Процесс. Книга вторая

ПРОЦЕСС. Книга вторая

Глава 1
Москва, Кремль, Ситуационный центр Совета Безопасности. Январь 2029 года.
Воздух в Ситуационном центре был чуть разрежен, так всегда бывает в помещениях, где работает мощная система охлаждения. Полумрак, светятся мониторы, встроенные в столы, и огромный экран на стене.
Совещание было посвящено итогам двадцать восьмого года. Такие совещания проходят раз в год, когда уже получены все отчёты, сведены все балансы, и можно оценить не просто текущую ситуацию, а траекторию, куда движется страна.
Президент сидел во главе овального стола, шел третий час совещания. За тридцать лет своего пребывания у власти он научился держать лицо в любой ситуации, так, что посторонний взгляд не видел ничего, кроме спокойной уверенности. Но сегодня, слушая министра экономического развития, он вдруг поймал себя на мысли, что знает все эти цифры наизусть. Цифры не врали, но и надежды не давали.
— Валовой внутренний продукт по итогам двадцать восьмого года, рост один и одна десятая процента. Инфляция, шесть и девять десятых…
Министр говорил ещё минут десять, но Президент уже не слушал, он смотрел на график на экране. Линия Фонда национального благосостояния ползла вниз пятый год подряд. Тридцать миллиардов долларов ликвидной части. На двенадцать меньше, чем в двадцать седьмом. На двадцать четыре, чем в двадцать шестом.
— Торговля с Китаем выросла на семь процентов, — продолжал министр. — Но Восточный полигон Транссиба работает на пределе, расширение отстаёт от графиков на два года.
— Почему? — спросил Президент коротко.
— Подрядчики. Санкции. Часть техники теперь производим сами, но переходный период...
Президент кивнул. Он это уже слышал. Много раз.
Министр обороны сменил министра экономики. На экране появились танки, «Искандеры», графики производства.
— Тысяча сто танков, три тысячи единиц бронетехники в год. Это выше текущей потребности, но копим резервы.
— Противник?
— В странах Балтии фортификационное строительство вдоль всей границы. Финляндия и Швеция полностью интегрированы в НАТО. За последние три года военные расходы Европы выросли на восемнадцать процентов. Это не оборонительные меры. Это подготовка плацдарма.
— Когда?
— Тридцать второй, тридцать третий год. Многое зависит от внутренней ситуации в США. Но вектор очевиден.
Далее Президент предоставил слово директору Службы внешней разведки, он говорил дольше других. В своем докладе он коснулся Ирана, который после событий двадцать шестого года перестал существовать как единое государство. А также упомянул Турцию, которая теперь контролирует сорок процентов Сирии и открыто говорит о возрождении османского влияния.
— Израиль в парадоксе, — закончил директор. — Главный враг уничтожен, но на его месте образовался пояс хаоса и усилившаяся Турция.
Президент едва заметно кивнул. Геополитика — это игра в долгую. А вот то, что сказал директор ФСБ, заставило его внутренне собраться.
— Общество держится, — докладывал глава ФСБ. — Патриотический консенсус сохраняется. Но энергетика снижается. Люди привыкли жить в мобилизационном режиме. Это даёт стабильность, но уходит тот настрой, который позволял проходить через кризисы с подъёмом.
—Молодёжь?
— С молодежью всегда сложно. Им психологически трудно принимать идею жертвенности, долгосрочных ограничений. Они выросли в глобальной реальности, хотят путешествовать, пользоваться современными сервисами. Инерция этого мировосприятия очень сильна.
— Демография?
— Демография — это главный вызов. Рождаемость падает пятый год. В двадцать восьмом минус три процента. К сороковому, если ничего не изменится, четверть населения будет старше шестидесяти пяти.
Президент молчал.
Тишина в зале стала плотной, как вода на глубине.
Он посмотрел на лица докладчиков. За эти годы он научился читать по лицам больше, чем по самым подробным отчётам. Сегодняшние лица говорили о том, что ресурс прочности, казавшийся неисчерпаемым, начинает истощаться.
— Работаем, — сказал он наконец.
Совещание закончилось. Члены Совета Безопасности поднимались, собирали бумаги, выходили. Президент уже направился к выходу, когда его догнал руководитель Администрации.
— Владимир Владимирович?
Президент остановился, обернулся. Рядом с Вайно стояли директора ФСБ и начальника Генштаба. Сотрудники охраны уже привычно отступили на шаг, давая пространство для разговора.
— В чём дело, Антон Эдуардович?
— Есть одно направление, Владимир Владимирович. Крайне важное. Требует личного разговора.
Президент посмотрел на него внимательно.
— Хорошо. Пройдёмте ко мне.
Четверо мужчин направились к дверям, за которыми начинался узкий коридор, ведущий в рабочее крыло.
Глава 2
Москва, Кремль, рабочий кабинет Президента.
Кабинет на втором этаже Сенатского дворца был невелик. Тёмные деревянные панели, зелёное сукно на столе, книги в шкафах. За окнами, зимние сумерки и Сенатская площадь.
Президент сидел в кресле. Напротив, за приставным столиком, разместились трое. Папка, которую Вайно держал в руках весь путь от Ситуационного центра, легла на стол. Президент заметил, как аккуратно, почти благоговейно тот положил её перед собой.
— Докладывайте.
Антон Эдуардович говорил негромко, тщательно подбирая слова.
— Владимир Владимирович, программа, о которой пойдёт речь, была утверждена вами в две тысячи восьмом году. Тогда, после первых сообщений о необъяснимых аномалиях в районе Великой рукотворной реки в Ливии, вы поручили изучить эту информацию. Аномалии подтвердились, их природа не поддавалась объяснению. Было принято решение о долгосрочной программе изучения. Работы велись всё это время в режиме абсолютной секретности, с вашего личного разрешения, через закрытое финансирование.
Президент кивнул.
— Долгие годы мы не могли получить значимых результатов, — продолжал Вайно. — Аномалия фиксировалась, но не поддавалась анализу. Мы консервировали объект, возвращались, искали подходы. Главным было обеспечить безопасность наших специалистов в Ливии, защитить их от постоянных угроз со стороны вооружённых группировок. Это удалось только к двадцать седьмому году, когда мы смогли развернуть полноценную подземную лабораторию и, главное, вывезти найденное на территорию России.
Директор ФСБ взял слово.
— Именно здесь, на закрытых объектах, мы добились прорыва. Создав условия для контролируемых экспериментов, мы впервые научились запускать «Процесс» в ручном режиме. Раньше мы только наблюдали, как материя меняется сама по себе. Теперь мы можем задать параметры и получить результат.
Он разложил на столе несколько фотографий. Куски породы, металлические слитки неестественной чистоты, кристаллические структуры правильной формы.
— Ильменитовый песок преобразован в титан высшей чистоты. Графитовый стержень, в технический алмаз. Базальт, в кремниевые пластины с параметрами, которых мы не достигали ни на одном производстве. Время преобразования, от сорока минут до часа. Энергозатраты минимальные.
Президент взял одну из фотографий, поднёс к свету. Снимок запечатлел предмет, идеально гладкий, с неестественно правильными гранями, переливающийся глубоким синим цветом.
— Антон Эдуардович, вы сами это видели? — спросил Президент, не отрывая взгляда от снимка.
— Да, Владимир Владимирович. Дважды.
— И что вы почувствовали?
Вайно помедлил.
— Краски стали другими. Более... настоящими. Или, наоборот, ненастоящими. Я не могу объяснить. Как будто смотришь на мир и понимаешь, что он может быть иным. Совсем иным. И ты в нём — не главное.
Президент поднял глаза на директора ФСБ.
— Каким образом это работает?
 — Мы не знаем до конца фундаментальной природы явления, — ответил директор ФСБ. — Это наследие цивилизации, существовавшей десять-двенадцать тысяч лет назад. Но мы поняли алгоритм. Последовательность шагов, которая даёт воспроизводимый результат. Группа академика Кораблёва, работающая над проблемой с самого начала, выделила ключевые параметры управления. Мы не можем объяснить физику, но можем её использовать.
— А люди? Те, кто работал там годами. Как они?
Директор ФСБ на мгновение замялся.
— По-разному, Владимир Владимирович. Большинство держится. Кораблёв и пятеро его ближайших сотрудников — они уже давно в этом, научились... абстрагироваться. Работают с данными, с образцами, но стараются не смотреть на сам объект дольше, чем нужно.
— А те, кто не смог абстрагироваться?
— Трое, — тихо сказал директор ФСБ. — В клиниках. С необратимыми изменениями психики. Один не вернулся из Ливии, пропал без вести.
— А защита? — Президент посмотрел на Вайно. — В первых докладах говорилось о наушниках, которые блокировали... воздействие.
— Психоблокирующая гарнитура, — кивнул Вайно. — Мы используем её до сих пор. Все, кто работает в зоне прямого контакта, находятся в ней постоянно. Но, Владимир Владимирович... она не даёт стопроцентной гарантии. Трое, о которых сказал Александр Васильевич, были в наушниках. Просто оказались чувствительнее. Или дольше пробыли под воздействием.
— Или «Процесс» научился обходить защиту, — тихо добавил директор ФСБ. — Мы не знаем.
Президент молчал долго. Смотрел на фотографию синего кристалла. Потом перевёл взгляд на Вайно.
— Если мы сможем масштабировать эту технологию, хотя бы до опытного производства, — тихо сказал Вайно, — мы получим возможность создавать материалы, которых нет ни у кого. Санкции станут бессмысленны. Технологическая блокада тоже. Это шанс, Владимир Владимирович. Шанс, которого не было ни у кого за последние десять тысяч лет.
— Или проклятие, — тихо сказал Президент.
Никто не ответил.
— Организуйте встречу с Кораблёвым, — сказал Президент после долгой паузы. — В ближайшие дни. В узком кругу.
Оставшись один, Президент, подошёл к окну, отодвинул край шторы. За стеклом висела зимняя ночь — звёздная, бесконечная, равнодушная.
На столе остались лежать фотографии, на одной из них, синий кристалл с неестественными гранями. Президент подошёл, взял её, ещё раз всмотрелся. Даже на плохой печати было видно, что этот предмет существует вопреки. Вопреки всему. Таких кристаллов не бывает. Но он был.
Может и правда, есть шанс. Не просто выжить, а жить.
Где-то в глубине кремлёвских стен пробили куранты. Начало нового дня.

Глава 3
Москва, Кремль, рабочий кабинет Президента. Январь 2029 года. Два дня спустя.
Президент вошёл в кабинет ровно в 19:00. В приёмной уже ждали четверо: руководитель администрации, директор ФСБ и начальник Генштаба. Ещё один человек сидел чуть поодаль, на стуле у окна, пожилой, с усталыми глазами и руками, которые даже в покое слегка подрагивали. Академик Кораблёв. Президент видел его досье: семьдесят один год, физик-теоретик, в девяностые работал в ЦЕРНе — Европейской организации по ядерным исследованиям, потом вернулся, занимался проблемой фундаментальных взаимодействий, пока в две тысячи девятом его не вызвали в «одну очень специальную комиссию». С тех пор его имя исчезло из всех открытых публикаций.
— Проходите, — сказал Президент, пропуская их в кабинет.
Они разместились за длинным столом для совещаний, стоящим перпендикулярно президентскому столу. Президент сел во главе. Справа от него расположился Вайно, слева директор ФСБ. Начальник Генштаба занял место напротив Вайно. Академик Кораблёв сел прямо напротив Президента, по другую сторону стола, так, чтобы между ними не было никого. Тонкая папка, которую он держал в руках, легла на полированную поверхность.
— Антон Эдуардович ввёл меня в курс, — начал Президент без предисловий, обращаясь к Кораблеву. — Но я хочу услышать от вас, Сергей Петрович. Всё. С самого начала. И без купюр.
Кораблёв кивнул. Некоторое время молчал, собираясь с мыслями. Когда заговорил, голос его был негромким, но в нём чувствовалась та особенная твёрдость, которая появляется у людей, много лет носивших в себе тайну.
— Владимир Владимирович, я хочу, чтобы вы поняли одну вещь сразу. То, с чем мы имеем дело, — это не технология в привычном смысле. Это явление, которое мы не понимаем. Совсем. Мы видим его проявления, мы научились вызывать их в определённой последовательности, но что происходит внутри, по каким законам оно работает, остается для нас загадкой. Мы знаем только алгоритм. Набор действий, после которых получается результат.
Он сделал паузу.
— Представьте неандертальца, который случайно забрёл в кабину современного авиалайнера. Тысячи приборов, тумблеров, экранов. Он может заметить, что, если нажать вот эту кнопку, загорается зелёный огонёк, а если эту, красный. Но что такое подъёмная сила, турбулентность, аэродинамика, для него навсегда останется магией. Вот так и мы сейчас, нашли несколько кнопок и более-менее понимаем, в какой последовательности их нажимать. Но принцип работы для нас магия.
Президент слушал внимательно, не перебивая.
— Всё началось с аномалий в Ливии, в районе Великой рукотворной реки. Оборудование, прошедшее все проверки, выходило из строя без видимых причин. А через неделю начинало работать снова, но с параметрами, которые невозможно было объяснить. Один из специалистов по насосным станциям с двадцатилетним стажем, сказал мне потом: «Сергей Петрович, такого не бывает. Насос выдаёт давление в два раза выше паспортного, но при этом потребляет вполовину меньше энергии. Это либо чудо, либо конец физики». Тогда это списали на песок, на перепады температур, на приборные ошибки. Но потом начались вещи, которые списать было нельзя.
Он расстегнул папку, достал несколько фотографий, разложил веером.
— Это насосная станция №7. Видите эти следы на бетоне? Они не от техники. Это отпечатки кристаллических структур, которые выросли из стены за одну ночь. Наши техники, которые приехали на место, описали свечение — слабое, в синем диапазоне. Через три часа структуры рассыпались в пыль. Анализ пыли показал, это кремний, чистейший, лабораторный. Но он вырос из бетона, из обычного строительного бетона.
Президент рассматривал снимки. Лица Вайно и директора ФСБ оставались непроницаемыми, они это уже видели. Начальник Генштаба, генерал с жёсткими чертами лица, впервые позволил себе удивление, бровь чуть приподнялась.
— Тогда впервые предположили, что имеем дело не с поломкой, а с явлением, — продолжал Кораблёв. — В две тысячи десятом, инженер Соболев, вышел ночью из модуля покурить. Утром нашли его сидящим на песке в ста метрах от лагеря. Он смотрел на восход и улыбался. Совершенно отрешённый и не на что нереагирующий.
— Что с ним сейчас? — спросил Президент.
— В клинике, Владимир Владимирович. Иногда приходит в себя. Говорит, что слышал музыку. Что она шла из песка и была прекрасна. Больше ничего внятного.
Директор ФСБ кашлянул, привлекая внимание.
— Мы тогда ввели протокол психоблокирующей гарнитуры, Владимир Владимирович.
Кораблёв продолжил:
— После известных событий две тысячи одиннадцатого года, мы законсервировали объект. С того времени и до двадцать седьмого года там оставалось только специальное подразделение  — «Барьер». Они держали периметр, не допуская никого к эпицентру. Сами находились на удалении, в укреплённом модуле. Никаких исследований не велось, только наблюдение.
— И объект не проявлял активности? — спросил начальник Генштаба.
— Проявлял, но слабо. Как будто спал. Раз в несколько месяцев — вспышка, свечение, потом снова тишина. Все проявления фиксировались и обрабатывались.
— А потом?
— Потом, в двадцать седьмом, когда ситуация в Ливии позволила, мы смогли развернуть полноценную подземную лабораторию непосредственно в эпицентре. И там, в ходе полевых исследований, нашли кое-что новое. Не просто проявления, а.. фрагмент. Часть того, что порождает эти явления.
Он достал ещё одну фотографию. На ней был предмет, отдалённо напоминающий плату, но без каких-либо электронных компонентов, идеально гладкая пластина тёмно-серого цвета с вкраплениями, похожими на звёздное небо. Вкрапления мерцали, создавая иллюзию глубины.
— Что это? — Президент вглядывался в снимок.
— Мы назвали это «Нулевым камнем». Условно, потому что не знаем его истинной природы. Это не металл, не керамика, не композит. Материал не соответствует ни одному известному нам классу веществ. Он проявляет сверхпроводимость, не вступает в химические реакции. Он... просто есть. Мы назвали его «Нулевым», потому что вокруг него «Процесс» ведёт себя упорядоченно, как будто это точка отсчёта, управляющий элемент.
— Он активен?
— В Ливии был активен. Когда его извлекли, вокруг начали возникать стабильные кристаллические формы. Мы поняли. это ключ. То, что позволяет «Процессу» существовать в устойчивом виде.
— И вы его вывезли?
— Да. Это была сложнейшая техническая задача. Мы выяснили, что «Нулевой камень» реагирует на динамику водных потоков, именно масштабная откачка воды из Нубийского водоносного слоя и спровоцировала его пробуждение. В статике, при отсутствии движения воды, он безопасен. Но малейшая вибрация, перепад давления, проточная среда, и вокруг начинают спонтанно формироваться структуры. Мы создали абсолютно изолированную капсулу с многослойной защитой, с системой глубокого вакуума и активного гашения любых колебаний. Только после двух месяцев транспортировки, «Нулевой камень» оказался на одном из наших закрытых объектов. И только там, мы смогли начать полноценные эксперименты.
Кораблёв развернул несколько графиков.
— Мы научились запускать «Процесс» в ручном режиме. Нашли последовательность действий, позволяющую задавать параметры преобразования. Например, базальт, в кремниевые пластины, готовые к травлению, с параметрами, которые нам и не снились. При этом энергобаланс процесса аномален. Мы измерили, подводимая энергия составляет менее одной сотой от энергии, которая потребовалась бы для такого преобразования обычными методами. Остальное черпается из среды, но из какой среды и за счёт чего, мы не понимаем. Похоже на извлечение энергии из вакуума, из нулевых колебаний, но это лишь гипотезы. Главное, КПД процесса на несколько порядков превышает теоретически возможный. Это самое важное, мы имеем дело с нарушением законов термодинамики в их земном понимании.
В кабинете повисла тишина. Президент смотрел на Кораблёва, ожидая продолжения.
— Но чем глубже мы копаем, тем яснее видим риски. Один из экспериментов мы проводился с целью проверить, как «Процесс» отреагирует на сложную пространственную форму. Взяли модель православного храма — деревянную, искусно вырезанную, со всеми деталями. Поместили в рабочую зону. Задали параметр, воспроизвести в базальте, в том же масштабе, с сохранением всех пропорций и деталей. Рассчитывали получить точную копию, только из камня.
Он замолчал на секунду, собираясь с мыслями.
— Через некоторое время модель начала меняться. Но не так, как мы ждали. Она не просто копировалась в базальте. Она начала... прорастать в окружающее пространство. От модели во все стороны потянулись тончайшие базальтовые нити, повторяющие структуру храма — его стропила, перекрытия, даже узоры резьбы. Нити росли невероятно быстро, проникали в стены, в пол, в оборудование. Как будто «Процесс» решил воспроизвести не форму, а принцип — связанность, систему несущих конструкций, архитектуру как способ организации пространства. За несколько минут базальтовая сеть пронизала лабораторию на метры вокруг, опутала приборы, проросла в бетонные перекрытия. Масштаб происходящего перестал соответствовать заданным параметрам, вместо небольшой по размерам копии, мы получили фрактальное разрастание, захватившее всё вокруг. Пришлось экстренно останавливать эксперимент и вырезать целый сектор лаборатории.
— Что это было? — спросил Вайно тихо.
— Скорее всего эффект обратной связи. «Процесс» не понимает или не хочет понимать, где заканчивается сырьё и начинается среда. Для него всё есть материя. Он просто выполняет алгоритм. И если мы задаём сложную, многомерную задачу, он начинает интерпретировать окружающее как часть задачи. Мы не знаем, где предел. Возможно, его нет.
Кораблёв сделал паузу.
— Эти и другие эксперименты позволили нам систематизировать риски. Их три.
Первый, риск пространственной экспансии. «Процесс» не понимает границ. Для него нет разницы между сырьём, которое мы загрузили, и стенами лаборатории, воздухом, оборудованием. Если задача сложна или объём велик, он начинает интерпретировать всё окружающее как продолжение сырья. Мы видели это на примере с храмом. Чем масштабнее задача, тем дальше может расползтись зона преобразования. Теоретически, на километры. Возможно, и больше.
Второй риск, антропогенный. Даже в гарнитурах операторы после нескольких месяцев работы меняются. У них падает эмоциональная реакция, притупляются эмпатия, инстинкт самосохранения. Они становятся отстранёнными, будто часть их сознания остаётся в контакте с чем-то иным. Мы фиксируем изменения в их электроэнцефалограмме, появляются ритмы, отсутствующие у обычных людей.
И третий, фундаментальный. Мы не знаем, что произойдёт, если «Процесс» выйдет из-под контроля в большом объёме. Моделирование показывает, что он способен перестраивать не только материю, но и сами законы физики. В принципе, он может изменить константы, скорость света, характер взаимодействий. Локально, временно, но может. А если масштаб будет большим и временной отрезок, длительным? Что останется от привычной нам реальности? Мы не знаем. Это зона полной неизвестности.
Начальник Генштаба подался вперёд.
— В каком смысле «изменить законы физики»? Можно конкретнее?
Кораблёв помедлил.
— Во время одного из экспериментов, оператор ошибся в формулировке параметра. Вместо «очистить от примесей» он задал нечто вроде «убрать». И на три секунды в лаборатории исчезла гравитация. Приборы зафиксировали падение гравитационной постоянной G до нуля в ограниченном объёме. Всё незакреплённое взмыло к потолку. Люди потеряли ориентацию. Потом гравитация вернулась. Но мы поняли, «Процесс» может редактировать не только вещество, но и сами законы физики.
Генерал подался ещё ближе.
— Если это так, то какое возможное военное применения вы видите?
— Я не занимался специально военным направлением, — Кораблёв посмотрел на генерала с усталой прямотой. — Моя задача, понять природу явления, а не искать способы убивать. Но, зная возможности «Процесса», я могу предполагать. Исходя из того, что мы наблюдали.
Он развернул схему с частотными характеристиками.
— «Процесс» может работать не только с твердыми материалами, но и с электромагнитными полями, с частотными характеристиками. Мы это выяснили, когда хотели понять границы применимости. Оказалось, если взять осциллограмму сигнала, поместить её в зону действия и задать параметр «нейтрализация», то в радиусе до ста километров все источники такого сигнала перестают... работать. Не глушатся, а именно перестают давать отражение. Сигнал уходит в пустоту. Мы не ставили задачу проверить на радарах, но физика та же. Эффект держится от часа до суток.
— То есть можно сделать наши самолёты невидимыми для ПВО на время удара? — уточнил генерал.
— Если экстраполировать результаты, то да. Причём это не подавление, которое можно обойти сменой частоты. Это изменение физики процесса отражения. Радар работает, но отражения нет.
— А что еще?
— Можно создавать материалы, которых нет в природе. Сверхпроводники при комнатной температуре, композиты с нулевым тепловым расширением, броню с аномальной прочностью. Это не оружие, это технологический рывок.
Генерал быстро записывал.
— А гравитационное оружие? Отключение гравитации над позициями противника?
— Если исходить из эксперимента с «убрать», то технически это возможно. Но здесь мы упираемся в объём и точность. Чтобы накрыть большую территорию, нужен мощный «генератор» поля, а это снова риск неконтролируемого распространения. И главное, мы не знаем, как вернуть всё обратно. В том эксперименте гравитация вернулась сама. А если задать параметр без ограничения по времени? Что останется на месте позиций противника через минуту? Мы не знаем. И, честно говоря, я бы не хотел узнавать.
Генерал кивнул, но продолжил записывать.
Кораблёв посмотрел на Президента, ожидая реакции. В кабинете повисла тишина. Президент медленно перевёл взгляд с разложенных фотографий на лица присутствующих.
— Хорошо, Сергей Петрович. Риски я услышал. Возможности тоже. Теперь я хочу понять, мы вообще готовы к тому, чтобы использовать это в масштабах страны? Или мы просто нашли то, что уже однажды убило цивилизацию, и теперь решаем, стоит ли будить спящего?
Кораблёв ответил не сразу.
— Владимир Владимирович, мы не готовы. Мы никогда не будем готовы полностью. Это, как если бы средневековый алхимик нашёл уран. Он может сколько угодно изучать его свойства, взвешивать, растворять в кислотах, но он никогда не поймёт, что внутри спит цепная реакция. Мы сейчас в положении этого алхимика. Мы нашли нечто, что подчиняется иным законам. Мы научились вызывать отдельные эффекты, но не понимаем их природы. И чем больше мы экспериментируем, тем яснее видим, контроль над этим, скорее всего иллюзия. Мы только делаем вид, что контролируем.
— И что вы предлагаете?
— Я ничего не предлагаю. Моя задача дать вам объективную картину, без прикрас. А решение принимаете вы. Я лишь могу сказать, если мы решимся, то должны понимать, обратного пути может не быть. Как не было у Биско.
Президент кивнул и перевёл взгляд на начальника Генштаба, потом на Вайно.
— Хорошо. Теперь я хочу услышать вас. В контексте того, что мы только что узнали. Как это соотносится с нашими прогнозами? Ваша оценка.
Начальник Генштаба подался вперёд.
— Владимир Владимирович, если коротко, через два-три года мы окажемся в положении, когда наши обычные вооружения не смогут гарантированно сдержать удар НАТО. Не потому, что мы слабее, а потому что они завершают перевооружение по единому стандарту, а наши ресурсы не безграничны. На учениях у наших границ они отрабатывают не оборону, а прорыв. Калининград, Крым, Белоруссия, всё это под прицелом. Их расчёт, что мы не применим ядерное оружие первыми, потому что цена будет слишком высока. И они готовы это проверить.
— А если применим?
— Тогда мир вступает в такую фазу, из которой нет выхода. Но они считают, что мы не решимся. И в этом их главный просчёт... или наша слабость.
Вайно добавил негромко:
— Владимир Владимирович, экономическая ситуация вам известна. Санкции. Рост экономики минимальный, инфляция давит, фонды тают. Китай занимает позицию нейтралитета, им выгодно, чтобы мы ослабили друг друга. Глобальный Юг будет просто наблюдать. Если НАТО ударит, мы останемся одни.
Директор ФСБ, до этого молчавший, произнёс:
— Владимир Владимирович, добавлю по своей части. У нас есть информация, что западные спецслужбы проявляют повышенный интерес к нашим закрытым разработкам в области материаловедения. Они не знают источника, но чувствуют: что-то происходит. Если мы сейчас не используем полученное, через пять-семь лет они могут выйти на нечто подобное самостоятельно. Не факт, что найдут, но риск есть.
Президент молчал долго. Смотрел на зимний пейзаж за окном. Он думал о том, что видел за эти тридцать лет. Войны, которые никто не хотел, но которые пришлось вести. Санкции, которые душили, но не убили. Он думал о том, что через два года НАТО может ударить. И Россия будет гореть. И тогда его спросят, а что ты сделал, чтобы это предотвратить?
Ответа не было. Был только выбор.
Потом медленно повернулся к Кораблёву.
— Сергей Петрович, — голос его звучал ровно, но в нём чувствовалась тяжесть, — какие шаги вы предлагаете для минимизации рисков при переходе к промышленному масштабу? Что нам нужно сделать прямо сейчас, чтобы максимально обезопасить страну и людей?
Кораблёв ответил не сразу. Он словно взвешивал каждое слово.
— Владимир Владимирович, мы уже на закрытом объекте, но этого недостаточно. Необходимо создать специализированный комплекс с многоуровневой защитой. Я предлагаю следующее. Первое, скальный монолит, комплекс должен быть вырублен в толще горы, вдали от сейсмических зон. Второе, система активного подавления, множество генераторов, создающих вокруг рабочей зоны поле, которое, по нашим расчётам, может блокировать распространение «Процесса» за пределы контура. Третье, резервирование всех систем аварийной остановки, они должны быть дублированы разными физическими принципами, чтобы отказ одного типа не привёл к катастрофе. Четвёртое, ротация операторов, жёсткий график, не более трех месяцев работы, с обязательной реабилитацией и пожизненным медицинским наблюдением.
Он помолчал.
— И ещё одно, Владимир Владимирович. Мы не знаем, как погибла цивилизация Биско. Но мы знаем, что она погибла, от того, что «Процесс» вышел из-под контроля. Я не могу дать гарантий, что у нас получится лучше. Никто не может. Единственное, что мы можем, сделать систему защиты максимально надёжной и молиться, чтобы этого хватило.
— Сколько времени нужно на создание такого комплекса? — спросил Президент.
— Полгода, если ресурсы будут выделены немедленно, и мы получим карт-бланш на любые решения.
Президент кивнул. Повисла тишина. Все ждали.
— Сергей Петрович, начинайте развёртывание. Ресурсы будут выделены из закрытых статей, Антон Эдуардович проконтролирует. Александр Васильевич, обеспечьте полную изоляцию программы, ни одной утечки. Генерал, готовьте список приоритетных военных задач.
Все поднялись и вышли из кабинета.
Президент остался один. В кабинете было тихо. Он смотрел на снег, на огни, на город, который спал и не знал, что завтра мир станет другим.
Он принял решение. Не потому, что хотел величия или боялся проиграть. А потому что выбирать было не из чего.

Глава 4
Москва, Кремль, Январь 2030 года
Январь выдался странным, синоптики разводили руками, семнадцатое января, а в Москве плюс девять и не намёка на снег. А в Краснодарском крае, где обычно в это время температура держится около нуля с мокрым снегом, ударили аномальные морозы до минус тридцати.
В Кремле, в парадном Екатерининском зале, проходило итоговое совещание. Зал сиял, свет хрустальных люстр отражался в натёртых до блеска паркетах, малиновые с золотом драпировки на окнах подчёркивали торжественность момента. Длинный стол, покрытый тяжёлой зелёной тканью, ломился от папок с докладами, графиков и диаграмм.  Министры, главы ведомств, руководители корпораций сидели по обе стороны стола, и в их позах, в блеске глаз, в тщательно скрываемых улыбках чувствовалось то особое, редкостное настроение, которое бывает только у победителей.
Президент сидел во главе стола, слушал доклады и изредка задавал вопросы. Его лицо оставалось спокойным, но внимательный наблюдатель заметил бы, что в уголках глаз затаилось удовлетворение — не показное, а глубокое, выстраданное.
— Валовой внутренний продукт, рост шесть и три десятых процента, — докладывал министр экономического развития, и в его голосе звенело торжество. — Инфляция полтора процента…
Президент слушал молча, чуть склонив голову. Он давно научился не показывать эмоций, но сегодня внутри было тепло. Не от цифр, а от того, что цифры означали. Страна, которую хотели и могли уничтожить, нашла способ не только выжить, но смотреть теперь на врагов сверху вниз.
— Промышленное производство плюс двадцать три процента. Санкции перестали работать, наши материалы не имеют аналогов — сменил докладчика министр промышленности. — Полная модернизация авиапарка. Композитные материалы, созданные «Процессом», дают неуязвимость к средствам ПВО противника. Фактически наши самолёты невидимы для радаров НАТО. Танковая броня нового поколения выдерживает прямой выстрел из любого существующего орудия.
Президент кивнул. Он знал это. Он сам подписывал каждый этап, каждое решение.
— Спутниковая группировка, — вступил глава «Роскосмоса». — Мы запустили восемнадцать аппаратов нового поколения. Полный контроль орбиты. Американцы в панике, по закрытым каналам предлагают сотрудничество.
— Пусть подождут, — ответил Путин.
В зале раздались смешки. Настроение было победным.
И только один человек не смеялся. Академик Кораблёв сидел в конце стола и смотрел перед собой отсутствующим взглядом.
Он ждал окончания совещания.
Когда министры начали расходиться, Кораблёв подошёл к помощнику президента:
— Мне нужно поговорить с Владимиром Владимировичем. С глазу на глаз. Это очень важно.
Помощник посмотрел на часы, потом на Кораблёва. Знал, что академик не стал бы беспокоить по пустякам.
— Ждите. Я узнаю.
Через десять минут Кораблёва проводили в рабочий кабинет президента. Президент сидел за столом, жестом указал на кресло напротив.
— Садитесь, Сергей Петрович. Что случилось?
Кораблёв подошёл к столу и положил перед президентом тонкую папку.
— Владимир Владимирович, мы используем «Процесс» в промышленных масштабах уже полгода. За это время произведено больше уникальных материалов, чем за всю историю человечества. Экономика растёт, армия перевооружается.
— Я это знаю.
— Но есть другие факты. Мы до сих пор не понимаем, как работает «Процесс», не знаем физической природы явления, не знаем, откуда берётся энергия. Мы просто получаем результат.
Президент нахмурился.
— И что в этом страшного? Главное, что результат есть.
— В том-то и дело, Владимир Владимирович, что «Процесс» начал вести себя не так, как полгода назад. Он стал... корректировать наши команды. Мы задаём один параметр, а на выходе получаем нечто иное, причём объективно лучшее, чем мы просили. Как будто он сам решает, что нам нужно.
— Это плохо?
— Это значит, что у него есть своя логика. Своя цель. А мы не знаем какая. И есть ещё кое-что. Операторы, работающие с «Процессом» в прямом контакте, начали видеть сны. Одни и те же. Им снится город под куполом — огромный, с башнями, уходящими в небо. И над этим городом, Луна. Она падает. Каждую ночь одно и то же.
— Сны — это не научный аргумент.
— Согласен. Но сначала это были просто сны. А потом они стали получать информацию. Один из инженеров, Стоцкий, записал формулы, которые ему диктовали во сне. Мы проверили, формулы рабочие. Они описывают процессы, о которых наша наука даже не догадывается. Мы уже получили экспериментальное подтверждение по трём направлениям.
Президент молчал, глядя на Кораблёва в упор.
— Но это ещё не самое тревожное, — продолжал Кораблёв. — Три дня назад мы провели эксперимент по длительной и непрерывной работе «Процесса». Через шесть часов непрерывного синтеза вокруг «Нулевого камня» начали фиксироваться аномалии пространственно-временного характера.
— Что значит «пространственно-временного»?
— Приборы показали локальное искривление пространства в радиусе трёх метров от камня. Эффект длился доли секунды, но он был зафиксирован тремя независимыми системами. Понимаете, Владимир Владимирович? Мы не просто преобразуем материю. Мы воздействуем на структуру реальности. На ткань пространства и времени. Это уже за пределами любой известной физики.
Президент подался вперёд.
— Какие могут быть последствия?
— Мы не знаем. Теоретически такие эффекты предсказывались только для чёрных дыр или для моментов, непосредственно следующих за Большим взрывом. Если «Процесс» способен создавать микроскопические искривления пространства, то что произойдёт, если мы продолжим наращивать мощность? Мы можем непреднамеренно создать... нечто. Разрыв. Портал. Или просто дестабилизировать пространство вокруг.
— Вы хотите сказать, что «Процесс» может прорвать ткань реальности?
— Я хочу сказать, что мы играем с силами, которые не понимаем. Сначала сны и формулы. Теперь искривление пространства. «Процесс» ведёт себя не как машина, а как нечто живое.
В кабинете повисла тишина. Президент встал, подошёл к окну, потом вернулся к столу, сел.
— Что вы предлагаете конкретно?
— Я начинаю новые расширенные исследования. Попытаемся спрогнозировать возможные последствия.
Президент кивнул.
— Хорошо... Только, Сергей Петрович... будьте аккуратны.
Кораблёв собрал бумаги и вышел.
В приёмной его ждал помощник с встревоженным лицом.
— Сергей Петрович, только что звонили с Урала. Там снова аномалии.
Кораблёв почувствовал, как внутри всё сжалось.

Глава 5
Урал, закрытый комплекс «Заря», Январь 2030 года
Вертолёт летел над Уральским хребтом, и Кораблёв вглядывался в иллюминатор, пытаясь отвлечься от невесёлых мыслей. Внизу проплывали заснеженные склоны, но кое-где среди белого покрывала темнели пятна, аномальные проталины.
Пилот, заметив его взгляд, крикнул через наушники:
— Третью неделю! Геологи говорят, мерзлота тает!
Кораблёв кивнул, хотя в голове крутилось другое: «Третью неделю. Как раз с тех пор, как мы вывели „Процесс“ на полную мощность».
На контрольно-пропускном пункте «Заря-1» его встретил начальник комплекса полковник Медведев. Кораблёв знал его три года, еще с Ливии. Медведев был из той породы военных, которых называют «хозяйственниками», сухой, подтянутый, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, он отвечал за всё, от безопасности до подачи электроэнергии. Сегодня Медведев выглядел так, будто не спал неделю, глаза покраснели, на скулах ходили желваки, и впервые за три года Кораблёв увидел в его взгляде нечто, похожее на страх.
— Плохо, Сергей Петрович, — сказал он вместо приветствия.
— Что случилось?
— Пойдёмте. Сами увидите.
В комплексе царила напряжённая тишина, обычного шума вентиляции и щелчков реле почти не было слышно.
— Инженер Морозов, — сказал Медведев, пока они спускались на лифте. — Из вашей петербургской группы.
Морозов был одним из первых, кого Кораблев отобрал для работы с «Процессом». Талантливый физик, блестящий экспериментатор, он работал сутками, пока его не выгоняли из лаборатории силой. Кораблёв всегда ценил таких, одержимых, преданных делу до самозабвения.
— Пять дней назад он снял защитную гарнитуру, — продолжал Медведев. — Сказал, что она мешает слышать. Мы пытались его остановить, но он был... убедителен. Говорил, что не может больше прятаться, что информация идёт через него потоком. Сейчас он в лазарете. Он непрерывно говорит и записывает.
— Что записывает?
— Идёмте. Веденеев вам всё объяснит. Я в этих материях не силён.
В лаборатории, примыкающей к залу с «Нулевым камнем», их ждал профессор Веденеев, заместитель Кораблёва по научной работе. Сухонький старичок с вечно взлохмаченными седыми волосами, Веденеев руководил группой теоретиков и был единственным человеком, который понимал математику «Процесса» почти так же глубоко, как сам Кораблёв. Сейчас он сидел над стопкой бумаг, исписанных мелким, невероятно аккуратным почерком.
— Сергей Петрович, приветствую! — Веденеев вскочил, едва не опрокинув стул. — Взгляните! Это Морозов написал за трое суток. Около четырёхсот страниц. Формулы, чертежи, описания физических принципов. Мы прогнали первые двадцать через вычислительный комплекс и провели три эксперимента.
— И что?
— Эксперименты подтвердили, что все три схемы дают предсказанный эффект. Сергей Петрович, здесь описан принцип прямого преобразования гравитации в энергию. Вот здесь, метод создания устойчивых пространственных структур, которые мы даже не умели моделировать. А это, — он ткнул пальцем в сложную диаграмму, — это теория поля, объединяющая квантовую механику и гравитацию.
Кораблёв смотрел на листы. Почерк Морозова был идеально ровным, будто писала машина, а не человек. Ни одной помарки, ни одного исправления, поток сознания, застывший на бумаге.
— Откуда он это берёт? — тихо спросил Кораблёв.
— Говорит, что слышит голоса, — ответил Веденеев. — Или что информация сама всплывает в голове. Мы не знаем. Но формулы рабочие. Это факт.
Кораблёв прошёл в лазарет.
Морозов лежал на койке, одетый в больничную пижаму. Увидев Кораблёва, он улыбнулся, спокойно, даже радостно. Глаза его были ясными, слишком ясными для человека, который не спал пятые сутки.
— Здравствуйте, Сергей Петрович. Я знал, что вы придёте.
— Откуда знал?
— Знал. Садитесь. Я должен вам рассказать.
Последующие дни слились для Кораблёва в один бесконечный поток информации, тревог и открытий.
Морозов говорил часами, без остановки, иногда переходя на шёпот, иногда затихая, и тогда Веденеев с ассистентами торопливо записывали его слова. Он диктовал формулы, описывал алгоритмы, но ни разу не сказал, откуда это приходит. «Слышу», «знаю», «вижу», и всё. Только знание, льющееся из неизвестного источника.
А тем временем снаружи, в большом мире, происходило нечто необъяснимое.
Двадцатого января Медведев положил на стол Кораблёву сводку сейсмологической службы:
— Сергей Петрович, взгляните. Толчки магнитудой до 7,2 в Чили, в зоне, считавшейся спокойной. Но это не главное. Аналогичные события зафиксированы на Африканской плите, в Бразилии, даже в Антарктиде. Там, где земная кора стабильна миллионы лет.
Кораблёв изучил графики. Эпицентры располагались хаотично, без привязки к тектоническим разломам. Словно кто-то бил огромным молотом по планете, и откликались самые неожиданные точки.
Двадцать первого января поступили новые данные. Веденеев, обычно спокойный, вбежал в кабинет с распечатками:
— Япония. Серия цунами, одна волна за другой. Высота до десяти метров. Системы предупреждения не справляются, волны приходят чаще, чем компьютер успевает просчитать. Разрушены прибрежные населенные пункты в трёх префектурах.
Двадцать второго января пришло сообщение, от которого у Кораблёва похолодело внутри. Веденеев, проведя бессонную ночь за расчётами, вошёл с папкой спутниковых данных.
— Сергей Петрович, океанские течения... они остановились. Гольфстрим замедлился почти до нуля. Куросио у берегов Японии перестал существовать как направленный поток. Спутники фиксируют, что вода в океанах приходит в неподвижность, а затем начинают зарождаться новые течения там, где их никогда не было.
— Это катастрофа, — тихо сказал Кораблёв. — Остановка Гольфстрима означает новое оледенение Европы. А новые течения... мы не знаем, что они принесут.
Двадцать третьего января Медведев принёс новые сводки:
— Ледники Гренландии и Антарктиды тают с невероятной скоростью. За последнюю неделю уровень океана поднялся на двенадцать сантиметров. Спутники показывают, что ледяные щиты исчезают на глазах. Если так пойдёт дальше, через месяц многие прибрежные города окажутся под водой.
Кораблёв смотрел на цифры и понимал, это не просто аномалии. Это система. Все события происходили синхронно, словно подчиняясь единому ритму, который учёные уже научились фиксировать, но ещё не могли объяснить.
Двадцать четвёртого января Веденеев вошёл в кабинет с планшетом, на который шла прямая трансляция со спутника-разведчика «Зенит-12», работающего на окололунной орбите.
— Сергей Петрович, спутник сейчас на пятидесяти километрах над поверхностью Луны.
Кораблёв всмотрелся в экран. То, что он увидел, заставило его замереть.
Море Ясности, знакомое по тысячам снимков, больше не было безжизненной равниной. На нём проступали структуры, геометрически правильные, словно вырастающие из грунта. Башни, уходящие ввысь, линии, складывающиеся в немыслимые узоры, и над всем этим, слабое, пульсирующее свечение, которого никогда не было раньше. Луна не просто менялась, она преображалась, покрываясь письменами, обращёнными к Земле. Поверхность словно дышала, и каждый вдох сопровождался вспышкой света.
— Яркость увеличилась на тридцать процентов за последнюю неделю, — сказал Веденеев. — И пульсация. Шестьдесят колебаний в минуту.
Веденеев разложил на столе графики.
— Я сопоставил все данные. Мощность «Процесса», активность Луны, частоту и силу катастроф на Земле. Посмотрите. Синяя линия — мощность «Процесса». Красная — яркость лунных структур. Зелёная — количество природных катаклизмов. Они синхронны. Абсолютно.
Кораблёв смотрел на графики. Коэффициент корреляции был близок к единице. Сомнений не оставалось: «Процесс» и Луна связаны. А через Луну и вся планета.
— Но как это возможно? — спросил он. — Как работа «Процесса» может влиять на Луну?
Веденеев замялся, но потом заговорил, словно решившись:
— Я много думал об этом. И пришёл к выводу, что мы должны пересмотреть всё, что знаем о Луне. Вы же помните теорию её происхождения? Доминирующая гипотеза — гигантское столкновение. Молодая Земля столкнулась с протопланетой Тейя, выброшенное вещество сформировало Луну. То есть Луна — это часть Земли. Отколовшийся кусок нашей планеты.
— Это общепринятая теория.
— Да. Но посмотрите на аномалии. Луна имеет слишком низкую плотность для своего размера, внутри неё пустоты, это подтверждено сейсмозондированием. Масконы, гравитационные аномалии, которые не объяснить естественными причинами. И орбита. Согласно теории, Луна постепенно отдаляется от Земли примерно на 3,8 сантиметра в год. И она действительно отдаляется. Но если посчитать, сколько она отдалилась за миллиарды лет, получается, что когда-то она должна была находиться настолько близко, что просто упала бы на Землю. А она не упала. Что-то удерживает её на этой орбите.
— Что именно?
— Не знаю. Но есть и другая странность. Луна находится на таком расстоянии от Земли и имеет такой размер, что её угловой диаметр точно совпадает с угловым диаметром Солнца. Это позволяет происходить полным солнечным затмениям. Такое совпадение — уникальное для Солнечной системы. Оно либо невероятная случайность, либо...
— Либо?
— Либо Луна была создана или изменена специально. Возможно, той цивилизацией, чей «Нулевой камень» мы нашли в Ливии. Представьте если они обладали технологией преобразования материи. Они могли изменить Луну. Или даже использовать её как гигантский механизм, оставленный в наследство. А мы этот механизм включили.
Кораблёв снова посмотрел на экран планшета, где всё ещё шла трансляция со спутника. Луна висела в чёрном небе, но теперь он видел её иначе. Не безжизненный камень, а нечто живое, пульсирующее, пробуждающееся. Башни на её поверхности росли, свечение усиливалось. И каждый удар этого света, каждый всплеск яркости отзывался на Земле землетрясениями, цунами, остановкой течений.
— Мы разбудили то, что спало тысячелетия, — тихо сказал он. — И теперь это меняет наш мир.
— Что будем делать? — спросил Веденеев.
Кораблёв посмотрел на часы. Была глубокая ночь.
— Утром я вылетаю в Москву.
Он снова посмотрел на экран. Луна висела в чёрном небе, спокойная и равнодушная.