё сразу. Всё и вся. Он остановился.
И тогда я увидел.

Не свет. Не присутствие. Я увидел Начало.

Миллиарды нитей, тянущихся из одной точки. Каждая нить -- жизнь. Каждая пульсация -- выбор. Я увидел, как моя нить переплетается с другой, тонкой и светлой, -- это была Анна. Как от неё отходит веточка -- сына Саша. И как всё это уходит в бесконечность, в точку, где нет ни времени, ни пространства, только чистое Бытие.
Я увидел все свои смерти сразу. Ту, которой умер в три года от воспаления лёгких, но не умер. Ту, которой погиб в автокатастрофе в двадцать, но выжил. Ту, которой сгорел в самолёте, которым разбился, которым не вернулся. Все они были здесь. Все они были мной. И все они смотрели на меня и ждали, когда я к ним присоединюсь. Суперварианты вариантов, множества возможностей. Суперреальности -- симуляции всех симулякров.

-- Это оно, -- сказал Вейс. -- То, что я искал пятнадцать лет. Уравнение Всего. Формула мироздания. Формула всей Вселенной.
-- Оно… красивое.
-- Это не красота. Это правда.
Я смотрел на это и чувствовал, как мои границы размываются. Я переставал быть собой. Я становился частью этого Света. Частью этой тишины. Частью всех своих смертей сразу. Частью этого Пространства и Времени, но без них самих, -- этой одномоментно иллюзорной и основополагающей псевдореальности.
-- Можно войти? -- спросил я.
-- Можно. Но тогда не выйдешь.
-- А ты?
-- Я уже внутри. Ты думаешь, я говорю с тобой? Это просто эхо. Меня уже давно нет и не было.
Я обернулся. Вейс стоял рядом, но становился всё прозрачнее, всё тоньше. Он таял, растворялся в этом Свете, вплетаясь в ту самую бесконечную нить, из которой всё возникает и в которой прекращается.
-- Прощай, Даниил, -- сказал он. -- Спасибо, что пришёл. Мне было страшно уходить одному. Вы помогли мне не быть одиноким в этот миг.

И он исчез.

Я остался один на один с этим присутствием. С этой бесконечной сетью жизней и смертей. Оно ждало. Оно не звало, не тянуло -- просто ждало. Как открытая дверь. Как приглашение, которое можно принять или отклонить.
И тогда я услышал.
Не голос, не звук -- просто ритм. Он шёл из самого центра этого Света, из самой его глубины. Это было похоже на сердцебиение. Огромное, медленное, успокаивающее и умиротворяющее.
Оно говорило мне: «Ты можешь остаться. Здесь нет боли и потерь. Нет одиночества и несправедливости. Здесь просто есть всё то, чего нет. Единство противоположностей, части и целого. Свойства и состояния всего целого, -- и как самого по себе, так и суммы него частей».

Я непроизвольно закрыл глаза. И увидел её. Анну.

Она стояла в этом Свете и смотрела на меня. Не та, что умирала в больнице, а та, что стояла под дождём на московской набережной, с зонтом, который сломавшись отказался раскрываться.
Я помнил не только её лицо. Я помнил, как она смеялась -- хрипло, заливисто, до слёз. И как пела колыбельную Саше, когда думала, что я сплю. «Баю-баюшки-баю, не ложился на краю...» У неё не было слуха, но это было самое прекрасное, что я слышал в жизни. Сейчас, в этом свете, я будто услышал это снова.
-- Даня, -- сказала она. -- Иди сюда, ко мне. Здесь очень хорошо. Счастье!
Я «шагнул» к ней и почувствовал, как мои ноги отрывались от невидимой земли, как я начинал вплетаться в ту самую нить, где она уже была. Нить судьбы моей Анны.
-- Подожди, -- сказал я. -- Я не могу.
-- Почему?
Я посмотрел назад. Там, за пределами этого Света, оставалось что-то реалистичное, Реальное. Какая-то ниточка, связывающая меня с тем прежним миром. Тонкая, слабая, но она тянулась не в пустоту, а к другой нити -- молодой, живой, красивой и изящно пульсирующей -- Саша. Мой сын.
-- Он там, -- сказал я. --  Он останется без реального меня.
Анна посмотрела на меня долгим всепроникающим взглядом. Потом кивнула.
-- Ладно, иди, -- с верой, надеждой и любовью сказала она. -- Я ещё подожду. Здесь времени нет, время не считается, оно просто не существует.
Мой голос прозвучал эхом, растворяясь в свете:
-- Ты... будешь... ждать... меня?
-- Да! -- донеслось уже издалека. -- Всегда и навсегда!

Она растворилась в Свете, вплелась обратно в ту бесконечную всепоглощающую нить.  В нить Света. Своей волей и сознанием я открыл глаза и шагнул назад в -- Реальность. Реальность, в настоящее будущее Земли. В две тысячи сто пятьдесят седьмой год.

ГЛАВА 4. ВОЗВРАЩЕНИЕ

Я очнулся на прозрачном керамическом полу. Электроды валялись рядом. Голова раскалывалась. Во рту был вкус металла и чего-то медицинского.

Ассистент Юрий усиленно тряс меня за плечи.
-- Вы были без сознания семь минут! Что случилось, Даниил?!
Я посмотрел на мониторы медицинского и научного оборудования.  Они все показывали прямую линию. Вейс умер.
-- Запись? Юрий, где запись процедуры и последних мгновений сознания профессора? -- спросил я.

Ассистент удивленно покачал головой. Модуль был пуст. Ни одного байта записи.
Я кивнул в ответ. Я понял, что там нельзя было записать. Там можно было только быть. Профессор на это намекал и заранее знал.

Я посмотрел на его лицо. Спокойное. Почти счастливое. В уголках губ застыла улыбка -- та самая, с которой он уходил в Свет. Ни следа боли, ни тени страха, ни признака жизни. Просто человек, который наконец-то вернулся к себе «домой». Туда.

Я встал, пошатываясь, и подошёл к панорамному окну. За ним простирались Альпийские горы -- белые, величественные, сказочные и вечные. Солнце садилось, окрашивая снег великолепными сюрреалистичными розовыми оттенками света завораживающих гор.

-- Что он вам сказал? --  заинтересованно спросил ассистент.
-- Ничего, Юрий -- всё ещё приходя в себя, ответил я. -- Он просто показал.
-- Что показал?
-- Что там не страшно. Что там есть нечто, что не объяснить словами. Таких слов нет, не придумали и невозможно придумать. Это можно только пережить, почувствовать. Сознание Всего. Разумность Вселенной.
Я улетел в ту же ночь. Всю дорогу до Москвы смотрел в иллюминатор автолёта на белые и серебристые облака и думал о том, что там, за ними, есть что-то ещё. Что-то, что ждёт тебя.

Не рай. Не ад. Не перерождение. Оно. Ничто. Вселенское Сознание.
Просто тишина. Такая полная, что в ней помещается всё.

ЭПИЛОГ

Прошло три года.

Я больше не работаю в «Вечности». Уволился на следующий день после возвращения из Швейцарии. Денег, заработанных за пятнадцать лет, хватило, чтобы купить небольшой дом под Москвой и больше никогда никуда не спешить.

Подмосковье 2160 года -- это не дачи и не лес, а скорее огромный природный парк с редкими вкраплениями жилья. Вокруг -- вековые сосны и чистые озёра, вода в которых фильтруется автоматическими станциями и пригодна для питья.
Дороги здесь почти исчезли -- их заменили гравитационные трассы, невидимые глазу. Люди перемещаются на небольших персональных автолётах и используют индивидуальные ранцы-летуны или ходят пешком по умным тропам, подсвечивающим путь в темноте. Изредка в небе проплывают грузовые дроны с голографическими логотипами -- доставляют заказы из ближайших логистических центров. Их популярный и надёжный девиз: «В этом мире для вас нет ничего невозможного».

Мой сын Саша живёт со мной.

Первое, что слышу каждым утром -- стук его ботинок по деревянной лестнице. Тяжёлый, неуклюжий, семнадцатилетний. Потом -- звон кружки, плеск воды, его вечное: «Пап, чай будешь?». Буду. Конечно, буду. Каждое такое утро -- подарок, который я не заслужил, но который мне дали.

Мой исторический дом -- деревянный, почти старомодный, но с умной начинкой: стены дышат, окна сами затемняются от Солнца, а небольшой гравитационный генератор на крыше питает всё хозяйство энергией, получаемой с орбитальных станций. Ни одного провода, ни одной батареи -- всё бесшумно, чисто, вечно и красиво.
Так вот. Деревянный и местами кирпичный дом наш стоит на краю небольшого лесного озера, названия которому я так и не выучил -- местные зовут его просто Озером. Сосны подступают к самой воде -- тяжёлые, рыжие стволы; а по утрам туман стелется так низко, что кажется идёшь по облакам. Вода здесь тёмная, спокойная, и, если долго смотреть в неё, начинаешь слышать ту самую тишину -- не мёртвую, а живую, наполненную дыханием леса, плеском рыбы и редким криком лесной птицы или сохраненного дикого зверя.

Иногда я сажусь на старый, выброшенный волнами корень и слушаю. Вода дышит иначе, чем та тишина. Здесь всё движется, живёт, меняется, пульсирует, -- процессолизируется. Рыба плеснёт, птица крикнет, зверь топнет, ветер прошелестит по соснам и елям. А там -- там было неподвижно. Но в этой Неподвижности, как в центре урагана, пряталось всё основное и самое главное, центральное. И я благодарен ей, и Анне, что отпустили. К сыну.

Саша вымахал под два метра -- худой и нескладный, с вечно падающей на глаза светлой чёлкой, но зато у него пипиндрик есть. У него материнские глаза: светло-голубые, с искоркой, и её же манера вдруг неожиданно замолкать на полуслове, уходить в себя. Иногда я ловлю себя на том, что смотрю на него и вижу её -- ту, что осталась в том вечном Свете и ждёт. Он, по-своему красив той особенной, неброской красотой, которая проступает не сразу, постепенно, а когда приглядишься -- уже и не оторваться. Одним словом -- красивый ходячий небоскрёб. Так я шучу сыну, мой отцовский юмор.
Сын учится в МГУ, на первом курсе, на физическом факультете, на кафедре фундаментальных взаимодействий -- представляете? Говорит, хочет знать и понять, над чем работал тот сумасшедший профессор Вейс. Сашу не интересует религия или мода на «посмертные трипы». Его вопрос сугубо научный: он ищет математическое обоснование той «нулевой точки», из которой рождается сознание. Он хочет найти единый код, который превращает тишину в материю.

Однажды вечером, когда мы сидели на веранде, он вдруг спросил:
-- Пап, а ты ведь был у него. Видел что-то. Почему не расскажешь?
Я отстранённо молчал. Смотрел, как последний свет вечернего Солнца уходит с нашего Озера.
-- Потому что это знание… оно тяжёлое, Саша. Оно не делает жизнь проще. Оно делает её… объёмнее. Ты пока просто учись. Смотри на звёзды, решай задачи. -- Я решил немного разбавить пафос момента и пошутить: -- Есть старая русская пословица: «Нельзя усидеть сразу на двух верблюдах». Одному -- истина, другому -- учёба. Всему своё время. А когда придёт срок -- я расскажу. Обещаю.
Саша усмехнулся, явно заметив подвох в «верблюдах», но перебивать не стал.
-- А зачем люди вообще платят за это? -- продолжал он. -- За чужие смерти?
Я посмотрел внимательно на него. На его глаза. На ту же искорку любопытства, что была у него с рождения.
-- Потому что боятся, -- сказал я. -- Боятся, что после ничего нет. А я был там. Там не пусто. Там всё сразу. Все жизни, все смерти, все возможности, все реальности. И там есть -- любовь. Не та, про которую пишут в книгах. А та, из которой все книги сделаны и всё вокруг. Та, что держит атомы вместе. Та, что заставляет звёзды гореть. Та, что заставила меня вернуться к тебе.

Я протянул руку и взъерошил его светлую чёлку -- ту самую, вечно падающую на глаза. В этот момент я почувствовал тепло его кожи, биение пульса под пальцами -- живое доказательство того, что материя, даже будучи иллюзией, стоит того, чтобы её беречь. «Красота спасёт мир!».

Он задумчиво помолчал, потом тихо спросил:
-- А мама там?
Я кивнул.
-- И она ждёт.
-- Ждёт?
-- Она сказала: «Здесь время не считается». Она может ждать вечность.
Мы ещё сидели молча до самой темноты. Смотрели в небо на звёзды, отражающиеся в озере. На миллиарды нитей света, тянущихся из одной точки, из самого начала Вселенной. На галактики, на всё далёкое и манящее неизвестностью и бесконечностью.

Иногда по ночам, когда не спится, я выхожу на веранду и слушаю тишину. Обычную, земную, с шумом ветра и дальним лаем собак соседних домов. И каждый раз мне кажется, что где-то там, за этой тишиной, есть другая -- та самая последняя. И в ней меня ждут.
Я не спешу. Потому что здесь, в этой жизни, у меня есть он. Мой сын. С французским именем Саша (Sacha). Моя ниточка, которая держит меня здесь. В этой Реальности. В этой Иллюзии, Симуляции Симулякра, -- в этом варианте Реальности планеты Земля.
А та тишина, главная, -- она подождёт. Она умеет ждать.
Вейс говорил: «Там время не считается». Кажется, он был прав.
Временами мне кажется, что он там. Не Вейс, а то, чем он стал. Смотрит на нас, на наше озеро, на моего сына, на нашу тишину -- и улыбается. Потому что понял: начало всего -- это не формула.

Это любовь.

Та, что заставила меня вернуться.
Та, что держит меня здесь.
Та, что ждёт там.
И ради неё стоит жить. И ради неё не страшно умереть, но лучше всё же жить.

Там было Начало всего.
Мира из Ничего.
Из атомов смыслов, слов, идей и материи. Осознанное. Создание.