Байрон, книга первая

БАЙРОН. ТРАГЕДИЯ ДУШИ
 Предисловие
    БАЙРОН… я много думал о нём, над трагедией этой личности и давно мечтал написать роман или пьесу. Читал и перечитывал произведения Байрона и всё написанное о нём.  А толчком – для начала   работы!  –  послужило биографическое повествование Андре Моруа «Байрон». Я выписывал из книг многие изречения и высказывания, но, естественно, как автор добавлял и от себя. Так как эта работа всё же есть    художественное произведение, я позволял себе некую импровизацию, изобразил свой подход и сказал своё мнение о тайне Байрона, стараясь не сочинять ничего лишнего.   А когда нашёл у С. Цвейга подтверждение моей точки зрения, радости не было предела. Это укрепило меня и в собственном видении мира Байрона, его жизни и окружения. Также в помощь мне были стихи и поэмы Байрона. В дальнейшем я перечитал о Байроне всё – все книги и публикации, но своё видение не то, что не поменял, но более уверился в нём.
      Картины из жизни Байрона реально рисовались в моём воображении, уводя мысли и чувства в далёкий XIX век.  Я как бы жил рядом с ними…  нет – я пребывал с ними: страдал и радовался, любил и ненавидел, а порою и грустил, и до боли унывал от тоски.  Но я старался не допускать серьёзных отклонений, насколько было необходимо и возможно, чтобы не нарушалась связь событий и ход драмы.
    Байрон, как кальвинист, верит в предопределение свыше. Более того, он считает, что приносит несчастье тем, кто близко сошёлся с ним: родным, друзьям, близким.  Почти во всех своих произведениях Байрон говорит о своей любви – о Мэри Энн Чаворт.
        Кузина Мэри – его первая любовь, и он никак не может забыть её.  Это не просто страсть, а нечто высшее…  Любимый человек кажется идеалом, в котором можно обмануться   и даже разочароваться, но от чувства никуда не убежать, оно преследует нас всю жизнь – как некая, сладкая боль…
«Любимая, расстались мы.
Тебя лишился я.
Но не ропщу, ведь образ твой
И есть любовь моя.
Хоть говорят, что время в силах
Любое горе излечить.
Но, если смерть мечту убила,
То память будет вечно жить"

          В обществе, в котором жил Байрон, ребёнок вне брака считался позором (см. письмо Шелли к жене – Мэри Годвин; тайна мадемуазель Аиссе и т.д.).  А тут ещё и сумасшествие любимой Мэри, в чём Байрон непременно винит себя. Он уже (!) навлёк беду на неё, не хватало ещё, чтобы её обвинили во внебрачной связи, да ещё – чтоб ребёнка родила! А если её это убьёт?!  Кто знает, может, такие мысли и терзали Байрона?  Мэри – это его любовь!  смысл его жизни, его мечтаний, та, без которой мир станет для него пуст…  Сестра – Августа Мэри – сделалась близким другом Байрона, и она не могла этого не знать (!). Вот поэтому она и разделила этот удар с ним.  Байрону тяжело, ему очень больно, что Мэри Чаворт страдает по его вине.  Но помочь ей он может, только взяв девочку к себе. (Также Байрон поступит и позже, когда возьмёт к себе Аллегру   – дочку от Клэр.)  Августе очень дорог Байрон – он её единственный брат, поэтому ради него она согласна на всё: берёт дочь Байрона и Мэри Чаворт к себе, выдавая за свою.  Она видит его страдания и советует ему жениться.  Кто знает, может семейная жизнь и станет лекарством для него…
        Нельзя забывать, что Августу тоже звали Мэри (!), и многих это сбивало, ведь письма любимой Мэри Байрон пересылал через сестру Августу Мэри.  Иногда Августа – видимо, имея    на это свои причины: обида, зло из-за брата и т.п., – показывала эти письма Анне, как будто они были написаны ей (кстати, это подтверждает и Моруа).
Байрон был честен в своих стихах и поэмах. И его произведения говорят нам о многом. В них – вся его жизнь, все его страсти и волнения, любовь и переживания, боль и страдания.  «Я взор мой устремлял в больной и мутный взор твой…»  — это он пишет в 1824г.  –  в год смерти.  А вот его стихотворение «Поединок» - Венеция, конец 1818года.
                Как я любил тебя! Но эти
                Терзанья должно позабыть.
                Теперь ты видишь, что на свете
                Нежней немыслимо любить.
                Но мы чужим обеты дали,
                С чужими были под венцом
                И, утеряв друг друга, стали
                Ты – матерью, а я – отцом…
И стала дочкой им Медора – не так ли?  И, думаю, Августа дала разрешение сжечь бумаги Байрона только потому, что не могла простить Анне (невестке) за брата – т.е. отомстила ей, оставив    в неведении. А значит – страдать! В общем, я подчинялся своему чувству, своей интуиции…  Прав ли я?  Бог тому судья и Байрон… И всё же, это был человек огромной души и полный благородства, с какой бы силой зло не терзало его, заставляя страдать…
P. S.  Наверное, многие зададутся вопросом: «Почему «Байрон»? Неужели сегодня у нас мало проблем, чтобы…». Но мне хочется верить, что эти вопросы отпадут, когда читатель ознакомится с моим произведением.  Когда писал «Байрона», я не только переносился в его эпоху, но жил и думал настоящим. Вместе со своим героем я выступал в парламенте, осуждал продажность и тиранию, защищал бедных и униженных, обличая и обвиняя   элиту общества (так и хочется взять это слово в кавычки) в присвоении народных средств и труда рабочих, в том, что, живя в роскоши, они даже не задумываются о нужде других… И разве сегодня мы видим не то же самое?

Роман в трёх частях:
     1.ЛЮБОВЬ.    2.ТАЙНА БАЙРОНА.   3. БУНТАРЬ.
                «Едва ли грустный мой рассказ
                Проймет кого-нибудь из вас,               
                Едва ли стоит теребить
                Любви оборванную нить…
                Моя невеста не со мной
                Стояла в церкви под фатой…»
                Д. Байрон «ПОСЛАНИЕ ДРУГУ»

Вступление
14 мая 1824 года в 08.03 часа утра Хобхауз лежал ещё в постели и спал, когда постучали в дверь. Хобхауз проснулся и прислушался: постучали снова. Хобхауз поспешно встал и накинул на себя халат.
- Да-да, входите. – вошёл слуга лет под пятьдесят и принёс ему почту.
          - Ваша почта, сэр Хобхауз, – поклонился он, показывая ему почту.
- Из-за этого вес переполох? В такую рань?.. – недовольно пробурчал Хобхауз.
    - Сказали срочно, сэр…
    - Ну, ладно, положите почту на стол, – кивнул Хобхауз, показывая рукой, место для почты. Слуга прошёл в комнату и положил письма и бандероли на стол. Хобхауз зевнул спросонья и вытянулся.
- Всего лишь почта, а я-то подумал, что на Англию напали…
- Англия, сэр, привыкла сама нападать… – хмыкнул слуга, прыснув в        кулак.
- Можете идти, – отпустил слугу Хобхауз и задумался, подходя к столу и разбирая почту. – А что за срочность? – на пол из кипы бумаг выпал конверт-треугольник. Хобхауз поднял конверт и в волнении сосредоточился на нём. – Что, записка от Киннэрда?.. – удивился Хобхауз и в нарастающем волнении, дрожащими руками начал распечатывать записку с заграничным штампом. Прочитав, он побледнел и снова стал перечитывать. Тяжело дыша, он схватился за грудь. Записка выпала из рук. Хобхауз тяжело застонал и, вздохнув, прижал ладони к лицу и зарыдал. – Байрон!.. Бедный лорд Байрон!.. Мой друг… Как же так?.. Как же без тебя?.. – убивался Хобхауз, рыдая по другу и вспоминая, как познакомились и подружились с Джорджем.

Джордж Гордон Байрон: трагедия души
ЧАСТЬ   ПЕРВАЯ
ЛЮБОВЬ
«Мы родимся греховными, потому что над нами тяготеет первородный грех. Воздействие же святого духа зависит от воли Божьей, которая одних предназначила к жизни вечной, а других – к преисподней», – учил Байрона Петерсон. Почти такому обучала его в детстве и няня Мэй Грэй. «Может быть и в меня вселился Дьявол, да тащит за собою в Ад? – рассуждал Джордж ещё с детских лет. – Это так ужасно! Ну почему? Я же сам по себе добрый, и хочу любить и приносить пользу», – эти мысли преследовали его всю жизнь и не давали покоя.
Да и тогда ещё в детстве, слова няни Мэй Грэй неустанно звенели у него в голове словно некий набат церковных колоколов: «Дурные люди осуждены гореть на вечном огне Ада». «А если это так, – удивлялся он, – почему сама Мэй, да и другие взрослые ведут себя так, что сами себе, своими поступками и всей жизнью, стелют дорогу в Ад? – маленький Байрон не мог этого понять. – Они столько всего знают, а ведут себя более чем странно… Значит эти взрослые, как и сама няня Мэй Грэй, не верят всем этим учениям Религии, значит, всё это неправда и есть по сути сказки для других? А если она обречена с рождения и судьба её предопределена? А если и он, как и Каин, обречён страдать и гореть в аду, если… Но, так не должно быть – это несправедливо? А если справедливости нет? Тогда, выходит, что несправедлив и сам Бог? Почему должен страдать невиновный? За что Он мучает меня с рождения, за что мне страдания эти? Моя в чём вина, что калекой родился? За что родная мать постоянно унижает меня и ругает, упрекая в этом? Не она ли родила меня таким? – и со слезами, с болью вспоминал, как мать ругала и колотила его: «Ах, гадкий щенок! Ты такой же злой и вредный, как и отец твой! Хромоножка!» – И тут же, будто ничего этого и не было, бросалась обнимать его, целуя и лаская. Она в слезах умиления шептала ему, что у него такие же красивые глаза, как и у его отца Джона Байрона. Жестокий гнев и неуёмная любовь со стороны матери оставляли на его сердце неприятный осадок, формируя в нём жёсткий характер. Мать твердила ему, что в его жилах течёт королевская кровь рода Гордон, а няня Мэй рассказывала, что все Гордоны были убийцами, висельниками, да утопленниками и, наверное, жили в обнимку с Дьяволом. О роде Байронов мать же всегда отзывалась не лестно, считала их злыми, а род их – низшим. Няня же рассказывала, что на севере Англии в старом-старом замке, построенном несколько веков назад, живёт Злобный Лорд и, что семья Байронов старинного рода, из которого вышли великие воины и мореплаватели. Так что, Джордж ещё в детстве был убеждён и считал, что быть Байроном – быть выше матери и рода Гордон. А впоследствии, когда он получил титул лорда, взял девиз семьи Байронов: «Верь Байрону!», и впоследствии старался этому придерживаться. Байрон был самолюбив, и потому, болезненно вспыльчив и горд. Мать часто обзывала его «гадкий щенок», «хромоножка», а то и хуже того, что и сам он, хотя с малых лет старался сдерживаться, проявляя огромную силу воли, временами злился и тоже срывался на отчаянный крик души: – Я не виноват!.. – взволнованно вскрикивал маленький Джордж с влажными от слёз глазами уставясь на мать и дрожа от обиды. – Это ты родила меня таким!.. Ты!.. – он ещё некоторое время смотрел на неё, раздувая крылышки носа и не в силах унять дрожь, а после убегал, резко сорвавшись с места. Он не любил показывать свою слабость, свои слёзы – он не любил, когда его жалели.
В городе тоже (они жили в Абердине), вслед за матерью Джорджа миссис Байрон, мальчика обзывали «хромой чертёнок миссис Байрон». И это злило Джорджа, что ему часто приходилось драться, стоя на кончиках пальцев ног, запрещая им обзывать и унижать его – Байрона. А однажды, когда какой-то мальчик обидел его, но он не мог тут же наказать того и побить, пообещал ему сделать это позже. И когда через неделю выпала возможность, он поймал того мальчика и поколотил, сдержав своё слово. Оставаясь один, Джордж много читал. И не только – он читал при любой возможности: за едой, в постели. И потому у него уже с детства было живое воображение. Более всего его увлекала история. Не менее глубокий интерес пробуждала в нём и Библия. А в школе кровать Джорджа стояла в библиотеке, и он перед сном несколько часов времени уделял чтению, что позволило ему прочитать массу разнообразных книг, расширяя круг своего мировоззрения. В основном это были исторические и религиозные книги. Байрон любил беседовать и рассуждать на религиозные темы. Книги давали ему разную информацию и невольно вели к размышлениям. «Почему Бог допустил, чтобы Каин убил своего брата? Почему же Бог допускает, что ему, Джорджу, хочется иногда быть жестоким и нечестивым?  Ведь, в груди-то у него бьётся доброе и отзывчивое сердце…
Ему не было ещё и девяти лет, когда его сердце трепетом заявило ему о первой детской любви. Провождение времени рядом с милой Мэри Дюфф, кареглазой девочкой с золотыми кудрями, доставляло ему не изведанное до этого, необыкновенное счастье. Это заставляло его трепетать в сладостном волнении. Ему нравилось находиться с ней рядом и, держа за руку, любоваться чертами её лица. Джордж ощущал с неким, с незнакомым до сих пор волнением, как кровь ускоряла свой бег, когда он поглаживал ей руку. Он был счастлив как никогда ещё за свои неполных девять лет, и ему очень хотелось жить и любить – и быть любимым. В Мэри Дюфф он впервые увидел и ощутил душу-близнеца и сердца трепет. Он был покорён девичьей красотой и ощутил естественную радость и смятение. Вспоминая о своей хромоте, он краснел, чувствовал себя смешным и мучился от стыда. И ночами, прячась от мира под одеялом, Джордж злился и плакал.
Мать любила Джорджа по-своему и желала ему лучшей участи. Да что там – она как никто верила, что её сын станет великим, богатым и известным. И как могла она старалась и делала для этого всё. Однажды, встретив ворожею, миссис Байрон не пожалела ей денег, чтобы та предсказала будущее сына. И та заявила, что вскоре мальчик сделается лордом и его ждёт необычайный успех, что он дважды женится, и второй раз на иностранке. Вскоре это подтвердилось.
Когда ему исполнилось десять лет, пришло известие о смерти Злого Лорда, хозяина Ньюстеда. И маленький Джордж сделался шестым лордом Байроном. Настало время покинуть Абердин и вступить во владение наследством. Осенью 1798 года Джордж с матерью Кэтрин и с няней Мэй Грэй отправились в Ньюстед. В нескольких милях от Ноттингема карета с ними въехала в Шервудский лес и остановилась перед решёткой, справа от громадного векового дуба. Миссис Байрон, сияя от счастья, гордо глянула на привратницу и спросила, кому принадлежит этот величественный замок.
- Хозяин этих владений был Злой Лорд Байрон, который недавно скончался.
- А кто же наследник? – улыбнулась Кэтрин, рисуя на лице недоумение.
- Говорят, какой-то мальчик из Абердина.
- Вот он, – высунулась из кареты няня Мэй, показывая привратнице Джорджа, сидящего у неё на коленях, – да благословит его Бог. – Она улыбнулась и поцеловала мальчика.
Байрон в своих мечтах не раз представлял себе этот замок, в ожидании встречи с ним, но Ньюстед превзошёл все его ожидания и воображения. Как только карета миновала сосновый бор, оставив позади лесную чащу, перед ними открылся Ньюстед во всём своём величии. На берегу большого озера возвышалось во всём великолепии своём грандиозное готическое здание. У юного лорда захватил дух, он трепетал от волнения, счастья и гордости. Их встретил старый слуга Меррей и тут же повёл осматривать замок. К сожалению, и к некому разочарованию миссис Байрон, имение находилось в страшном запустении; не в лучшем, если и не в худшем виде пребывал и сам замок. Видно было, что тут десятками лет ничего не ремонтировалось. Хаос и грязь предстали перед их взором. Но, как бы ни было, Байрон всей душой полюбил Ньюстед и сразу привязался к ней, что даже позабыл о своих чувствах к обаятельной Мэри Дюфф. Он с волнением и с великим наслаждением осматривал со старым слугой подземный монастырский ход, сводчатые коридоры замка, ручьи и аллеи вокруг. Выкорчеванный парк возмутил юного Джорджа, но, увидев огромный пенок от срубленного дуба, которым можно было воспользоваться заместо стола, он обрадовался. Найдя жёлудь от дуба, он посадил его в землю, чтобы на этом участке вырос его дуб – дуб его жизни. Меррей показал ему Брачную Аллею, которая соединяла Ньюстед Байронов с Эннсли, владениями Чавортов. Ему тут нравилось всё.
Но, как бы ему ни хотелось оставаться тут и жить в замке, поближе познакомиться с соседями и общаться с ними, мать твёрдо и непреклонно заявила, что об этом не может быть и речи. Нельзя жить в полуразрушенном доме, а ремонт требовал огромных средств. Увы, денег у них не было. Миссис Байрон приходилось жить на свои сто пятьдесят фунтов. Чтобы проверить имущественные счета юного лорда она взяла в поверенные уже знакомого мистера Хэнсона. Они уехали в Ноттингем и сняли крошечный домик, а как считал Байрон, шалаш после дворца. Джордж со слезами на глазах тоскливо прощался со своим потерянным раем. Миссис Байрон надо было выхлопотать до совершеннолетия сына пенсию у короля. Ей пришлось ездить в Лондон оставив опечаленного Джорджа на попечении Мэй Грэй. И когда Хэнсон приехал познакомиться со своим юным клиентом, перед ним предстала ужасная картина. Няня Байрона Мэй Грэй вела развратную жизнь, вечно пьянствовала и водила в дом разных мужчин, вплоть до кучера. И это всё на глазах десятилетнего ребёнка. Недовольного маленького лорда она жестоко наказывала, оставляла ночью одного, а иногда и колотила. Байрону было страшно. «А ведь она не всегда была таким, что же с ней произошло? Неужели на ней так плохо сказалась свобода? Она боялась матери или… – не понимал Джордж. – Раньше она рассказывала мне разные интересные истории, пела песни, читала сказки и Библию, а теперь, будто в неё вселился Дьявол…»  А однажды ночью, когда няня оставила Джорджа одного и он, дрожа со страху, закрылся в своей комнате, боясь привидений, и, пытаясь уснуть, вздремнул наконец-то, то вскоре проснулся от стона и, какое-то время не мог понять, что происходит, он в реальности или во сне. Нет, это была реальность – это был голос няни, она стонала и кричала. Джордж подумал, что кто-то душит её и он, преодолев страх, поспешил к ней. Но няню никто не душил, она голой сидела на коленях такого же раздетого мужчины, оседлав его словно лошадь и интенсивно двигаясь, стонала и кричала. Когда Джордж ворвался в комнату, няня Мэй, глухо простонав, уронила голову на плечо мужчины и успокоилась. Байрон онемел от увиденного и растерянно уставился на необычайную для мальчика его возраста картину. Няня обернулась на звук двери и, увидев растерянного Джорджа, улыбнулась. «Иди спать!..» Джордж дрогнул, по лицу покатились слёзы и, вдруг, резко сорвавшись с места, побежал к себе. Укрывшись головой под одеялом, он повторял: «грех… грех… грех» – и плакал, пока снова не уснул. Проснулся же он ближе к обеду, рядом сидела няня в халате и с улыбкой смотрела на Джорджа.
- Ах, шалунишка, чего тебе ночью-то не спится? – Байрон молчал. – Ты красивый мальчик, если хочешь, я и тебя научу этому… – улыбнулась она.
- Нет… – затряслись губы Джорджа.
- Значит, хочешь… – она скинула халат и голой залезла к нему: Байрон был парализован и, разумеется, не в силах сопротивляться ей – это было словно продолжение сна.
Когда всё закончилось, Джордж заплакал:
- Зачем… зачем ты это сделала?.. Теперь я вместе с тобой буду гореть в аду!..
- Что?.. – от души расхохоталась няня.
- Ты дьявол… дьявол!..
- При чём тут дьявол!.. Это сам Бог породил нас с этим чувством: близость делает мужчину и женщину едиными, а страсть дарит нам блаженство и счастье.
- Врёшь!.. Ты сама учила, что счастье в любви!..
- Ах, мальчик, любовь – любовью, но и в страсти своя прелесть – она дарит нам радость и блаженство.
- Не верю я тебе, не верю!.. Ты сама говорила, что это грех, и в Библии так написано… Это… это плохо… это мерзко…
- Мало ли где что написано… – она обеими руками взяла его за лицо и расцеловала. Он боялся её и всё же сопротивлялся как мог, чем возбуждал её ещё более. Она снова взялась ласкать его. Но Джордж со всей силой оттолкнул её.
- Уйди… оставь меня… Ты дьявол… дьявол… дьявол… – и, в слезах, стал отчаянно вытирать с лица следы поцелуя. – Я скажу маме – она прогонит тебя!..
- Что?.. – Рассмеялась она и, тут же, резко прервав смех, строго добавила: – Только посмей!.. – и снова рассмеялась: – А я скажу, что это ты лезь ко мне, чтобы совратить меня, не давал мне спать по ночам… – расхохоталась она, Джорджу показалось, что это сам дьявол насмехается над ним.
- Мама поверить мне, она тебя прогонит: ты дьявол, дьявол, дьявол…
- Заткнись!.. – она дала ему пощёчину, и тут же, в ярости начала колотить его.
Когда Хэнсон увидел синяки на теле Байрона, он ужаснулся – и Джордж, не в силах сдержать слёз, всё рассказал ему. С этих пор Джордж начал остерегаться женщин, будто в их теле прятался сам дьявол: симпатия к девушкам и страх перед взрослыми женщинами вносили разлад в его чувствах. Его и тянуло к женскому полу, аж до дрожи в теле, но, в то же время, общаясь с ними он ещё долгое время так терялся, что, усмиряя себя и укрепляя силу воли, бормотал про себя: « Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь… раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь…» – он и восхищался ими и ненавидел их, в нём боролись противоположные чувства. И в итоге, со временем, он силой воли так взял контроль над собой, что мог управлять своими чувствами. Но до этого пока ещё было далеко…
Хэнсон был возмущён и написал о том миссис Байрон. Сам же маленький лорд пришёлся Хэнсону по душе, он обнаружил в нём редкую для его возраста силу ума. А между тем, миссис Байрон выхлопотала у короля для сына пенсию в триста фунтов стерлингов. Это дало им возможность поселиться в Лондоне и записать Джорджа в подходящую ему школу, не без помощи Хэнсона, разумеется. И Байрон снова влюбился – в этот раз в 13-ти летнюю кузину Маргарет Паркер. Это была девочка с чёрными глазами на светлом, божественно красивом лице. Он был так ею очарован, что взялся даже писать ей стихи. В 1801 году Хэнсон отвёз Байрона в закрытую школу Хэрроу, которая находилась недалеко от Лондона. Джорджу было уже за тринадцать лет и этот переезд его сильно беспокоил. Он волновался: как его встретит, хромого и необразованного, этот жестокий и несправедливый мир? Но вскоре, как и товарищи по учёбе, так и учителя, поменяли своё высокомерие на симпатию к нему, покорённые его обаянием. Джордж выбирал в друзья слабых, тех, кто не осмеливался постоять за себя. Старшеклассники всегда выбирали в жертву слабых и всячески издевались над ними. Джордж подружился с Уильямом Харнессом, с таким же хромым калекой, как и сам. Уильяма преследовали ученики старше и сильнее него. Байрон взялся защищать его и сказал:
- Харнесс, если кто-нибудь будет к тебе приставать, скажи мне, я его прибью, – и вздохнув, добавил, – если смогу.
В Хэрроу с ними учился и другой, высокомерный на вид, но очень несчастный мальчик Роберт Пиль. Как-то один сильный и крепкий старшеклассник решил наказать Роберта розгами. Байрон видел это и смотрел на происходящее с болью и отчаянием. Не выдержав, он подошёл к ним и, со слезами на глазах, спросил верзилу:
- Сколько ударов вы собираетесь ему дать?
- А почему ты, щенок, суёшься не в своё дело? Тебе-то что? – резко отреагировал тиран.
- Потому, что я очень прошу вас, позволить мне взять на себя половину из них, – смело посмотрел на него Джордж, хоть голос его и дрожал от негодования.
Но без инцидента, разумеется, не обошлось, многие привязались и сдружились с хромым лордом с крепким характером, пошли нехорошие слухи, что даже поднимался вопрос об исключении. Байрон не привык оправдываться и 1 мая 1803 года написал матери честно обо всём:
«Дорогая матушка,
На днях получил ваше письмо. Рад был узнать, что вы здоровы. Надеюсь, что в Ньюстэде вы найдете все в полном порядке. Прошу вас написать Шелдрейку, чтобы он поторопился с моими башмаками. К сожалению, должен сообщить вам, что м-р Генри Дрюри поступает со мной так, что я этого не могу и не намерен терпеть. Сейчас он воспользовался случаем излить свою злобу против меня. Сегодня в церкви я разговаривал с мальчиком, который сидел рядом; это, может быть, было нехорошо, но послушайте, что произошло дальше. После службы он не сказал мне ни слова, а того мальчика увел в свою классную комнату и там принялся ругать меня самыми грубыми словами, назвал меня негодяем и сказал, что может и намерен добиться моего исключения из школы, и что я должен быть благодарен его милосердию, которое не позволяло ему это сделать до сих пор. Это он поручил мне передать, но я не стану отвечать, а отдаю дело на ваше усмотрение или тех, с кем вы пожелали бы посоветоваться. Разве можно так поступать с кем бы то ни было? Если бы я украл или сделал что-нибудь гнусное, он не мог бы выбрать более оскорбительных выражений. Что подумали обо мне мальчики, когда услышали, что наставник велит передать мне подобные слова? Пусть он лучше лишит меня жизни, чем так позорить. Совесть говорит мне, что я не заслуживаю исключения из школы; я ленился, и разговаривать в церкви, конечно, не следовало, но я не совершил ни одного низкого поступка в школе, ни по отношению к нему, ни к другим. Если я сделал что-то ужасное, отчего он держит меня в школе? Он сам преступен, если мирится с поступками, за которые человека можно назвать негодяем. Если бы в его власти было меня исключить, он давно сделал бы это, а сейчас он сделал хуже. Если со мной будут так обращаться, я в этой школе не останусь. Я хочу сказать вам, что пока не намерен обращаться к д-ру Дрюри; его сын имеет больше влияния, чем я, и мне будет отказано в справедливости. Помните, расставаясь с вами в Бате, я говорил вам, что он ухватится за любую возможность отомстить, — не за то, что я хотел от него уйти, а за обиду, потому что я просил у вас разрешения уйти. Если я — тот негодяй, каким он меня называет, отчего он сам не откажется от такого ученика? Вы помните первое письмо д-ра Дрюри, там были такие слова: «У моего сына с лордом Байроном вышли некоторые несогласия, но я надеюсь, что его поведение в дальнейшем сделает излишним смену наставников». В прошлом семестре я пробыл здесь недолго, и он ни к чему не мог придраться, как ни старался. Я еще забыл сказать вам вот что: он заявил, что с удовольствием исключил бы того мальчика, который со мной разговаривал, и сделает это, если тот еще раз будет разговаривать. Пусть он объяснится: он ругал меня, но не назвал и не может назвать ни одного моего плохого поступка, кроме тех, в каких повинна вся школа. Я его не боюсь, но пусть объяснится, больше я ничего не прошу. Прошу вас написать д-ру Дрюри, чтобы он знал, что я говорю. И он, и м-р Эванс очень добры ко мне. Если вы это так оставите, я сам уйду из школы, но я уверен, что вы не допустите плохого обращения со мной, а я готов терпеть что угодно, только не это. Может быть вам уже наскучило читать мое письмо, но, если вы меня любите, вы это теперь докажете. Прошу вас ответить мне немедленно. Остаюсь всегда любящий вас сын Байрон.
P. S.— Харгривс Хэнсон просит передать вам поклон и надеется, что вы здоровы. Денег мне не нужно, поэтому я их не прошу. Да благословит вас бог.
Там же в школе Джордж занялся спортом, увлекался играми. Но более всего он любил нырять и плавать: вот тут-то хромота не была ему помехой. Он бросал в воду разные предметы и нырял до тех пор, пока их не находил. А иногда делал это на спор. В водной среде он не уступал никому. Если вначале Джордж и не был популярным, то впоследствии его твёрдый характер и отзывчивость, позволили ему сделаться вожаком. Чтобы отвоевывать себе положение среди товарищей Байрон проплыл по Темзе три мили, не останавливаясь. В Харроу происходили соревнования и в красноречии. Как будущий член палаты лордов, Джордж увлекся этим искусством. И он успел и тут. Директор школы, Дрюри, считал его будущим великим оратором.
 А когда грустил и предавался мечтаниям, в минуты непонятной тоски, он брал с собой книгу и направлялся к церковному кладбищу, расположенному на вершине холма Хэрроу. Тут, под большим деревом, находилась одинокая могила неизвестного Джона Пичея. Байрон садился на могильную плиту и отдавался грёзам. Здесь он в 15 лет и написал такие строки:
- Пусть имя лишь моё отметят на могиле!
Когда ж оно не может прах мой честью увенчать, –
Я не хочу, чтоб мои дела затмила
Иная слава… Имя привлекать
Должно людей туда, где будет прах мой скрыт:
Забудет имя мир, – пусть будет прах забыт!
Впервые к этому месту привело его известие о смерти своей кузины Маргарет Паркер: она умерла в 15 лет. В 12 лет она упала и повредила позвоночник, что в последствии и привело к трагическому исходу. Мысли о смерти тревожили Байрона не впервые. «Что есть смерть? В чём смысл жизни? Видят ли мёртвые сны? Что есть душа?» – эти и подобные им мысли не давали ему покоя. Джордж в то время уже излагал мысли свои в стихах:
«Стих ветерок… не тронет тишь ночную;
Зефир в лесах не шевелит листы;
Я на могилу вновь иду родную;
Я Маргарите вновь несу цветы… – писал Байрон.
Как-то увидев Джорджа на могильном холмике Джона Пичея, к Байрону подошёл Хобхауз и спросил его не без иронии:
- Лорд Байрон, почему вы любите размышлять именно на этом могильнике?
- Я уверен, что здесь покоится герой, – ответил Джордж, даже не обернувшись к Хобхаузу (он с ним ещё не дружил). – Люди не сооружают памятников мертвецам презренным и ничтожным.
«Бессмертия чудесная роса!
Она мильоны мыслей сохранила
И мудрецов почивших голоса
С мильонами живых соединила.
Как странно поступают небеса
С людьми: клочок бумаги малоценной
Переживет поэта непременно!
Исчезнет прах, забудется могила,
Умрет земля и даже весь народ
В пределах хронологии унылой
Последнее пристанище найдет;
Но вдруг из-под земли ученый хилый
Останки манускрипта извлечет –
И строчки возродят померкший разум,
Века забвенья побеждая разом!»

В 1803 году Ньюстед сдали в аренду 23-х летнему лорду Грею, считавшегося воплощением разврата. Летом он предложил Джорджу провести летние каникулы у него в Ньюстеде и Байрон с радостью согласился. Тем более он уже скучал по своей кузине Мэри Эн Чаворт. Чаворты жили по соседству в имении Эннсли, которая соединялась с Ньюстедом Брачной Аллеей. Провести всю лето рядом с прекрасной Мэри – разве он мог отказаться от такого счастья? Нет, конечно. Ему не терпелось вновь окунуться в природу Ньюстеда с его аллеями и озёрами. Его влекла даже нищета развалин, ветер, свистящий под сводами крытых дворов, летучие мыши тучами осаждавшие эти своды и даже бурно растущие чертополох и цикута, заглушая прекрасные розы. Первым делом Джордж разыскал в парке дуб, который посадил сам в первый свой приезд в имение. О, как он был счастлив видеть, что дуб вырос и живёт. Это он принимал как знак судьбы. «Если дуб растёт и хорошеет, то всё будет хорошо и у меня», – ликовал Байрон. Он любил здесь гулять и думать о своих предках:
«Тени храбрых! Потомок вам шлет свой привет,
Отчий дом навсегда покидая!
Сохранит он в душе память ваших побед
Вдалеке от родимого края.

Светлый взор при разлуке затмится слезой, —
Но не страха, – слезой сожаленья;
Едет вдаль он, горя постоянной мечтой
Удостоиться с вами сравненья.

Не унизит потомок ваш доблестный род
Ни позорным поступком, ни страхом…
Он, как вы, будет жить, и как вы, он умрет,
И смешает свой прах с вашим прахом!»
Но более всего Джордж радовался соседству с поместьем Эннсли, где жила очаровательная мисс Мэри Чаворт, внучка мистера Чаворта, который пал жертвой знаменитой дуэли со Злым Лордом, нанесшим ему смертельную рану. Но, разве 15-ти летний мальчик имеет к этому отношение? Нет, конечно. Никакой вражды между ними уже и не было. Хотя, вначале, когда Байрона познакомили с Чавортами, Хэнсон с улыбкой добавил, что в Эннсли живёт милая, юная красавица Мэри Энн, и Джордж может жениться на ней и объединить обе усадьбы в одну. На что Джордж искренне удивился: «Что я слышу, мистер Хэнсон? Разве Монтекки и Капулетти могут породниться?»
Байрон только изредка общался с лордом Грэй де Рутин. Они состязались в стрельбе, в плавании, ездили на лошадях, но мыслями и сердцем пятнадцатилетний лорд Байрон пребывал с семнадцатилетней красавицей Мэри. Ему гораздо приятней было проводить время с ней, и он уже почти верил, что она станет ему женой – и он мечтал о том. Джордж и Мэри гуляли допоздна. Леди Энн Чаворт видела, как относится к ней молодой кузен, готовый угодить ей во всём, робко и трепетно восхищаясь её красотой, и это прельстило ей, и она искренне радовалась этой дружбе. Да ей и самой было приятно проводить с ним время, не отказывая в дружбе и мило улыбаясь его стараниям. Они с утра до ночи гуляли вместе – то верхом на лошадях, то пешком взбирались на окрестные холмы, созерцая сверху чудесные виды местностей, то веселились, катаясь по озеру на лодке. И, что бы она ни вытворяла и как бы не подшучивала над ним: то водой брызгала, то показывала ему язык, то пугала, прячась от него и появляясь неожиданно – он не обижался на неё и всё ей прощал. Да если и обижался в глубине души своей, он не показывал виду. Он любил её – преданно и искренно. Он с самого начала каникул, побыв с матерью всего лишь немного, поспешил в Ньюстед и с первого же дня, каждое утро верхом на лошади, отправлялся в Эннсли. Он присвоил себе пистолеты деда (Злого Лорда) и всегда носил их с собой в карманах. Временами он стрелял из них по разным целям: ствол дерева, деревянные двери. А иногда и Мэри учил стрелять, искренне радуясь с ней, когда она попадала в цель. (Чаворты шутя показывали гостям следы от пуль и смеялись: «Ах, уж эти Байроны, опасный народ».) Боясь обидеть Мэри, Байрон не смел даже обнять возлюбленную, не то, что поцеловать её. А когда их тела (руки, лица, даже волосы) случайно соприкасались, когда учил её стрелять или, когда катались на лодке, он чувствовал себя самым счастливым человеком. Он жил этим счастьем и называл её Утренней Звездой Эннсли. Ему хотелось, чтобы эти каникулы его длились вечность. Байрон был безумно влюблён и жил в одном доме, под одной крышей с любимой, дышал с ней одним воздухом и целыми днями общался с ней, мог смотреть на неё часами, а когда и, как бы случайно, мог дотрагиваться её руки, её стана, касаться её лица – это ли не счастье, это ли не рай… Это была чистая и светлая любовь, о которой Джордж и мечтал всё время – с самого детства. И он отдал бы всё, чтобы так было всегда. Никакая иная страсть, никакое иное чувство не могло с этим сравниться. Он был счастлив и казалось, что отныне и навсегда так и будет. По крайней мере, ему этого очень-очень хотелось. А как иначе? Если Господь и есть сама Любовь, как писалось в Библии и, как ему твердили с рождения, значит, Он поможет им и свяжет их – Джорджа и Мэри! – брачными узами, подарит им прекрасных, как и сама Мэри, детей. Байрон будет любить их и жить ради них. Он сделает всё, чтобы они были довольны и счастливы. И разве не в этом смысл жизни? Да, всё так и будет – юный Джордж верил в это. И всё ещё сладостно верил в Бога. Любовь и есть его потерянный рай, а жизнь без любви и есть ад.
Мэри пребывала в расцвете взросления, ей давно уже исполнилось 17 лет, у неё было спокойное лицо с красивыми и правильными чертами, а её большие чёрные глаза были наполнены энергией жизни и светились любовью. Но разве мог её 15-ти летний кузен догадываться и знать, что объект её любви вовсе не он? Да откуда – он даже и мысль не допускал, что она может быть влюблена в кого-то другого. Джордж с детства много читал и фантазировал, с малых лет сочинял и сам. Его фантазии были светлыми, и он верил, что отныне его с Мэри никто и ничто не разлучит. А когда она пригласила Джорджа на вечер в Мэтлок, что находилось рядом с его поместьем Рочдэйл, он с радостью принял её предложение. Как же не радоваться, когда ему представился такой шанс показать возлюбленной свои другие владения в тридцать две тысячи акров.
На вечере Байрон сидел на скамейке и грустно смотрел, как Мэри танцует с молодым кавалером. Обида, острием ножа, вонзилась ему в грудь, терзая его сердце. После танца, кавалер, танцевавший с Мэри, подвёл её к нему и, поклонившись Байрону, занял своё место.
-  Кажется, ты довольна своим кавалером – вы хорошо смотрелись… – хмуро посмотрел Байрон на Мэри взглядом исподлобья. Ему было больно. Сердце билось в бешенном ритме, и он чувствовал себя потерянным. Не было настроения даже показывать Мэри свои владения Рочдэйл. Эти были минуты, когда ему было трудно контролировать себя, обычно такое с ним случалось после скандала с матерью, которая постоянно, без какой-либо причины на это, оскорбляла его и унижала.
Домой вернулись поздно. Байрону было грустно и тоскливо, и он ничего с этим не мог поделать, и потому, всегда весёлый и радостный, на этот раз он молчал всю дорогу. И, когда уже прощались, Мэри не выдержала.
           - Байрон!.. – она посмотрела на него в упор и с упрёком. И, понимая причину его печали, вздохнула. – Никто не виноват, что ты не танцуешь.
- А я так не считаю… – закусил он дрогнувшие в обиде губы.
- Ну и кто же виноват, в таком случае? – хмыкнула она, снисходительно глянув на него.
- Он!.. – тяжело выдавил Джордж, – ему хотелось плакать, но он сдерживал себя: не любил, когда его жалели.
- Он?.. – в недоумении пожала она плечи. –  Кто «он»?
- Творец – тот, кто нас создал, – продолжил Байрон в том же тоне, хмуро и с некой обидой. – Зачем Он так несправедлив? Почему надо было допускать дьявола сеять столько зла? Чтобы очерствели сердца людей?
- Кузен, – вздохнула она, – ты опять за старое?
- А что, я не прав? – встрепенулся Байрон.
- Не знаю, может и прав… – ей не хотелось спорить. И улыбнулась. – Но не лучше ли радоваться жизни и веселиться, чем предаваться унынию?
- Зависит от настроения... – выпалил он.
- Вот оно что! У тебя плохое настроение… – улыбнулась Мэри. – А жаль, я тебе сюрприз приготовила – думала обрадую…
-  Да?! – Джордж оживился, сердце радостно забилось в груди, вытесняя обиду. – Ну, покажи!.. Ну же, Мэри, мне не терпится!.. Что это?.. – пристал он к ней, с теплотой и с радостью примечая, как забурлила в теле кровь! Теперь он снова был тем милым кузеном, которого она знала.
- Вот, хотела подарить тебе… – протянула она ему кольцо и свой портрет.
- Твой портрет и кольцо! – засиял Байрон, восклицая. – Ах, Мэри, как я счастлив! – Он с радостью на лице надел кольцо на свой палец и поцеловал её портрет.
- А меня не поцелуешь? – звонко и от всей души рассмеялась Мэри.
- Да, конечно, хочу… – дрогнул Байрон и, зардевшись, потянулся к её губам.
- Спокойной ночи, милый Байрон, – ускользнула она от него и убежала, продолжая весело смеяться.
- Спокойной ночи, милая Мэри, – тоскливо проводил он её. И вздохнул. – Я очень, очень люблю тебя. И всегда буду любить, клянусь… – слёзы скатились с его глаз. Он был один и его никто не видел – разве только Бог.

Они встречались каждый день и с утра до вечера гуляли вдвоём. Лунная, светлая ночь бывала свидетелем их робких касаний. Байрон, волнительно сжимая руку Мэри в своих ладонях, молча любовался ею. Она с улыбкой смотрела вдаль и, вдруг, смеясь, резко обернулась к нему.
- Мне кажется, ты бы мог вот так стоять до утра и смотреть на меня.
- Что?.. – он всё ещё пребывал в эйфории от её красоты. – Нет, не до утра, Мэри, я был бы рад смотреть на тебя вот так всю свою жизнь – ты так прекрасна! Я люблю тебя, Мэри, люблю! Ты моя жизнь, ты…
- Ах, Байрон, – рассмеялась она, прервав его, – как это смешно: твой дед на дуэли убил моего, а ты признаешься мне в любви! – и, вздохнув с улыбкой, добавила. – Ах, Джордж… милый Байрон, ты еще так молод…
А он продолжал смотреть на неё, не в силах отвести от неё своих глаз. Слова сами шли от сердца:
 «Их было двое, девушка смотрела
На вид, такой же, как она, прелестный,
А юноша смотрел лишь на неё.
          И оба были юны, но моложе
Был юноша; она была прекрасна…»
- Да, любезная кузина, когда-то Байроны и Чаворты пребывали в кровавой вражде, так что нам самой судьбой предначертано стать Ромео и Джульеттой этих мест.
- И что… – посмотрела на него Мэри, широко раскрыв глаза, – нам надо умереть?! – и вновь рассмеялась: – Нет, милый Джордж, я не хочу-у… Я жить хочу, жить!..
-  Нет, милая Мэри, мы не умрём – с умилением, сияя всем лицом, глянул он на неё, – мы станем мужем и женой, соединим наши усадьбы Ньюстед и Эннсли, да заживем счастливее всех на свете. Ты родишь детей, много детей, прекрасных – похожих на тебя. – и, задумчиво улыбнувшись, добавил: «Двенадцать».
- Что «двенадцать» ?..
- Двенадцать детей – у нас будет двенадцать детей… – счастливо взирал на неё Джордж, сияя всем лицом.
- Джордж, ты издеваешься – столько не рожают… - рассмеялась Мэри. И тут же, серьёзно уже спросила: «Почему двенадцать?»
- Столько планет у Солнца и… столько было апостолов у Иисуса.
-  А-а… - посмотрела она на него с удивлением, и прыснула. - Ты это серьёзно?! – вновь захохотала Мэри.
-  Да, Мэри, разумеется!  Ведь недаром эта длинная аллея, что соединяет наши усадьбы, так и называется – «Брачная аллея».
- О, Байрон, что за фантазии – ты и не подумал, что я старше тебя? – ей и вправду было смешно.
- Велика важность – два-три года!.. Тебе ещё нет и 18, а мне уже пятнадцать.  Да разве мало таких семей, где жена старше мужа? – в отличии от неё, Байрон был настроен серьёзно.
- Н-нет, конечно… – смотрела она на него, сдерживая смех. – И что же мы будем делать, соединив наши графства? – не сдержалась Мэри, вновь прыснув в ладони.
- Жить, Мэри, жить и радоваться: у нас впереди вся жизнь!..  Рядом с тобой я ощущаю в себе неисчерпаемые силы, так что смог бы изменить мир к лучшему.  Если не будет зла – не станет униженных и оскорбленных, боли и страданий… И заживут люди в любви – счастливо и радостно. Мы устроим всё так, что все окружающие нас, живущие рядом с нами, заживут как в раю – в достатке и в счастье.
- Ах!.. Сказки всё это, Байрон, никому не изменить эту жизнь.
- Да нет же, Мэри, любовь – это такая сила, которая способна творить чудеса!
- Милый Байрон, хорошо мне с тобой, очень весело, уж много ты знаешь! – легко вздохнула Мэри. – Так скажи ты мне, кто же сотворил этот мир таким – Бог?
- Бог-то сотворил, но люди изменили ему и склонились к дьяволу.
- Да-а?! А почему Бог допустил это?
- Н-не знаю… – он побледнел и растерялся.
- Вот ты и попался, бедный мой кузен! – рассмеялась Мэри и, показав ему язык, убежала пританцовывая.
- Да, почему?.. – задумался он и, прихрамывая, поплелся в ту же сторону. Ему снова сделалось грустно и сердце сдавила боль.

- Кузен, ты не заболел?.. – спросила Мэри Байрона, когда Джордж снова явился к ним утром: он выглядел уставшим и чем-то озабоченным.
- Плохо спал – кошмары снились… – вздохнул Байрон.
- С чего это? – посмотрела она на него пристально. – Ах, неужели?! Ты что, всерьёз воспринял нашу беседу?
- Не только это… Ночью по дороге домой я встретил привидение. Оно преследовало меня всю ночь и мучило… – Джордж улыбался, и Мэри подумала, что он шутит.
- Да, мы слышали, что Ньюстед – это обиталище призрака некоего монаха в чёрном, почившего в нём где-то в XII веке. Говорят, что он и по сей день призраком крадётся по пустым галереям замка, возмущаясь, что их святилище превратили в места светских забав и сатанинских пиршеств, – она решила ему подыграть.
- Да, Мэри, поэтому я держу всегда заряжёнными пистолеты Злого Лорда и ношу их с собой.
- Ах, милый мой кузен, как я знаю, против призраков оружия нет – их не берёт ни пуля, ни кинжал, да разве только крест или осиновый кол…
 - Я как-то не думал о том… – растерялся Джордж, слегка побледнев.
- А я говорила тебе, чтобы у нас ночевал! – улыбнулась Мэри. –  Вот я и отправила призрак за тобой, чтобы слушался кузину свою.
- Ты… ты серьёзно?.. – ужаснулся Байрон.
- Что?.. – прыснула она, никак не ожидая такой реакции с его стороны. – Да нет же, нет, шучу я, шучу… – и рассмеялась. – Ах, Байрон, ты все принимаешь за чистую монету.
- Мэри, прошу тебя, не шути так… никогда больше…
- Хорошо, – улыбнулась она. – С одним условием, что ночевать будешь у нас!
- А можно будет?..
- Ну, конечно! Я же и раньше предлагала.
- Да, Мэри, я буду счастлив, просыпаться и видеть тебя, – обрадовался он.
- Договорились? – протянула руку Мэри.
- Договорились! – засиял Байрон от радости. – Мэри, когда я смотрю на тебя, моё сердце так сладко бьётся – это такое счастье, будто жизнь эта и есть рай земной.
- Ах, Джордж, какой ты романтик!.. – засмеялась Мэри и убежала.
- Любовь – тайна, тем она и прекрасна… – вздыхал Байрон, не отрывая глаз от скачущей по лестнице вверх возлюбленной.
            Они простились, но Джордж не спешил уходить, он, опираясь спиной об колонну, со сладкой грустью ловил смех удаляющейся от него Мэри, а вскоре со второго этажа донёсся до него и осуждающий голос горничной. Байрон прислушался.
- Мэри, твой кузен влюблён в тебя – знаешь ли ты это? – ворчала горничная, недовольная поведением Мэри.
-  Да он же мальчишка ещё! – засмеялась Мэри на её слова. – Стоит ли относиться к этому серьёзно…
-  И всё же, шалунишка, будь осторожна с этим. Любовь – опасная штука… – продолжала ворчать горничная.
- Ах, ребячество всё это, мы просто шутим и смеёмся – и всё! Он мне как братишка…
- Ну, Мэри… ах шалунишка, будь осторожна.
- Ах, этот толстый, низкий хромоножка! – смеялась Мэри на слова горничной. – Неужели вы думаете, что у меня с ним могут быть какие-то серьёзные отношения, кроме игры и шуток? Мы просто веселились и дурачились! – и, прикусив губу, радостно добавила. – Я люблю другого.
- Ах, Мэри Чаворт, Мэри Чаворт, смотрите, доиграетесь…
- Да несерьёзно всё это! Говорю же, Байрон мне – как брат. Избранник моего сердца – Джек Мастерс…
Байрон побледнел и вцепился за колонну, сердце упало, он побледнел и дрогнули губы:
- Она любит другого… Она играет мной! Она… Как мне жить, Мэри?!  Я не переживу этой боли – ты без ножа убила меня! Как быть мне без тебя, Мэри?! – слёзы скатились с глаз, он прикусил губы и сжал кулаки. – Нет, я никому, никому тебя не отдам!  Если прогонишь – я умру.  Вот увидишь – умру! Я покончу с собой! Утоплюсь, как только ты оставишь меня! Мэри!.. Мэри… – и в отчаянии схватился за голову. – Все кончено…
              «Я ж убегаю и тоскую,
                Затем, что лишь одну люблю…» – и прикусил губу: «Я тебя боготворю и тобой одной дышу…».

Даже вернувшись к себе домой Байрон никак не мог успокоится, унылый и потерянный он спорил сам с собой. Ярость вперемешку с тоской взбушевались в груди, нанося невыносимую боль его сердцу. Хотелось умереть самому или убить кого-то. Он помчался в Ньюстед, побежал к себе и, свалившись на кровать безысходно зарыдал.
- Так вот она какая, эта любовь!..  Её участь – боль и страдания.  Всё, возвращаюсь в Харроу, мне здесь больше нечего делать – сердце моё разбито.  Любовь… придется искать её в стихах Томаса! Страсть, а не чувства… – шумно задышал Байрон, раздувая от обиды крылышки небольшого симпатичного носика. – Жизнь, почему ты так несправедлива? Почему ты так жестока, судьба? Почему сердца, близкие и родственные душой, не могут всю жизнь быть рядом?  Почему два сердца не могут понять друг друга и любить?  За что я так наказан, Всемогущий, что любовь мне стала болью?  Что – тогда   это был бы рай, а не жизнь на земле?  В чём вина наша? – и, подняв взор к небу, продолжил. –  А за что же Вы прокляли жизнь на земле?  За что нам эти муки и страдания? За какие грехи?  Почему я должен страдать за отца моего, а дети мои нести крест за меня? – он, устало уронив голову на грудь, заключил. – Кто ответит мне?.. – Устав и выбившись из сил, Байрон разделся и лёг спать. И он уже почти засыпал, когда явилась Мэри и залезла к нему в постель.
- Мэри… – удивился он ей. – Ты же меня не любишь…
- Кто тебе сказал такое?.. – нахмурилась она.
- Я слышал, как ты…
- Не верь словам – верь чувствам, – улыбнулась она, ладонью, нежно прикрывая ему губы и прерывая.
- Я люблю тебя… Я безумно люблю тебя, Мэри… Я умру… я пропаду без тебя…
- Я не дам тебе умереть… – обняла она его и крепко прижала к себе, безумно целуя его и обдавая жаром своего тела. – Но почему он лежит спиной к ней?.. Джордж хотел повернуться, но что-то ему мешало… С трудом повернувшись он открыл глаза и ужаснулся: рядом с ним лежал лорд Грэй и обнимал его – он был голым. Байрон вздрогнул и оттолкнул его.
- Вы… Что вы себе позволяете?..
- Джордж… ты красивый мальчик, пухленький, нежный… Давай, будем любить и ласкать друг друга… – улыбался крепкий лорд Грэй.
  - Нет!.. – Байрон вскочил на ноги, упал, запутавшись в свои кальсоны, но тотчас поднялся и, схватив свою одежду, нашёл пистолет и направил его на лорда Грэя. – Уходи, иначе я убью тебя… Ты знаешь, как метко я стреляю, – шумно дышал Джордж, не в силах унять дрожь тела. Ему хотелось выстрелить, но что-то его удерживало. Перед ним всё же был человек, хоть и гнусный, но – человек…
- Ну что ты, мальчик, зачем ты так?..
- Уходи сказал!..
- Спокойно, Джордж, я ухожу… – трусливо улыбнулся Грэй и, попятившись, покинул комнату.
Байрон ещё некоторое время стоял, целясь в сторону дверей, после оделся и вышел.
Следующим днём Байрон снова вернулся в Эннсли в усадьбу Чавортов и вёл себя так, что будто ничего не случилось. Он ни словом не обмолвился о том, что слышал вчера вечером. Просто сказал им, что он остаётся у них на всё лето – днём и ночью. Расстаться с Мэри пока он был не в силах. И он всё ещё тайно надеялся, что Мэри одумается и согласится выйти за него.
- Окрестные холмы
Бушующий одел косматой тенью холод
Бунтующей зимы…
Конец! Все было только сном.
Где счастье, где очарованье?
Дрожу под ветром злой зимы,
Рассвет мой скрыт за тучей тьмы,
Ушли любовь, надежд сиянье…
О, если б и воспоминанье!.. – думал Байрон, созерцая местность, стараясь сохранить всё это в памяти; и с болью заключил: – Жизнь без тебя теряет      смысл… – на душе было пусто. – О, Мэри, как теперь мне жить?..
А возвращаться в Ньюстед Джордж категорически отказывался даже после каникул. С этого дня лорд Грэй стал для него злейшим врагом, и с этого дня Байрон не оставался с ним не только за одним столом, но даже в одной комнате. А в сентябре Джордж отказался возвращаться и в Хэрроу на занятия. Миссис Байрон пришлось обратиться к Хэнсону, а после и к сестре Джорджа Августе, с кем у Байрона сложились не просто родственные связи, но и преданная дружба. По отношению к матери мальчик, однако, сдерживался, проявляя огромную силу воли. Только в конце 1804 года, т. е. уже шестнадцати лет, поэт откровенно пишет о своей матери. Он называет ее - "несомненно сумасшедшей". Лучше всего взаимные отношения матери и сына видны из переписки Байрона с его сестрой Августой Мэри, дочерью Джона Байрона от первого брака, жившей с бабушкой по матери, леди Гольдернес. Байрон впервые увидел свою сестру лишь в 1802 году, когда леди Гольдернес умерла, потому что мать Джорджа была в ссоре с первой тещей своего мужа.  Августа пришлась Байрону по душе уже с первой их встречи, он был счастлив, что у него есть такая сестра, а теперь и друг.
К сожалению, как самого Байрона, так и всех остальных, отношения между сыном и матерью, не налаживались, которые, несмотря ни на что, всё же, хоть и по-своему, любили, жалели и тревожились друг за друга. Но, тем не менее, ссоры продолжались, что ещё и в апреле 1803 года, Байрон так же продолжал жаловаться на отношение матери к нему, с чем он никак не в силах был поладить.
«Милая Августа, – писал Джордж сестре. – Думаю, что сейчас ты благополучно прибыла в дом графа, по крайней мере, надеюсь; но не успокоюсь, пока не буду иметь удовольствие узнать об этом от тебя самой. Я выеду в город через неделю (во вторник) и хочу навестить тебя самое позднее в четверг; а пока я вынужден утешаться, как умею, и, право, ни один несчастный смертный не нуждался в утешении больше меня. Ты не хуже моего знаешь незлобивый и кроткий нрав некоей особы, с которой я состою в близком родстве; само собой разумеется, что мои каникулы (хотя они прошли лучше, чем я ожидал) не настолько изобиловали радостями, чтобы мне захотелось остаться хоть на день дольше, чем нужно. Однако, несмотря на здешнюю скуку и некоторые неприятности, происходящие в некоем семействе менее чем в ста милях от Саутвелла, мне удавалось соблюдать мир вплоть до сего дня, когда я весьма неосмотрительно сказал, что не в восторге от Саутвелла; но это было сказано мимоходом, без всякого неуважения к милому городу (скажу между нами: пусть бы он провалился сквозь землю, но только без моей красноречивой мамаши). Не успели эти злополучные слова, очевидно подсказанные мне моим злым гением, сорваться у меня с языка, как мне пришлось выслушать речь в ее старой манере, из тех, что я столь часто и столь патетически тебе описывал; это — нечто, не имеющее себе равных ни в древности, ни в наше время и не сравнимое даже с филиппиками против лорда Мелвилла. Слушая милую даму, можно было подумать, что я государственный изменник; в этом чистилище я пробыл целый час, но наконец, слава святому Петру, буря стихла, и я сел писать тебе, полный этих приятных впечатлений; боюсь только, что мое послание получится не слишком занимательным. Но, оставив шутки, я заверяю тебя честью, что никто не поносил меня так непристойно и неистово как эта женщина, которую я, кажется, обязан звать матерью, это существо, которое дало мне жизнь и которое я должен чтить и уважать, но, к сожалению, не могу любить. За один час она ошельмовала не только меня, но и мою семью со стороны отца в таких выражениях, какие едва ли решился бы употребить даже злейший враг; в выражениях, которые тебе было бы страшно слышать. И это моя мать, Августа; моя мать. Отныне я отрекаюсь от нее; я вынужден обращаться с ней уважительно, но не могу чтить, как должен был бы, родительницу, которая своим возмутительным поведением теряет право на сыновнюю любовь. Тебя, Августа, мне приходится считать самым родным человеком, тебе я должен поверять то, чего не могу сказать другим, и я уверен, что ты меня пожалеешь; но умоляю тебя хранить все это в тайне и не разглашать несчастные слабости этой женщины, которые я должен терпеливо сносить. Я не хотел бы, чтобы это стало известно, так как сейчас мне остается всего неделя. Пока ты можешь безопасно писать мне, потому что она не вскроет ни одного моего письма, даже от тебя. Прошу тебя поэтому ответить мне. (…) Прощай, любимая моя сестра.
Всегда твой Б а й ; о н».
Но и в 1804, когда в январе Байрон вновь вернулся в школу, его противостояние с богатыми учениками и с их высокомерием, продолжалось, и Джордж не собирался им уступать. И в марте он писал о том матери, отвечая на её письмо:
«Дорогая матушка,
Я получил ваше письмо и был очень рад узнать, что вы здоровы. Мне здесь очень хорошо, если говорить о товарищах; но с Дрюри и другими наставниками у меня вышли кое-какие неприятности. На-днях, выговаривая мне (вероятно, заслуженно) за мои проделки, он сказал следующее: «Учитывая ваш возраст и положение в школе, ваши друзья едва ли оставят вас здесь дольше, чем на лето. Но то, что вы вскоре покидаете Харроу, не причина, чтобы творить здесь бесчинства и безобразия». Вот что, — и еще многое другое — сказал доктор; и я из верных источников знаю, что д-р Дрюри, м-р Эванс и Мартин Дрюри назвали меня негодяем. Что Мартин Дрюри говорил это, я знаю, но относительно остальных готов усомниться. Может быть, это правда, а может и нет. Слава богу, они могут называть меня негодяем, но никогда не смогут сделать меня им. Пусть д-р Дрюри представит свидетеля — одного из мальчиков или кого угодно — и докажет, что я совершил бесчестный поступок; больше я ничего не требую. А сейчас меня клеймят без причины, и я презираю все злобные потуги его и его брата. Его брат Мартин, а не Генри Дрюри (этот, надо отдать ему справедливость, с прошлого года меня не трогал), постоянно напоминает мне о моих стесненных обстоятельствах — а для чего, не знаю; это делается, быть может, с хорошими намерениями, но в весьма неприятной форме. Не понимаю, почему меня этим укоряют. У меня не меньше денег, чем у других, я не хуже других одет и вообще выгляжу не хуже, а, пожалуй, лучше большинства моих школьных товарищей; если у меня нет состояния, это мое несчастье, а не вина. К тому же путь к богатству и славе передо мной открыт. Я могу пробить себе дорогу в мире, и я это сделаю или погибну. Многие начинали жизнь ни с чем, а кончали великими людьми. Неужели я, обладая достаточным, пусть и небольшим, состоянием, стану бездействовать? Нет, я пробью себе дорогу к Вершинам Славы, но только не бесчестьем. Таковы мои намерения, сударыня. Не знаю только, почему этот выскочка, сын пуговичника, попрекает меня положением, которое, все же куда выше его собственного. Но гораздо хуже то, что он назвал меня негодяем. Что касается первого, то я виню только м-ра Хэнсона (да еще не в меру услужливого друга, лорда Грея де Рутин, которого всегда буду считать своим заклятым врагом). Первое — пустяк, а второе я снести не могу. Я этого не заслужил и не дам оскорблять себя безнаказанно. М-р Мартин Дрюри, катаясь со своим сыном, замечает меня в отдалении, верхом на пони, которого я нанял, чтобы ехать на купанье, потому что пешком мне туда не дойти. Он окликает меня и говорит своему сыну, что я негодяй. Этот сын, очень недружелюбно ко мне настроенный, вернувшись домой, рассказывает эту историю своим приятелям, а может быть и приукрашивает ее. Все же основное в ней — правда, и вот как я теперь буду ославлен среди своих товарищей. Не бывать этому! Больше я не скажу ничего. Я надеюсь только, что вы примете это во внимание и летом возьмете меня отсюда; здесь меня осыпают оскорблениями те, от кого я их не заслужил.
Остаюсь любящий вас сын Байрон.»
Оставшись вдовой в двадцать семь лет, с мальчиком-калекой на руках, и разоренная мужем, миссис Байрон чувствовала себя очень несчастной. И всё рады сына, который не ценил и не любил её, как и его отец, да и относился к ней так же грубо и беспощадно. От чего ей было обидно, и обида пробуждала в ней злость и гнев, она теряла голову и все чаще разражалась криками. Иногда Джордж старался оправдать мать с грустью осознавая её положение. «Я от души сожалею, – говорил он сестре, – что мы с почтенной старушкой не можем ужиться мирно, как ягнята в стаде, думаю, что это моя вина». – он писал ей письма и радовался, получая взамен и от неё, и спеша ответит:
«Хотя я до сих пор неаккуратно отвечал на твои любящие и ласковые письма, дорогая Августа, я надеюсь, что ты не припишешь это недостатку чувств, а скорее свойственной мне застенчивости. Сейчас я постараюсь, как только сумею, отплатить тебе за твою доброту и надеюсь, что отныне ты будешь считать меня не только братом, но самым преданным и любящим твоим другом, а, если это когда-либо понадобится, — защитником. Помни, милая сестра, что ты у меня самый близкий человек на свете, как по крови, так и по привязанности. Если я чем-нибудь могу тебе служить, скажи только слово. Верь своему брату и знай, что он никогда не обманет твоего доверия. Когда увидишь моего кузена и будущего брата Джорджа Ли, передай ему, что я уже считаю его своим другом, потому что тот, кто любим моей милой сестрой, всегда будет так же дорог и мне. Я приехал сюда сегодня в 2 часа после утомительного путешествия; свою мать я застал здоровой. Она просит передать тебе сердечный привет; сейчас она отправилась в собрание, а я пользуюсь первым же случаем, чтобы написать тебе; надеюсь, что она не скоро вернется; если ей вздумается прочесть это послание, там есть строки, которые вдохновили бы ее на панегирик одному твоему приятелю, а это было бы неприятно мне, и, думаю, не слишком интересно для тебя. Если увидишь лорда Сидни Осборна, прошу поклониться ему от меня. Полагаю, что он почти забыл меня, ибо я не имел удовольствия видеть его уже более года. Передай также привет бедному старому Меррею и скажи, что мы что-нибудь сделаем для него — пока я жив, он не будет покинут на старости лет. Напиши мне поскорей, дорогая Августа. Не забывай любить меня. А пока остаюсь любящий тебя искренне и больше, чем можно выразить словами, брат и друг Байрон.
P. S.— Не забудь связать обещанный мне кошелек. Прощай, моя любимая сестра», – их связывала искренняя дружба и родственные узы.

Но летом, когда Джордж поселился у матери в Саутвелле, жизнь рядом с матерью стала для Байрона невозможной, он страдал и жаловался:
«Милая Августа, – писал он ей в августе 1804 года. – Пользуюсь сегодняшним отсутствием моей любезной матушки, чтобы снова сообщить тебе, вернее, просить тебя сообщить все новости. Сам я не могу написать ничего интересного, разве только повторить жалобы на свою мучительницу, чей дьявольский характер (прости, что я пятнаю письмо столь грубым словом) очевидно ухудшается с возрастом и временем. Чем больше я ее вижу, тем более усиливается моя неприязнь, причем я не умею скрыть ее настолько, чтобы она ничего не заметила; и это отнюдь не смиряет ее вспышек; напротив, вздымает ураган, который грозит все сокрушить, пока не стихает на краткий миг, утомясь собственной яростью, и не впадает в оцепенение, чтобы вскоре пробудиться с новым бешенством, ужасным для меня и удивительным для всех свидетелей. Затем она заявляет, что ясно видит мою к ней ненависть, что я в заговоре с ее злейшими врагами, а именно: с тобой, лордом Щарлайлем и м-ром Хэнсоном; так как я никогда не притворяюсь и не перечу ей, нам всем достаются всевозможные эпитеты, которые я не стану повторять, ибо их слишком много, а иные слишком грубы. В этом обществе, столь же полезном, сколь приятном, я провел уже две томительных недели и обречен провести еще две или три так же счастливо. Ни один чернокожий раб или военнопленный не ждал освобождения с большей радостью и большим нетерпением, чем я жажду вырваться из материнского плена и из этого проклятого места, истинного царства скуки, более сонного, чем берега Леты — хотя оно не дарит забвения; напротив, отвратительные сцены, которые передо мной разыгрываются, заставляют меня сожалеть о счастливых днях, оставшихся в прошлом, и жаждать их снова. Вот, Августа, какова моя счастливая жизнь и мои развлечения. Я с ненавистью гляжу на все окружающее, и, если мне придется остаться тут еще несколько месяцев, зависть, хандра и все дурные чувства превратят меня в настоящего мизантропа. Несмотря на это, верь, милая Августа, что я всегда твой и т. д. Байрон».

Байрон лежал и читал перед сном. Было уже довольно поздно, что все уже отдыхали и слуга в том числе, когда вдруг в спальню к нему заявились мать вместе с давно уволенной няней Мэй.
- Мама, зачем вы снова привели к нам эту женщину?
- Чтобы ты не бегал за кем попало и не влезал в долги.
- Мне она противна, матушка.
- А мне противно всё то, что ты вытворяешь. Отныне Мэй Грэй будет сопровождать тебя повсюду.
- Я буду радовать тебя, красивый ты мой… – улыбнулась няня Мэй и, присев на кровать, начала обнимать, целовать и ласкать Джорджа.   
- Нет… – Байрон хотел оттолкнуть её, но, словно парализованный её цепкими объятиями, был не в силах пошевелить даже рукой.
- Теперь ты в надёжных руках, – захохотала миссис Байрон. – Я вас оставляю, меня ждёт лорд Грэй, – и она исчезла, будто растворилась. Джордж остался наедине с Мэй Грэй, которая тут же залезла к нему в постель… Джордж застонал и проснулся, завернувшийся и запутавшийся в одеяле.

Будучи ещё студентом Байрон, выработал привычку морить себя голодом. Учился фехтованию и боксёрскому искусству. Джордж мечтал похудеть и эти занятия в комплексе с плаванием были ему кстати и на пользу. Усиленными упражнениями и диетой он потерял в весе 18 футов. Это была его собственная система борьбы с тучностью и с хромотой, ибо худому телу было легче переваливаться при наступлении на больную ногу.

  И так, в ожидании и в несчастии, прошло два года. Мэри Чаворт засватали за Джека Мастерса и скоро должна была состояться свадьба. Джордж Байрон решил увидеть её до свадьбы и поговорить. Он отправился в путь, надеясь, что судьба будет к нему благосклонна.
- Мэри… любовь моя Мэри – невеста Джека Мастерса!.. Почему?! За что я так наказан?! Чужие губы будут целовать её, чужие руки будут её ласкать… Как жить мне?! Боже, ведь всё могло быть иначе, если б она вышла за меня!.. А если она ему откажет – о, как прекрасно бы всё обернулось!.. Она должна об этом узнать – я поговорю… я напишу ей! – рассуждал Байрон в ожидании встречи с любимой. Он достал бумагу, сел на скамейку и, грызя ногти и волнуясь, принялся за письмо.  Закончив писать, сложил бумагу и спрятал в карман. – Нет, это её обидит.  Я дождусь и поговорю с ней – я должен увидеть её, взглянуть ей в глаза… Или она обрадует меня, или… – и вздохнул с болью, – я покину Англию. – Раздались шаги, и он с волнением поднялся ей навстречу: – Вот и она! Ах, как сердце рвётся из груди! Готов навстречу я лететь, но… онемело тело и ноги как чужие, – к нему вошла Мэри, весёлая и счастливая.
- Кузен!.. – радостно улыбнулась она. – Добрый день, Джордж!  Как я рада вам, вы повзрослели за эти два года. Ах, да, вам уже 17 лет!
- О, как она счастлива и довольна! Кажется, я здесь лишний… И ни к чему ей страдания мои.  Нет, не поймет она меня… – задумался он, прежде чем заговорить с ней. И улыбнулся: как бы ни было, он был ей рад и счастлив её видеть. – Здравствуй, Мэри… – потянулся он к ней. – Вот, пришел попрощаться…
- Попрощаться?.. Байрон, вы что, не придете на мою свадьбу? Я обижусь…
- Прости… Простите, Мэри, я… я не смогу… я уезжаю поступать в Кембридж… Меня ждут… – ему стоило немалых усилий сдержать себя и, обняв, не расцеловать её. Но, вместо этого, он посмотрел на неё и грустно вздохнул: – В следующий раз, когда мы увидимся, я полагаю, вы уже будете миссис Чаворт Мастерс?
- Надеюсь, – радостно ответила Мэри.
- Будьте счастливы! – бросил Джордж и поспешил уйти. – Ему хотелось рыдать и кричать на весь мир о своей боли.
- Бедный Байрон!.. – она впервые грустно улыбнулась ему вслед. – Неужели из-за меня он готов броситься в безбрежное море неизвестности? – и весело заключила. –  Надеюсь, стихия излечит его от иллюзий. Прощай, мой милый кузен, – продолжала она улыбаться ему вослед.
«Он руку выпустил ее и молча
Покинул зал, не попрощавшись с ней.
Они расстались, улыбаясь оба.
И медленно он вышел из ворот,
И вспрыгнул на коня, и ускакал,
И больше в старый дом не возвращался».
Саутвелл Байрону был не по душе и, если он кого-то любил и чтил здесь, по ком он мог бы скучать, то, конечно же, это был Ходжсон, которого Джордж считал не просто своим наставником, но и другом. В письмах к нему он так и писал, что тот был его «единственным разумным собеседником» и уважал его больше «чем всех этих дам, с которыми забавлялся». Но в вопросах религии он с ним расходился. Байрон отказался от причастия, потому что не верил, «чтобы хлеб и вино из рук земного священника помогла мне войти в царство небесное». В это же время он взялся писать стихи посвящая их разным событиям и людям, в том числе и возлюбленной им Мэри Энн Чаворт (МЭЧ). Зачитывался чужими стихами, в числе которых значились и Вордсворт, и Александр Поп, и Кольридж, и Томас Мур. Чтобы не страдать по Мэри, Джордж изображал из себя человека, знающего женщин и презирающего их, познакомился со многими молодыми девицами Саутвелла, писал стихи и ухаживал за ними. Завёл интимные отношения с некой златовласой Мэри, с Джулией (да и с другими) и гордился этим. Это были девушки из низкого круга. А все кутежи, как известно, требуют средств. Он приобрёл себе карету, на дверцах которой изобразил герб Байронов и девиз: «Верь Байрону!». Джон Пигот, брат Элизабет, удивлялся Байрону и его выходкам. Карету сопровождал слуга (мальчик-лакей), который вёл двух верховых лошадей. В карете с Байроном помещались Элизабет Пигот, камердинер Франк и две собаки Джорджа. Это Элизабет Пигот и внушила Джорджу новую цель – сделаться поэтом. Элизабет восхищалась стихами Байрона и это ободряло его и вдохновляло.
- Джордж, а не хочешь ли составить сборник и издать книгу своих стихотворений? – спросила Джорджа Элизабет Пигот.
- Думаешь, стихи мои того стоят? – посмотрел на неё Байрон, замечая, как гордо и радостно забилось в груди сердце.
-Уверена, Джордж!
- Хорошо, я подумаю, – и с этого дня Джордж начал всерьёз и усердно работать над книгой своих стихов. Он показывал стихи и брату Элизабет Джону Пигот. Элизабет предложила помощь переписать стихи и подготовить книгу к печати. А когда, согласовавшись с ними, книга была отдана в печать, Байрон поделился со своим приятелем, преподобным отцом Бэкером. Но Бэкер был шокирован некоторыми стихами и особенно стихотворением посвящённым Мэри. И Байрон, вместо похвалы, которую ожидал от священника, получил строгий ответ с просьбой сжечь все эти стихи. И Байрон послушно сжёг все книги. Остались только экземпляры подаренные Пигот и, на удивление, самому Бэкеру. А вскоре Байрон издал новый сборник. Книга стихов «Стихи на разные случаи жизни» вышла в январе 1807 года. А вскоре, в июне того же года, вышел и дополненный сборник стихов с заглавием «Часы досуга», подписанный «автор Джордж Гордон лорд Байрон, несовершеннолетний». Байрон очень надеялся, что книга сделает его знаменитым. Он с гордостью взирал на витрины книжных магазинов, видя на книгах своё имя и наслаждаясь своей славой.
Джордж мечтал отправиться в путешествие по миру. Но у Байрона не было средств не только на путешествие, о чём он задумывался уже давно, но даже для того, чтобы вернуться в Кембридж. Байрон влез в долги и, чтобы рассчитаться с кредиторами, чтобы заплатить долги, надо было обратиться к ростовщикам и взять деньги у них под проценты сто на сто. Но ему ещё не исполнилось двадцать лет и требовалась подпись совершеннолетнего родственника. Мать и так была зла на него, что даже в присутствии брата и сестры Пигот, накинулась на него с кочергой. Единственным человеком, кто мог бы выручить, оставалась Августа. Она дала ему свою подпись, и он занял несколько сот фунтов. Мать же, узнав, что у Байрона появились деньги, схватилась за сердце: «Этот мальчишка сведёт меня в могилу, я из-за него сойду с ума! – восклицала она в ужасе от поведения сына. – Где он достал сотни фунтов?» Байрон же поселился на квартире, которую миссис Байрон сняла для себя в Лондоне на улице Пиккадилли 16. Он завёл себе любовницу одевал её мальчишкой и возил с собой, выдавая за брата.

Когда Байрон вернулся в Кембридж, в его роскошные комнаты был заселён другой студент – Мэтьюс. Хотя все поговаривали о его высокомерии, с Байроном Мэтьюс был приветлив, и они подружились с первых же дней, а через него Джордж подружился и с другими студентами. Мэтьюс-эрудит был ещё и неплохим писателем, а к тому ещё и любитель всяких затей. А самое главное, он также как и Байрон любил бокс и плавание. Но плавал Мэтьюс высоко держа голову над водой, что Байрон подсмеивался над ним, мол тот когда-нибудь утонет, если не научится правильно держаться на воде во время плавания. Религию Мэтьюс не признавал и в отличии от Байрона, который никак не мог освободиться от чувства тревоги и сомнения, не верил ни в Бога, ни в чёрта. Другой же студент, с кем так же тесно сдружился Байрон был Хобхауз. Эрудированный не менее их, он был более сдержан. А ещё, в отличие от них, Хобхауз боксу и плаванию предпочитал охоту. Хобхауз был убеждённым либералом и разделял с Байроном его преклонение перед Наполеоном. В первый год учёбы в Кембридже Хобхауз презирал хромого лорда, который раздражал его и видом своим и поведением. Но, тем не менее, любитель поэзии Хобхауз увидел в «Часах досуга» нарождающийся талант. Байрон заслуживал уважения и дружбы, он был храбр и щедр, сострадал нищим и делился с ними, сам оставаясь без единого пенни. В 1806 году в Кембридже Джордж подружился с одноклассником из Харроу с Эдвардом Лонгом – это был честный и великодушный юноша, и такой же, как и Байрон, любитель плавания и чтения. Состязались в плавании, выезжали на прогулки верхом на лошадях, устраивали дружеские пирушки, пили содовую воду. Но, если Лонг был усидчив и благовоспитан, Джордж же отличался буйным нравом, играл в крикет, буянил, капризничал и дрался. К тому ж ещё Лонг прекрасно играл на флейте и виолончели. Джордж любил слушать его игру и вспоминать песенки Мэри Энн Чаворт. Они читали вслух стихи и обсуждали их. Приобрели томик Томаса Мура и читали по вечерам.  Это было романтично и навевало сладкую грусть, что дни те оставили приятный и нежный след на сердце Байрона.

- Лорд, дорогой мой Байрон, несомненно, вы прекрасны, но слишком много в вас божества, религиозности.  А религия, друг мой, это – дурман… Ха-ха-ха! Этот старик-бог вечно дрыхнет и ничего не видит, и не знает, что на земле творится. А черти-бесенята тем и пользуются – шкодят налево и направо, искушая и соблазняя, пленяя и отравляя сердца.  А богу хоть бы что!.. – учил Мэтьюс Байрона.
- Пожалуй, Мэтьюс, вы правы… – согласно закивал Байрон. – Думаю, что добродетель это чувство, а не принцип. Главным же атрибутом божества я считаю истину, а смерть – вечным сном, во всяком случае для тела.
- А вот и здравый смысл явился! Ну, дорогой Хобхауз, как вам Байрон? Как его «Часы досуга»? – Поприветствовал Мэтьюс вошедшего Хобхауза, привстал приветствуя и Джордж. (Хобхауз на пару лет был старше Джорджа.)
- Между прочим, наш дорогой фантазёр Мэтьюс, Байрон – поэт что надо! – ответил Хобхауз, здороваясь с ними за руку. – Честно признаться, вначале я его недолюбливал, но после этой его книги моё мнение изменилось. Да, лорд Байрон, я рад знакомству с вами, ибо увидел в вашей поэзии нарождающийся талант.
- Мне кажется, это громко сказано и с преувеличением, но приятно слышать, – улыбнулся Байрон.
- Это моё мнение, лорд, и я верю в ваш талант.
- А как ваше сочинение об утробах? – спросил Хобхауза Байрон.
- У каждого – своя забава! – рассмеялся Мэтьюс.
- Вам всё забава, Мэтьюс… – с осуждением глянул на него Хобхауз.
- Ах, мне же надо было… – спохватился вдруг Мэтьюс. – Я и забыл! Извините, друзья, мне пора… – он отклонился и поспешил уйти.
- А у вас какие планы, лорд Байрон?
- Диплом магистра я получил – что мне ещё делать?..  Я свободен… и мечтаю покинуть Англию.
- И куда же решили ехать?
- На Восток, в Персию, к тропикам… – и, кривя губы, развёл руки. – А, не всё ли равно… – улыбнулся Джордж.
- А что – это идея! – задумался Хобхауз. – Я обещаю сопровождать! И когда же?!
- Нужно опубликовать одну сатиру – она уже вполне закончена – и   можно ехать.  Правда, на пути ещё один вопрос – деньги… – и, поджав плечи, улыбнулся. – У кого бы их занять?
- Вам бы жениться на богатой наследнице, лорд Байрон, – рассмеялся Хобхауз.
- Это тоже идея, но… – вздохнул Джордж и задумался.
- Тогда до встречи, лорд Байрон, – протянул руку Хобхауз, прощаясь с ним.
- До скорой встречи, Хобхауз. Я вам непременно сообщу, – Джордж тепло пожал его руку и проводил до порога. – До отъезда увидимся ещё.

В этом же году, получив степень, Байрон покинул Кембридж. Теперь он был уже совершенно свободен, к тому времени и лорд Грэй освободил Ньюстед и Байрон поселился в нём. Байрон нашёл имение запушенным и заброшенным, территория обросла сорняками и кустарниками, да так сильно, что он с трудом нашёл посаженный им в первый свой приезд дуб. Затенённое сорняками деревце находилось на грани вымирания. Джордж освободил дуб из плена сорняков и вернул к жизни. С Ньюстедом было посложнее, замок требовал ремонта, что жить можно было только в одной комнате. Байрон взялся восстанавливать Ньюстед. Волкодав и медведь должны были охранять вход в аббатство. В Ньюстеде теперь он жил без матери, (которой писал, что пока не завершат ремонт, тут негде жить, настолько всё загажено) со слугами и со своими собаками. Наезжали друзья и не было конца забавам, не всегда скромным, но всегда одинаково шумным: "О, несчастье ничем не заниматься, кроме любви, наживания врагов и стихотворства!"
Прошло три года, как мисс Чаворт вышла замуж за господина Мастерса (в 1805 года) и осенью, в 1808 году, когда Байрон жил в Ньюстэде, кутилой и ненасытным искателем всевозможных наслаждений, он, встретившись с госпожой Мастерс на одном званом обеде, рассказывал о том Мэтьюсу:
"Хобхауз и ваш покорный слуга все еще здесь. Хобхауз охотится, я ничего не делаю; на-днях мы обедали у соседа-помещика и жалели о вашем отсутствия, ибо тамошний цветник трудно сравнить с нашим последним "праздником разума". Вы знаете, что смех есть отличительная черта разумного животного; так, по крайней мере, говорит д-р Смоллет. Я тоже это думаю, но, к несчастью, мое настроение не всегда идет об руку с моими взглядами. Да мне в тот день было и не до смеха: меня посадили рядом с женщиной, в которую я мальчиком был влюблен, как умеют влюбляться мальчики, и больше, чем полагается мужчине. Я заранее знал, что она там будет, и решил быть храбрым и беседовать с нею с полным sang froid; но вместо того - куда девалась моя храбрость и моя nonchalance! Я не то, что не смеялся, а прямо-таки рта не раскрывал, и моя дама держала себя почти так же нелепо, как я; благодаря этому, на нас обращали гораздо больше внимания, чем если бы мы выказывали друг другу спокойное равнодушие. Все это покажется вам очень нелепым; если б вы там были, вы бы нашли это еще более забавным. Какие мы глупые! Плачем из-за игрушки, а сами, как дети, не успокоимся до тех пор, пока не сломаем ее, хотя не можем, как дети, избавиться от неё, бросив в огонь".
А всё произошло из-за случайной встречи с супругом Мэри мистером Джеком Мастерсом, который и пригласил Байрона с Хобхаузом к себе на обед, и Байрон, конечно же, не смог отказать. Что он почувствует, вновь встретившись с Мэри? Ведь он уже давно не тот мальчишка, которого знала Мэри. Он вырос, возмужал, похудел, похорошел и, как считают многие, стал красавцем. Что почувствует Мэри? – это и было для него важнее всего. Да, разумеется, он согласен с ними пообедать. Он постарается вести себя как ни в чём ни бывало. Но, как только Джордж увидел Мэри, вся его храбрость улетучилась, он не знал куда себя деть и о чём говорить – будто потерял дар речи. Такой же растерянной была и сама Мэри, которая, украдкой бросая на Джорджа взгляды, замечала в нём уже не того хромого, толстого кузена, а возмужалого и стройного красавца. Зато муж Мэри Джек Мастерс болтал без умолку о своей охоте, как он с утра уже успел подстрелить лисицу, в тон ему раздавался лай собак с псарни. Байрон слушал и не слышал его, не зная куда себя деть.
- Я слышал, что вы, молодой человек, уже успели издать книги своих стихотворений, похвально, – и тут же рассмеялся. – Хотя, если честно, не люблю читать, – хохотал Мастерс. – За всю жизнь я прочёл лишь одну книгу – Робинзон Крузо, да и то не дочитал до конца.
Затем кормилица привела показать их дочурку, в которой Байрон с мучительной болью заметил в её личике строгие черты отца Мастерса и пронзительно обаятельные глаза любимой им Мэри, в которые он ещё недавно вглядывался часами, мечтая о любви и строя планы, которым так и не было суждено осуществиться. Байрон продолжал любить свою-чужую Мэри Энн Чаворт также, как и прежде, а может быть, ещё сильнее прежнего.
«Как грешник, изгнанный из рая,
На свой грядущий темный путь
Глядел, от страха замирая,
И жаждал прошлое вернуть,
Потом, бродя по многим странам,
Таить учился боль и страх,
Стремясь о прошлом, о желанном
Забыть в заботах и делах, —
Так я, отверженный судьбою,
Бегу от прелести твоей,
Чтоб не грустить перед тобою,
Не знать невозвратимых дней,
Чтобы, из края в край блуждая,
В груди своей убить змею.
Могу ль томиться возле рая
И не стремиться быть в раю!»

22 января 1809 года Байрон праздновал совершеннолетие, но, к сожалению, праздник был омрачён тяжёлой для Джорджа вестью: накануне он узнал, что во время кораблекрушения по пути в Лиссабон погиб его близкий друг по Харроу и Кембриджу Лонг. Потрясённый Байрон писал в дневниках: «Такова жизнь – Байроны обречены на несчастья. Значит, надо бросить вызов судьбе». Байрон принял решение отправиться в путешествие. Но – где взять деньги? Продавать Ньюстед – не хочется. Что делать? И всё же, когда в марте занял место в палате лордов, твёрдо решил: «Будь что будет, Ньюстед и я будем держаться или пропадём вместе». Лучшим выходом из ситуации была женитьба на богатой наследнице, к чему склонялась и миссис Байрон. О том Байрон писал и сестре Августе: «Я понимаю, что всё это кончится моей женитьбой на какой-нибудь золотой кукле или пулей в лоб; чем именно из двух – это неважно…».
Отец Эдварда Лонг попросил Байрона написать эпитафию на могилу сына, и Джордж согласился. Хобхауз видел, как усердно взялся Байрон за это и усмехался над его страданиями, каламбурил и смеялся над горем Байрона. Байрон не только написал эпитафию, но решил самолично поддержать убитого горем отца Эдварда Лонга.
          «О друг, любимый друг, навеки дорогой!
Как много тщетных слез мы лили над тобой,
Какими стонами тебе мы отвечали
На твой предсмертный вздох, исполненный
печали!
Когда бы слез поток смерть удержать сумел,
А стон наш – притупить всю ярость смертных
стрел,
Когда бы Красота тирана – смерть смягчила,
А юность – призрак злой от жертвы
отвратила, —
Ты, гордость всех друзей, ты жил бы до сих пор
И радовал собой страдающий мой взор!
О, если кроткий дух твой без земного страха
Еще витает здесь, вблизи немого праха, —
В моей душе прочтет такую скорбь твой взор,
Которую б не смог изобразить скульптор.
Не мрамор над твоей могилой роковою —
Живые статуи рыдают над тобою
И не притворная склоняется Печаль,
Нет, Горю самому погибшей жизни жаль.
Пусть плачет твой отец над угасаньем рода, —
Моя печаль сильней и тяжелей невзгода.
Не ты утешишь грусть родительских седин,
Но все же у отца остался младший сын,
А кто ж в моей душе тебя, мой друг, заменит,
Кто дружбой новою былую обесценит.
Со временем отец от слез осушит взгляд,
Утешится в твоей кончине младший брат,
Для всех былая скорбь покажется далекой,
Останется моя лишь дружба одинокой!»
Отец Лонга находился у себя в кабинете, разбитый горем и потерявший всякий интерес к жизни.
- Как же так, сынок, почему ты?.. Почему ты в могиле – а не я?.. Тебе ещё бы жить и жить, зачем так жизнь несправедлива? В чём смысл тогда, и есть ли этот смысл?.. Зачем мне жить – страдать и плакать, терзаясь хуже, че в аду?.. О... Господи, как тяжело… – открыв шкафчик секретера, он взял пистолет и, приставив к виску, нажал на курок. Раздался щелчок. Лонг проверил оружие – пистолет не был заряжён. В это время в кабинет к нему вошёл Байрон. Увидев такую картину, он подбежал к отцу Эдварда и выхватил из его рук оружие убийства.
- Зачем вы так?.. А кто будет ходит к Эдварду и разговаривать с ним?.. –они обнялись и мистер Лонг разрыдался на груди лорда. – Я уезжаю из Англии, – посмотрел Джордж на Лонга; глаза Байрона блестели от слёз, – и даже не знаю, когда вернусь обратно и вернусь ли…
 Но, пока же, мой дорогой читатель, предлагаю снова вернуться в Ньюстед, где Джордж Байрон отмечал своё совершеннолетие. Почтённый Даллас, явившийся поздравить Байрона с его совершеннолетием, был потрясён красноречием и вольными суждениями Джорджа о религии. Далласу же было поручено и найти издателя для сатиры Байрона – это было довольно трудно. А в марте лорд Байрон один отправился занять своё место в собрании палаты лордов, до парламента его сопровождал Даллас. У Байрона был титул лорда, но не было ни связей, ни состояния. Приняв присягу, Байрон сухо поклонился, небрежно сел на своё место и, всего через несколько секунд, встал и вышел к ожидавшего Джорджа Далласу. Удивлённому Далласу, что Байрон так скоро освободился, тот просто ответил: «… я не хочу иметь с ними никакого дела ни с какой стороны… – и улыбнулся. – Теперь могу отправиться путешествовать». Через две недели вышла и сатира Байрона. Уже ничто не держало Байрона и можно было отправляться в путь, если б не проблема денег.
Но вопрос решился сам по себе, в одно счастливое утро необходимую сумму для путешествия Байрону одолжил Скроп Дэвис – игрок и пьяница. Дэвис – соперник Байрона в плавании и нырянии, часто проводил время за игорным столом. К нему-то и обратились друзья Байрона. Однажды утром Дэвис проснулся и обнаружил возле кровати ночной горшок, набитый доверху тысячам фунтов, выигранными им ночью. Но Дэвис никак не мог вспомнить, где и как он их выиграл. И он с лёгкостью одолжил Байрону необходимую сумму. Мэтьюс предложил друзьям отметить это событие и пригласил их к себе на обед. Байрон был счастлив и от души веселился с друзьями. Это были хорошие и радостные дни. Все веселились и смеялись, слушая неподражаемое и неотразимое заикание весёлого и остроумного Дэвиса Скропа.

В мае 1809 года в Ньюстед в гости к Байрону приехали Хобхауз и Мэтьюс, который пригласил их к себе перед отъездом из Англии. В обнимку со служанками Байрона они веселились и пили вино из кубка, сделанного из человеческого черепа, передавая его друг другу. Череп этот нашёл садовник, копая землю. Видимо, это был череп похороненного здесь в древности служителя аббатства. По инициативе Джорджа Байрона он был переделан специалистами в чашу для вина и отполирован. Сбоку на кубке были вырезаны стихи во славу любви и кутежа. Байрон выступал в роли аббата, а Хобхауз с Мэтьюсом нарядились в одежды монахов.
- Упущеньем Пандоры на тысячи лет
Стал наш мир достояньем печалей и бед.
Нет надежды, — но что в ней? – целуйте стакан,
И нужна ли надежда! Тот счастлив, кто пьян!
Пьем за пламенный сок! Если лето прошло,
Нашу кровь молодит винограда тепло.
Мы умрем, — кто бессмертен? – но в мире ином
Да согреет нас Геба кипящим вином! –
- Браво, Джордж! – воскликнул Мэтьюс, а Байрон продолжал:
- Пускай твердят про трезвость болтуны, —
Пью за вино, за женщин, за веселье,
А проповедь послушаем с похмелья.
- Хорошенькие у вас служанки, лорд Байрон, – довольно и радостно смеялся Хобхауз. – Ах!.. Не знаю, как выразить вам свою благодарность.
- Красотка и мне доставила огромное удовольствие… – чувственно обняв свою подругу благодарил Джорджа и Мэтьюс, смеясь и целуя милую красавицу-служанку.
- Ах, друзья мои, об этом не стоит и говорить. Что они хорошенькие – верно, я лично сам их нанимал из окрестных деревень.  Джордж шлёпнул одну из них по попке и расхохотался, отпуская девок. – Ладно, голубушки, поразвлеклись – пора за дело.
- А я был бы не против ещё немного поразвлечься с ними, – облизнулся Хобхауз, с улыбкой провожая их.
- Честное слово, Хобхауз, вы правы. Я тоже часок-другой ещё повалялся бы с ними, – томно вздохнул Мэтьюс.
- Ну ничего, друзья мои, ещё не вечер. Давайте выпьем за дружбу, – с улыбкой глянул на друзей Байрон, провозглашая тост.
- И за любовь! – поддержал Мэтьюс.
- Да, за дружбу и любовь! – добавил Хобхауз.
- За дружбу… – заключил Джордж, с серьёзным выражением лица, – за дружбу, которая не покупается и не продаётся – за настоящую дружбу.
- Эх, друзья, завидую я вам, через день другой вы отправляетесь на Гибралтар, а там – Мальта, Восток, – тоскливо вздохнул Мэтьюс, опустошая кубок, переходящий из рук в руки. – Э-эх!..
- Но мы пока ещё в Англии и Ньюстед ваш, друзья мои, – обнял друзей Байрон.
- Я слышал, что здесь якобы разгуливают привидения?.. – оглянулся Хобхауз.
- Да, это так! И мы сейчас устроим на них охоту! – весело откликнулся Джордж ему в ответ.
- Твой волкодав страшнее привидений, – рассмеялся Мэтьюс.
- Мой волкодав – страж и верный друг. Не верите? Спросите о том у моего медведя. Ну, за мной!.. – повёл он их к своему медведу.
Так и проводили они свои дни в Ньюстеде: читали и спорили, гуляли и катались, а вечером, обнимая служанок, пили вино.
- Я сделался таким важным лицом, что против меня готовится жестокое нападение в ближайшем номере «Эдинбургского обозрения». Вам известно, что система этих Эдинбургских господ состоит в нападении на всех. Они не хвалят никого, и ни публика, ни автор не могут ожидать их похвал. Но быть цитированным ими всё-таки уже составляет нечто, ибо они, по их собственным заявлениям, разбирают только те сочинения, которые достойны общего внимания.

А в то же время все были потрясены сатирическим произведением Байрона «Английские барды…»
- Да кто такой этот Байрон?! – в гневе восклицал Том, потрясая новым изданием. – Ах, что за негодяй!  Не-ет, я это дело так не оставлю! Ну что за выскочка – задета не только моя честь… Он за всё ответит – я обещаю!
- В чём дело, Том?  Что так задело вас? Вы и впрямь всколыхнулись как вулкан. За что вы так возненавидели его, что сыплете на него столько проклятий? – улыбнулся Ходжсон.
-  Я его не только прокляну – я проучу его самым жестоким образом! Пусть узнает, кто такой Томас Мур – будет знать, в чей огород камни кидать. Надеюсь, вам знакома его сатира «Английские барды…» – нет?.. Вот послушайте: «Пусть стонет Мур, а Мура сонный лепет…»  –   какая наглость!  А кичится как: «Пускай сидят с нахмуренными лбами соперники-поэты. Я бы мог теперь свалить из них любого с ног!»  – засмеялся он с сарказмом. –  Но это ещё мы посмотрим, кто кого! – Том тут же сел за стол и взялся за письмо.
- А, вот оно что… – задумался Ходжсон. Том же, тем временем, написав и вложив листок в конверт, протянул его Ходжсону.
- Вот, раз вы его знаете, то при встрече передадите это ему.
- Что это? – посмотрел Ходжсон на Тома, пряча конверт в карман.
- Письмо с вызовом – я вызываю его на дуэль! Посмотрим, какой он герой на деле.
- Но, дорогой Том, обязан вас предупредить, этот лорд Байрон не плохо дерется и стрелок отменный.
- И я, дорогой Ходжсон, не подарок, – ухмыльнулся Том, обняв Ходжсона за плечо. – Обидно, Ходжсон, Вордсворт поддерживал его, и вот чем он оплатил ему – сатирой… Нет, он несправедлив! Кольридж, Вордсворт – ему бы учиться у них, а он… – и, вздохнув, добавил. – Несправедливо…

А Байрон тем временем готовился уже к отъезду, прощаясь с Ньюстэдским аббатством. В раздумьях, он тоскливо прощался со своими владениями.
- Байроны обречены на несчастье. Я проиграл, но не сдался и бросаю вызов судьбе. Я ухожу, чтобы вернуться, чтобы… – продолжая рассуждать, Джордж горько усмехнулся. – Нас – миллиарды, и я – пылинка в мире.  Что смерть моя?  Никто и не заметит, если мне не суждено вернуться… – он, задумавшись, уставился в даль. – Смерть не страшна – обычное явление, страшнее одиночества нет в мире ничего. Любовь, что ни говори, прекрасна, и жить любя – чудесно в этом мире, но только не от тоски любовной умирать. Любви огонь нам душу обжигает и, если ты один, от ран её больнее умирать…
        Каин… Бедный Каин… отныне ты будешь вознесён мною, а не судим.
Представляю, как тяжко было ему узнать, что он невольно убил брата.  Да,
несчастная судьба… О Всемогущий, за что Ты к нам жесток так неимоверно?
В чём Каина вина, что так жестоко с ним Ты обошёлся?..  – и, стиснув зубы, сжал пальцы в кулак. – Мои страдания за что – я в чём провинился?  Н-нет, я сразу не сдамся – я не убью себя, а брошу вызов злой судьбе! Я докажу, что значит человек – я имя Байрон вознесу! Умру в борьбе я, презирая смерть! – постучав, в комнату вошёл Флетчер, слуга, согласившийся сопровождать лорда в путешествии, и передал ему письмо.
- Вот, ваше благородие, письмо…
- Ах, письмо… – Байрон машинально взял у него письмо и убрал на стол, даже не взглянув, пребывая все ещё в своих думах.
- Приходил Ходжсон и велел вам передать, вот… – жалостно посмотрел Флетчер на хозяина, не зная, остаться ему или уйти.
- Да, да, Флетчер, идём, Хобхауз, наверное, заждался… – тоскливо вздохнул Байрон, бросая на родные места прощальный взгляд:
«Бесплодные места, где был я сердцем молод,
Эннслейские холмы!
Бушуя, вас одел косматой тенью холод
Бунтующей зимы!

Нет прежних светлых мест, где сердце так любило
Часами отдыхать,
Вам небом для меня в улыбке Мэри милой
Уже не заблистать».

«Дорогая матушка, - писал Джордж матери перед отъездом. – Я отплываю через несколько дней \ вероятно, раньше, чем до вас дойдет это письмо. Флетчер так просился ехать со мной, что я его беру. Если он будет дурно вести себя за границей, я отправлю его назад. При мне находится слуга-немец (который ездил с м-ром Вильбремом в Персию и был мне особо рекомендован д-ром Батлером из Харроу), а также Роберт и Вильям — вот и вся моя свита. Я везу много писем; вы будете получать вести из всех портов, где мы будем останавливаться, но вы не должны тревожиться, если письма не дойдут. На континенте дела хороши, что и говорить: в Париже восстание, австрийцы бьют Бонапарта, тирольцы тоже поднялись. Скоро в Ньюстед пришлют мой портрет маслом. Хотел бы, чтобы обе мисс Пигот нашли себе лучшее занятие, чем возить мои миниатюры в Ноттингем для снятия копий. Раз уж они это сделали, можете попросить их скопировать и другие, которые нравятся больше моих. Что касается денежных дел, то я без гроша — во всяком случае до тех пор, пока не будет продан Рочдэйл, а если из этого будет мало проку, я поступлю на австрийскую или русскую службу, а может быть на турецкую, если мне там понравится. Передо мною весь мир, и я покидаю Англию без сожалений и не желал бы даже ничего повидать на прощание, кроме вас и вашего нынешнего жилища.
Всегда искренне ваш лорд Ноэль Байрон.
P. S. — Прошу вас сообщить м-ру Раштону, что сын его здоров и благополучен, а также и Меррей — более чем когда-либо. Он возвратится примерно через месяц. К тому немногому, о чем я сожалею при отъезде, я должен добавить еще одно: разлуку с Мерреем — в его возрасте он может и не дождаться моего возвращения. Роберта я беру с собой; он мне нравится, потому что он вроде меня — такой же одинокий пес».

И уже 16 июля 1809 года писал Ходжсону из Лиссабона:
«Мне здесь очень нравится — я люблю апельсины и беседую с монахами на плохой латыни, которую они понимают, потому что сами говорят так же — появляюсь в обществе (имея при себе пистолеты), одним махом переплываю Тахо, езжу на осле или на муле, ругаюсь по-португальски, получил расстройство желудка и искусан москитами. Ну что же из того? Коли путешествуешь ради удовольствия, нечего ждать удобств».

Когда плыли из Гибралтара на Мальту Хобхауз подружился почти со всеми находящимися на корабле. После обеда все пассажиры и некоторые матросы ещё долгое время оставались за столом, слушая бесчисленные анекдоты Хобхауза и веселясь вместе с ним. Байрон скромно улыбался, замечая, что почти все эти анекдоты он уже слышал из уст интересно заикающегося Дэвиса Скропа. И потому Джордж всегда выходил из-за стола раньше всех, да и ел он гораздо меньше всех. Уединившись, он садился на палубе и, повернувшись лицом к морю, смотрел в даль и мечтал о своём. Люди же, принимая его стремление к одиночеству за презрение, осуждали Байрона. О, если б они могли знать, как он страдал в душе своей, как изнывало сердце в груди, тоскуя по любимой Мэри, как сильно скучал Байрон по своему Ньюстеду и по просторам Эннсли, где провёл он самые счастливые дни своей жизни, и корил себя, что уехал не поспрошавшись с единственной сестрой и близком другом своим – Августой. И вот тут-то, в раздумьях этих, и зародилась в нём идея написать поэму о своём путешествии, но будто бы о странствиях постороннего лица. «Это будет… Чайльд Бурун – разочарованный и отчаявшийся Байрон», – грустно улыбался Джордж, рассуждая над своей идеей. «Паломничество Чайльда…» – и тут его мысли прервали одиночные выстрелы. Байрон поспешил на шум стрельбы – это развлекались пассажиры стрельбой из пистолета по пустым бутылкам. Байрон тоже решил поучаствовать и его выстрел оказался самым удачным. Джорджа приветствовали аплодисментами – он был счастлив. На очереди за Мальтой была Албания – дикая, неизвестная страна, где мужчины носили кроткие юбки, и напоминали ему Шотландию. Да и сами албанцы не все поклонялись исламу, некоторые из них склонялись к христианству. Но религия мало влияла на их поведение – нрав у них был один. Здесь-то, слушая призывы муэдзинов к молитве, громко, восклицающие на всю вселенную: «Нет божества кроме Бога…» – Байрон и начинал писать своё «Паломничество».
«Здесь женского не слышно разговора, —
В гаремах дамы скрыты. Здесь жена,
Как жертва неусыпного надзора,
Душой и телом мужу предана.
Она в плену, но ей не снится воля;
Она любовь и власть супруга чтит;
Детей взрощать ее святая доля.
Они всегда при ней. Их нежно холя,
В душе порочных дум турчанка не таит».
Из Албании они решили морем отправиться в Грецию, на турецком военном судне. Погода с утра была хорошая и ничто не предвещало шторма. Дул слабый ветерок, мирно покачивая корабль на морской волне. Устроившись на палубе, Байрон взирал как корабль рассекает волну и рассуждал над «Паломничеством»:
- Средь этих мест встречается не мало
Таинственных крестов, — их целый ряд;
Но те кресты не вера воздвигала:
Они лишь об убийствах говорят.
Обычай здесь на месте преступленья,
Там, где звучал последний жертвы стон,
Дощатый ставит крест; не исключенья
Убийства там, где, потеряв значенье,
                Не в силах граждан жизнь оберегать закон…» — увлечённый поэмой он и не заметил, что бушует шторм и все забегались. В реальность его вернули стенания Флетчера. Ураган крепчал и усиливался, пугая не только пассажиров, но даже матросов и самого капитана корабля. Все кричали и безумно взывали о помощи. Хобхауз уже пребывал среди матросов и как мог старался им помочь. Флетчер пребывал в отчаянии и безумно взывал к своей молодой жене Салли, сетуя, что они более никогда не встретятся, что вместо горячих объятий жены, он найдёт пристанище на холодном морском дне, что её Уильям так и погибнет, не насладившись вдоволь прелестями своей горячо любимой Салли. Байрон всячески питался его успокоить, уверял, что с ними всё будет хорошо, что никто не погибнет. Уверял, что, когда они будут в Греции, Флетчера будут ласкать и любить самые прекрасные гречанки, что он обязательно устроит для него праздник. Но Флетчер был напуган настолько, что все слова тут были напрасны – им овладело отчаяние и все увещевания были бессмысленны. На все слова Байрона у Флетчера был один ответ: «Лорд… лорд, зачем вы взяли меня с собой?.. Зачем я согласился?.. Бедная моя Салли, мы ж только поженились… – рыдал слуга его и причитал. – Ах, всё напрасно!.. Все мы останемся здесь в сырой могиле…». В отчаянии находился и сам капитан корабля, он в слезах бросился к трюму и кричал, чтобы все молились Богу и взывали о помощи. Паруса, несмотря на все попытки и старания команды корабля, были разорваны в клочья. Управлять судном стало невозможно. Поняв о тщетности всего, Байрон завернулся в албанский плащ из козьих шкур и улёгся спасть прямо на палубе. Когда Джордж проснулся, буря уже утихла и корабль причалил к берегу, где их всех тепло и радушно встретили сулиоты. Они приютили всех, напоили, накормили и обогрели, и устроили в их честь пляски вокруг костра. Байрон подружился с ними и с их вождём.
- С утра до ночи, с ночи до рассвета
Здесь льется песнь; цветами убрана
Толпа, любовью к пиршествам согрета,
Веселью и забавам предана.
Зов мудрости считают там напастью,
Где нет конца разгулу и пирам,
Где истинная вера в споре с властью;
Молитва здесь всегда в союзе с страстью
И к небу лишь летит монахов фимиам. – писал Байрон в своём «Паломничестве».
Дальше до Греции решили отправиться по суше. В открытом экипаже вместе с Байроном находился и Хобхауз, слуги сопровождали их верхом на лошадях. Стояла ясная, хорошая погода. Уже несколько часов они находились в пути, когда экипаж продвигался возле спокойного и прозрачного на вид озера. С обратной стороны озеро окаймляли горы, за которыми виднелись другие снежные вершины, что цеплялись за пушистые облака. От красоты захватывало дух. Навстречу им попался встречный экипаж. Байрон приказал остановиться – остановился и встречный экипаж. Пассажиры обоих экипажей вышли пообщаться. Из встречного экипажа вышла знатная дама, другая же дама крепко спала – они были англичанки. Стали общаться.
- А ваша подруга не обидится, что не разбудили? – вежливо улыбнулся Хобхауз, обращаясь к даме. – Такие тут красоты.
- Что?.. Красоты?.. – осмотрелась знатная дама и небрежно ухмыльнулась.
- Да, чудесный край и прекрасный вид, – посмотрел на неё Байрон.
- Да что тут чудесного? – скривила дама губы. – Сельский вид…
- Что-о?.. – возмутился Байрон. – Сельский вид?.. Скалы, сосны, водопады, ледники, вершины, покрытые вечным снегом, наполовину тонущие в облаках – и это «сельский вид» ?.. – он снова, уже иначе, оценил даму, изучая с головы до ног. – Да, нечего сказать…
- Ну, не знаю, может кому-то это и интересно… – прикрыла она зевок ладонью. Байрон развернулся и, не сказав больше ни слова, сел в свой экипаж. Теперь путь их шёл через горы. Сулиоты пели песни, Байрон попросил переводить и, при возможности, перелагал их в стихи:
- Оставь меня! Не узнавай,
Какая скорбь мне душу точит;
Нет, с сердца маски не срывай, —
Под нею целый ад клокочет!
Байрон и Хобхауз тоже пересели на лошади. И вдруг лошадь под Байроном отступилась, Джордж упал с лошади и поранил палец. Часть багажа отцепилась м упала в расщелину. Там росло большое дерево и багаж зацепился об ветви дерева. Байрон попросил слуг достать багаж, на помощь пришли сулиоты и, с трудом, да с руганью и с проклятиями, достали багаж. Сулиоты снова погрузили багаж на лошадь и закрепили. Байрон же пересел на мула и снова продолжили путь. Через несколько часов дорога поменялась на крутой и скользкий путь. Проводник впереди скользил и несколько раз падал. Хобхаузу и Байрону было весело, а когда упали и они, стало ещё веселее, Хобхауз с Байроном хохотали от души, заражая своим смехом и остальных. Окружающие их горы были великолепны и это радовало их. На высоком и крутом утёсе напротив сидел пастух и играл на свирели. А вскоре открылся вид на множество альпийских вершин и на часть большого озера. До них стали доноситься звуки коровьих колокольчиков, а затем появились и стада коров. В одной руке пастухи держали посох, а в другой – саблю или мушкет. Сгущались сумерки, сверкнула молния и сразу же сделалось темно, будто наступила ночь. Раздались раскаты грома и лошадь под Байроном вздрагивала и останавливалась при каждом ударе грома. Пошёл град. Вдобавок к этому усилился шум водопадов и сходящих лавин. Проводник остановился возле дома пастора, располагавшего на утёсе напротив водопада, и объявил им, что на ночлег они будут располагаться в доме пастора. Пастор Генри Уайт оказался англичанином, проживающим в этих местах более двадцати лет и очень даже образованным человеком. После ужина Байрон с интересом повёл с ним беседу на религиозную тему.
- Я с малых лет изучал Библию, но так и не понял, что или кто есть Бог, – посмотрел на него Байрон. – Вот, скажите мне, где обиталище Бога – на земле или на небесах? Астрологи говорят, что небеса бесконечны, а планет – необъятное количество, но, если люди живут и там, то, получается, что человечество может исчисляться не миллиардами, а триллионами.
- Да, молодой человек, всё может быть, но, увы, я не могу это утверждать или отрицать. А насчёт обиталища Бога – это сердце человека, и, если нет Бога в сердце, то искать Его во Вселенной всей бесполезно. Душа наша и есть частица Бога и носитель Его Милосердия. И вот ещё что я скажу вам, – задумался Генри, – Бог человеку необходим более, нежели сам человек Богу.
- Стало быть, Бог – это абстрактное понятие?
- Нет, Бог – это понятие Вселенского масштаба, что нашему разуму не дано осознать в полной мере.
- Значит, Бог и для вас такая же тайна?
- Как и душа наша. Вера помогает нам жить и оставаться собой – человеком.
- Насчёт веры согласен, но к чему тогда эти многочисленные религии и их разветвления? Вы же не скажете, что у каждой религии свой Бог?
- Нет, разумеется, – улыбнулся пастор. – Главное – вера. Когда человек верует, ему и живётся легче.
- И контролировать каждого, тем более, если человечество неисчислимо, никакому Богу не под силу и не надо… – думал Байрон, а вслух высказал другое. – Спасибо вам, вы мне очень помогли.
Утром Байрон проснулся раньше всех и отправился на прогулку. После вечерней грозы тучи рассеялись и на небо взошло солнце. Он отправился на шум водопада и остановился недалеко от него, любуясь радугой, что образовывали лучи солнца, преломляясь в брызгах водопада. Байрон продолжил гулять вдоль речки, искренне, по-мальчишески радуясь, как вместе с ним перемещается и радуга, сверкая пурпуром и золотом. Через каждые пять минут с грохотом сходили лавины – это тоже его радовало. Увлечённый видами, Байрон и не заметил, как к нему присоединился Хобхауз.
- Не спится тебе, Джордж… – засмеялся Хобхауз и вздрогнул от грохота сошедшей вниз лавины.
- Да, еле рассвета дождался – даже во сне эти горы снились: красота!
- Красота и страх – всё вперемешку.
- Точно! – улыбнулся Байрон. – По мне, прекрасно всё – как радуга, так и лавины.
За ночь горы побелели от снега, и они направились в ту сторону.
- Снег и тепло – чудеса! – ребёнком радовался Байрон чудесам природы.
- Будто сам Бог ночью снежками нас забросал… – засмеялся Хобхауз.
- Нет, дорогой Джон, это Бог забрасывает снежками Дьявола, чтобы тот немного поостыл, – улыбнулся Джордж, ему было весело и радостно. – Смотри, как из долины поднимаются тучи, словно пеной наполняя ущелье.
- Ну что, мистер Байрон, идём до лошадей?
- Да, мистер Хобхауз, идём.
Хобхауз пошёл впереди, Байрон слепил снежок и, продолжая улыбаться, кинул в Хобхауза. Хобхауз вздрогнул и обернулся.
- Я не Дьявол, лорд, а вы – не Бог, – улыбнулся Хобхауз.
- Ну, тогда… наверное, я Дьявол, – расхохотался Байрон. И всю дорогу, пока шли до лошадей, они продолжали шутить и смеяться. Позавтракав и поблагодарив пастора, они продолжили свой путь в сторону Греции. Впереди им попалось болото. Хобхауз, вслед за проводником, успешно перебрался на другую сторону. Байрон последовал чуть правее и лошадь по самую шею погрузилась в болотную жижу. И лошадь Байрона, с помощью слуг и проводника, с трудом преодолела болото. Хоть и перепачканные, но невредимые, все перешли на ту сторону и продолжили путь дальше. (Байрон вспомнил, как в детстве он чуть было не утонул в болотной жиже.) После болота они снова попали на ужасно-крутую дорогу в горы. А вскоре перед ними открылся бесподобно-чудесный вид на водопад высотой в двести футов. Байрон был восхищён, и с радостно-сияющим лицом обернулся к Хобхаузу.
- Вот здесь мы пообедаем и отдохнём!
- Да, мистер Байрон, лошади устали больше нас – и места лучше не найти, – согласился Джон.
К вечеру они дошли до большой деревни, где их встретили с песнями и с весельем. Деревня утопала в зелени, а чуть далее виднелось небольшое озеро. Народ веселился – пел и танцевал, вместе со всеми веселились слуги и проводники; как никогда довольным был и Флетчер, вальсируя с прекрасной крестьянкой. Байрон с Хобхаузом сели на возвышении, любуясь, как веселятся народ и слуги. Кто-то танцевал, не выпуская изо рта трубку и дымя, но танцевал он радостно и умело, на зависть всем остальным. Кто-то танцевал парами, а кто и по четверо.
- Смотри, Джордж, какие все они счастливые, – улыбался, довольный Хобхауз.
- Да, играют и вальсируют они отлично, – задумался Байрон.
- Здесь одни крестьяне, а танцуют много лучше, чем в Англии.
- Англичане не умеют вальсировать, никогда не умели и никогда не научатся.
- Простите, лорд, – вскочил Хобхауз, – но я не в силах удержаться. – Хобхауз присоединился к танцующим и составил пару красивой молодой крестьянке. Другая красивая и молодая крестьянка подбежала к Байрону и с весёлой улыбкой протянула ему цветочек, приглашая на танец. Байрон взял цветок и, укрепив его в вырезе груди красавицы, поцеловал ей ручку и с улыбкой посмотрел ей в глаза.
- Благодарю, мадам, но я никогда не танцую, – Байрон встал и, слегка прихрамывая, направился в сторону озера. Через некоторое время его догнал Хобхауз с теми двумя красавицами. Они вчетвером прогуливались вдоль берега озера, и девушки развлекали их местными песнями. Впереди показалась аллея огромных деревьев, и они направились в ту сторону. Сгущались сумерки. Снизу, со стороны деревни, доносились песни и ритмы танца.
«С утра до ночи, с ночи до рассвета
Здесь льется песнь; цветами убрана
Толпа, любовью к пиршествам согрета,
Веселью и забавам предана.
Зов мудрости считают там напастью,
Где нет конца разгулу и пирам,
Где истинная вера в споре с властью;
Молитва здесь всегда в союзе с страстью
                И к небу лишь летит монахов фимиам», – радовался Байрон «Паломничеству».
И вот, наконец-то они спустились в равнину и оказались в небольшом городке Миссолунги на берегу лагуны – это уже была Греция. Байрон почувствовал с каким трепетом застучало в груди сердце. Историю и литературу Греции Джордж изучал ещё с детства, и с тех пор он был влюблён и в народ, и в историю Греции. И потому эта встреча для него была так же волнительна, как и первое свидание с возлюбленной. А по мере приближения к Афинам волнение его множилось кратно. И вот, после долгой и утомительной прогулки верхом, сквозь оливковые рощи, проводник оповестил их радостным криком:
- Господин, господин, деревня!.. – это были Афины, небольшой в то время городок Греции, занятый турками. В какой бы кафе они ни заходили, повсюду были одни турки. Они сидели на корточках, не спеша потягивали кофе и курили наргиле. Байрон и Хобхауз преподнесли оттоманскому правителю чай и сахар. Он принял их хорошо, угостил пловом, а после чая повёл их осматривать развалины некогда знаменитого, а ныне заброшенного храма.
«Без горя на тебя глядеть нет мочи,
О, Греция! Прах милый схож с тобой!
Чьи горьких слез не проливают очи,
Глядя на искаженный образ твой?
Будь проклят час, когда для разграбленья
Твоих святынь явился Альбион,
Когда он разгромил твои владенья,
И плачущих богов без сожаленья
На север мертвенный унес с собою он».
- Это очень величественно, – делился Хобхауз своими впечатлениями, посматривая на реакцию Байрона.
- Напоминает резиденцию лорда-мэра Лондона, – сухо ответил ему Джордж. Он был потрясён былым величием этих мест и теперешним состоянием. Эти развалины напоминали ему Ньюстед.
- Ах, милорд, – восклицал, сопровождавший их Флетчер, – какие прекрасные камины вышли бы из всего этого мрамора!
«Хоть не бывал поэт тебе послушен,
На зов певца, Минерва, дай ответ!
Здесь храм твой возвышался; он разрушен
Пожарами, войной и гнетом лет,
Тебя повергших в прах; но хуже брани,
Пожаров и веков рука людей,
Которые не чтут воспоминаний,
Которым дела нет до тех преданий,
Что обессмертили дела минувших дней.
Афины, где эпохи величавой
Герои и вожди? — их больше нет.
Они, покрыв себя бессмертной славой,
Прошли как сон; погиб их даже след.
Деянья их мы изучали в школе,
Твердя о них уроки целый день;
Былых времен следов не видно боле;
Над башнями, что годы побороли,
Величья прошлого витает только тень».
Влюблённый в Грецию с малых лет, Байрон был счастлив пребывать на этой земле, но, при всей симпатии к грекам, он поддерживал дружеские отношения с турками. Байрон и Хобхауз сняли комнаты в домах по соседству. Дом, где поселился Байрон, принадлежал вдове английского вице-консула госпоже Теодоре Макри. Крытый балкон её усадьбы выходил во двор, где целыми днями играли и веселились три молоденькие афинянки. Старшей из них Терезе исполнялось всего пятнадцать лет, она находилась в том возрасте, когда девушка начинает цвести и взрослеть, словно поспевающий и готовый распуститься во всей красе бутон розы. Именно в неё и должен был влюбиться герой «Паломничества» Чайльд Гарольд.
«Богатств мне не надо. Что деньги дарят
Бессильному, то заберет мой булат.
Не мало красавиц умчу за собой;
На плечи их косы спадают волной».
Вечером они вместе возвращались с верховой прогулки, когда навстречу им попался старик афинянин. Увидев их, старик остановился и, протянув руку, попросил милостыню. Байрон задержал бег лошади и подал старику шиллинг. Старик посмотрел на шиллинг, засияв от счастья и, поблагодарив, весело продолжил свой путь.
- Господи, как он обрадовался! – улыбнулся Байрон, довольно глядя вслед старику.
- Ах, мистер Байрон, эта ваша доброта когда-нибудь разорит вас, – укорил Джорджа Хобхауз.
- Зато, надеюсь, мои милостыни послужат спасением души моей, – весело ответил Байрон.
- Да-да, друг мой, двери рая будут открыты перед вами, – улыбнулся Джон. – Но, не забудьте в это время и за меня замолвить словечко, – засмеялся Хобхауз.
- Да, разумеется, если греховные радости не перевесят чашу весов, – рассмеялся Джордж.
- Насколько знаю, этими радостями вы и другим доставляли радость вдвойне, – весело посмотрел на друга Джон Хобхауз.
- Запомните, друг мой, – серьёзно глянул на Джона Байрон, – я никогда не давал любовнице столько, сколько мне случалось давать честному бедняку. – Джордж задумался и добавил. – Впрочем, неважно. – Он пришпорил лошадь и ускакал вперёд.

Байрон изучал Афины, прогуливаясь то с турками, то с Хобхаузом, а когда и на пару с Флетчером. И однажды он увидел, как юноши-турки издевались над молодым греком, заставляя его отдать им всё, что есть у него с собой. Байрон возмутился и без раздумий встав на защиту грека, избил и прогнал турок, как бы Флетчер не просил хозяина не вмешиваться.
- Ты же грек, взрослый и крепкий мужчина, – возмущался лорд. – Как можно позволять так унижать себя?
- Что я могу сделать? – отвёл грек свои глаза, всё ещё дрожа от страху.
- Раб!.. – вскричал Байрон. – Ты не достоин носить имя грека! Что ты можешь сделать? Отомстить за себя! Я б лучше смерть принял в схватке, чем позволить так себя унижать!
- Что мы можем… они же тут теперь хозяева…
- Да, хозяева, потому что вы позволили им это!
Вернувшись домой, Джордж заполнил «Паломничество» призывами к восстанию:
«Сыны рабов! Не знаете вы, что ли,
Что пленные оковы сами рвут,
Когда их вдохновляет голос воли?
Ни Франция, ни Русь вас не спасут.
Пусть будет смят ваш враг, а все лучами
Свобода не порадует ваш взор.
Илотов тени! Бросьтесь в сечу сами!
Ярмо свое меняя, с славы днями
Вы не сроднитесь вновь и ваш удел — позор!»
А вскоре правитель-турок, узнав о том происшествии, не пожелав даже разбираться в инциденте, приказал найти турок-юнцов и жестоко наказать их, за то, что посмели конфликтовать с его приятелем лордом Англии. Байрон был доволен.
- Каково бы ни было моё мнение о деспотизме в Англии, за границей он имеет свои преимущества, – с улыбкой заметил Хобхауз.
Узнав, что в Смирну отходит Английское судно «Пилад» Хобхауз с Байроном решили с ними плыть дальше и продолжить путешествие на Восток. Байрон завершил вторую песнь «Паломничества» и решил поделиться поэмой с Хобхаузом.
«Пресыщен всем, утратив счастья грезы,
Он видеться с друзьями перестал;
В его глазах порой сверкали слезы,
Но гордый Чайльд им воли не давал.
Объят тоской, бродил он одиноко,
И вот решился он свой край родной
Покинуть, направляясь в путь далекий;
Он радостно удар бы встретил рока
                И скрылся б даже в ад, ища среды иной», – процитировал Джон и улыбнулся. – Ах, дорогой Джордж, не знаю даже, что сказать… – задумался Хобхауз и, после небольшой паузы, продолжил. – Слишком откровенно как-то о себе…
- Нет-нет, Чайльд Гарольд не Байрон, уверяю тебя…
- Хорошо, согласен, и всё же… Но, по мне, явно преувеличенные чувства, декламация… – посмотрел на него Джон, и добавил. – Извини, друг мой, но мне ближе поэзия Попа.
- Наверное, ты прав, – задумался теперь Байрон, – эмоций предостаточно. Пожалуй, придётся искать другой способ добиться славы, – грустно улыбнулся Джордж, пряча рукопись «Паломничества» на дно чемодана. Он вспомнил строки из поэмы и тоскливо усмехнулся:
«Я одинок; средь волн морских
Корабль меня несет;
Зачем мне плакать о других:
Кто ж обо мне вздохнет?
Мой пес, быть может, два, три дня
Повоет, да и тот,
Другим накормленный, меня
Укусит у ворот».
И как бы в прошлом мать ни оскорбляла и унижала Джорджа, он не забывал о ней и продолжал оповещать её о своём путешествии:
«Севилья — прекрасный город; улицы там узки, но чисты. Мы остановились в доме двух незамужних испанок, у которых в Севилье целых шесть домов и которые показали мне любопытные образчики испанских нравов. Это женщины с характером; старшая очень величественна, младшая — хорошенькая, но фигурой уступает донне Хозефе. Я был немало изумлен свободой здешних нравов, и дальнейшие наблюдения убедили меня, что для испанских дам менее всего характерна сдержанность; как правило, они очень красивы, у них большие черные глаза и роскошные формы. Старшая удостоила вашего недостойного сына особым вниманием, на прощание очень нежно его поцеловала (я пробыл там всего три дня), срезала прядь его волос и преподнесла свою, длиной около трех футов, которую я вам посылаю с просьбой сохранить до моего возвращения. Последние ее слова были: — «Прощай, красавчик, ты очень мне нравишься». Она предложила мне ночевать в ее комнате, но моя добродетель была вынуждена это отклонить; она посмеялась, сказала, что у меня, вероятно, осталась в Англии amante (возлюбленная), и сообщила, что выходит замуж за офицера испанской армии. Из Севильи я проехал в Кадикс, по прекрасной местности. В Хересе, где изготовляется наш излюбленный херес, я встретил крупного негоцианта — некоего м-ра Гордона из Шотландии — который был весьма любезен и показал мне свои винные погреба, так что я пил из самого источника. Кадикс, милый Кадикс — лучший город из всех, какие я видел, ничем не похожий на наши английские города, кроме чистоты (здесь так же чисто, как в Лондоне), но все же прекрасный и населенный красивейшими женщинами Испании; красавицы Кадикса славятся у себя в стране, как у нас — ланкаширские ведьмы. Едва я был представлен тамошней знати, и мне это начало нравиться, как пришлось уехать оттуда в это проклятое место, но перед отъездом в Англию я снова там побываю. Вечером накануне отъезда я был в опере, в ложе, с адмиралом Кордова и его семьей; это он потерпел в 1797 г. поражение от лорда Сент-Винсента; у него пожилая жена и прелестная дочь, сеньорита Кордова. Она очень хороша собой, в испанском стиле, в котором, по-моему, ничуть не меньше прелести, чем в английском, и несравненно больше притягательной силы. Длинные черные волосы, томные глаза, гладкая смуглая кожа и такая грация в движениях, какую трудно вообразить англичанину, привыкшему к сонному безразличию своих соотечественниц; прибавьте к этому одежду, — одновременно скромную и к лицу; все это делает испанскую красавицу неотразимой. Должен заметить, что любовные интриги составляют здесь главное занятие в жизни; выйдя замуж, женщина отбрасывает всякое стеснение, но до брака они, видимо, достаточно целомудренны. Если вы здесь делаете предложение, за которое в Англии самая кроткая девица дает пощечину, испанка благодарит вас за оказанную честь и отвечает: «Подождите моего замужества, и я с превеликим удовольствием». Говорю вам истинную правду. Мисс Кордова и ее младший брат немного говорят по-французски; пожалев о моем незнании испанского языка, она вызвалась быть моей наставницей. Я мог ответить только низким поклоном и выразить сожаление, что слишком скоро вынужден покинуть Кадикс и не смогу сделать успехи, каких несомненно достиг бы при столь прелестной учительнице. Я стоял в глубине ложи, похожей на наши оперные ложи (театр там обширен и богато украшен, а музыка великолепна), как мы обычно стоим в Англии, чтобы не мешать смотреть дамам, сидящим впереди; но прекрасная испанка согнала со стула какую-то старуху (тетку или дуэнью) и приказала мне сесть рядом с ней, на порядочном расстоянии от мамаши. В конце спектакля я вышел и стоял в коридоре с группой мужчин, когда дама обернулась и позвала меня, и я имел честь проводить ее до адмиральского дома. У меня есть туда приглашение, которым я воспользуюсь, если снова проеду здесь на обратном пути из Азии.
В Севилье и Кадиксе я встречался с сэром Джоном Карром, странствующим рыцарем. Это приятный человек. Испанцы мне понравились. Вы слышали о битве близ Мадрида — и это в Англии называют победой — хороша победа! Убито двести офицеров и пять тысяч солдат, все англичане, а у французов никаких потерь! Я вступил бы в армию, но мы спешим добраться до Средиземного моря и архипелага. Завтра я буду в Африке — она всего в шести милях от этой крепости. Следующая остановка будет в Кальяри, в Сардинии, где я буду представлен его величеству. В качестве придворного мундира у меня великолепная военная форма, незаменимая в путешествии.
13 августа. В Африку мы еще не отплыли —дует противный ветер, — но вчера я обедал в Алхесирасе у леди Уэстморленд, где встретил генерала Кастаноса, славного испанского полководца этой и прошлой войны.
Сегодня я обедаю у него. Он предложил дать мне письма в Тетуан, в Верберию, к самым главным маврам, и там мне отведут на несколько дней дом одного из именитых людей, предназначавшийся для леди В., которая по нездоровью не может переправляться через пролив.
15 августа. Вчера я не мог обедать у Кастаноса, зато сегодня имел эту честь. Это приятный и, кажется, умный человек. Ехать в Берберию не могу. Завтра отправляется пакетбот на Мальту, а с ним отправлюсь и я. Адмирал Пэрвис, с которым я обедал в Кадиксе, выхлопотал мне проезд на фрегате до Гибралтара, но на Мальту сейчас не пойдет ни один военный корабль. А пакетботы ходят быстро и имеют большие удобства. Вы получите от меня вести с дороги.
Письмо это вам передаст Джо Меррей. Я отсылаю обратно его и мальчика. Прошу вас, будьте добры к мальчишке, это мой любимец, я взял бы его с собой... Так и скажите его отцу, иначе тот подумает, что он в чем-нибудь провинился.
Надеюсь, что мое письмо застанет вас в добром здоровье.
Всегда искренне ваш Байрон.
Итак, лорд Грей де Рутин женился на крестьянке. Отлично! Если я вздумаю жениться, то привезу султаншу и возьму за ней в приданое шесть городов, и вам придется примириться с восточной невесткой и бушелем жемчужин не крупнее страусовых яиц, но не меньше, чем с лесной орех» – писал Джордж матери. Он гордился и был доволен собой, и ему очень хотелось, чтобы мать это прочувствовала.
Фрегат следовал до Константинополя и по пути пристал к острову Тенедос , откуда были видны Дарданеллы, узкий проход, разделявший два континента – Европу с Азией. Байрон вспомнил, что этот пролив переплывал Леандр , чтобы увидеть свою возлюбленную. 
- А если я переплыву пролив ради своей возлюбленной? – подумал Джордж. За этой мыслью последовали другие. – Если я переплыву пролив, то, когда-нибудь Мэри, моя любимая МЭЧ, станет моей… – и он почувствовал, как бешено заколотилось сердце, обдавая грудь теплотой. – А если не смогу?.. – дрогнуло сердце. – Нет-нет, никаких не смогу! Да, любимая, ради твоих объятий, чтобы прижать к груди и целовать тебя, я или переплыву пролив, или найду здесь покой… – и тоскливо усмехнулся, – стану пищей для рыб морских.
Вода была холодная и в первый свой заплыв Байрон потерпел поражение. Но это его не остановило. «В первый раз и Мэри мне отказала, выйдя за другого… – улыбнулся Джордж, найдя повод для оправдания. – Прости, любимая, я не сдамся и на этот раз обязательно доплыву до другого берега. У меня хватит сил и мужества – их придашь мне ты. Обещаю тебе, и ты… ты будешь моей… И тогда… тогда я стану самым счастливым человеком на свете». – Байрон взбодрился и 3 мая предпринял вторую попытку, он плыл из Европы в Азию. Его спутником был мистер Экенхэд. Джордж изрядно продрог, но сдаваться и не думал. Через полтора часа Байрон вышел из воды уже на другом берегу. Он гордился своим подвигом и был счастлив. О своём подвиге Байрон оповещал мать, Ходжсона и всех друзей своих, ему хотелось, чтобы все они «прониклись должным уважением к герою этого подвига, так как этой славой я и горжусь больше, чем какой-либо другой, политической, поэтической или ораторской», – писал им Байрон. После этого Джордж ознакомился с Троядой, склонился над могилой Ахилла. В Стамбуле они были очарованы бесчисленными дворцами на его сказочно-чудесных берегах.
«И всё же, – говорил Хобхауз, – собор святой Софии уступает собору святого Павла в Лондоне».
«Да, наверное, – улыбнулся Байрон. – Восточные базары – это мизерные сооружения перед лондонскими магазинами».
Они целыми днями прогуливались верхом, купались в турецких водах и наслаждались всем восточным, включая кухню. И только один Флетчер раздражал Байрона своими жалобами: то ему плов не нравится, то вино здесь не такое, то чаю ему не хватило – жаловался Байрон на Флетчера.
- А чего он хочет? – хмыкнул Хобхауз.
- Говорит, соскучился по бифштексу и пиво. По Салли своей страдает… – достал уже своими капризами.
И однажды Байрон не выдержал и с раздражением накинулся на Флетчера:
- Боже мой, Уильям, ты же здоровый, молодой мужчина, а хнычешь, словно трёхлетний – то это не то, то другое… Да хватит уже! Ты не у себя дома, пора бы понять и привыкнуть к тому, что подают. Надо же, плов ему не по вкусу! Ну, если так, купи на базаре необходимое и готовь сам – или объяви голодовку.
- Нет-нет, лорд, ни то, ни другое – простите меня… – взмолился Флетчер. – Не делайте этого, пожалуйста, я буду питаться, как и все.
- Серьёзно?..
- Да, хозяин. Больше никаких жалоб.
- Так-то лучше, – вздохнул Байрон. – И ещё…
- Что, лорд?
- Неужели нельзя запомнить хотя бы несколько иностранных слов, необходимых для местности, где проживаешь?
- Да не могу я, мистер Байрон, не получается у меня…
- Не можешь или не хочешь?
- Ах, лорд, если б они пивом хоть угощали и составляли бы компанию, может я и запомнил бы многое, даже больше необходимого, а так…
- Ну да, тогда ты запомнил не необходимое, а не нужное… – рассмеялся Байрон.

В конце июля 1810 года они покинули Константинополь: Хобхауз возвращался в Англию, а Байрон снова направлялся в Афины. Прощаясь, Хобхауз растрогался до слёз.
В Афинах Байрон со слугами поселились в монастыре капуцинов. Интригам всяким, как и во время учёбы, не было конца. Байрон устраивал боксёрские состязания между католиками и православными. В общем, они вели здесь весёлую, шумную и распущенную жизнь. Флетчер, который давно уже страдал по своей Салли, завёл любовницу-гречанку и был доволен как никогда. С него пример взяли и слуги-албанцы. А по вечерам у отца-настоятеля устраивался приём турецких сановников. И они всем вместе напивались и развлекались, невзирая на религии и их запреты.
- Аллах, наверное, к ночи устаёт следить за всеми и отдыхает, – смеялся Байрон. – А стены монастыря укрывают нас от всяких глаз, даже от Всевидящего ока.
Пребывая в Афинах, Байрон несколько раз ездил на Морею, где в это время свирепствовала малярия. И в один свой приезд Байрон слёг, подхватив малярию, дрожа от озноба. Путешествуя, Байрон замечал, что жизнь везде одинаково сурова, что пороки присущи всем, а смерть всегда наготове. Он особенно осознал и понял это в то время, когда заболел малярией и пребывал в состоянии агонии между жизнью и смертью. Доктор лечил его как попало, что Флетчер перепугался не на шутку и совсем потерял голову от страха и беспокойства за жизнь хозяина. Но благо голову не теряли слуги-албанцы и взялись сами ухаживать за Байроном и строго-настрого пригрозили доктору, что они прикончат и его, в случае если их хозяин помрёт. Но, слава Богу, то ли угроза подействовала, то ли сам молодой организм переборол эту хворь, но, как бы ни было, вскоре Байрон пошёл на поправку. 
- Я ждал смерти, как избавления от боли, – говорил Байрон придя в себя, – без малейшего желания будущей жизни, но с твёрдой уверенностью, что бог, который посылает наказание в этой жизни, оставляет это последнее убежище усталым душам, – и добавил по-гречески. – Тот, кого любят боги, умирает молодым.
В монастырь он вернулся бледным и ослабленным от перенесённой болезни. Он попросил отца-монаха дать ему распятие и со слезами поцеловал его. А весной, решив вернуться в Англию, Байрон отправил Флетчера вперёд с письмом к матери. Возвращаясь в Англию, Байрон в первую очередь захотел встретиться с Далласом.
«Дорогая матушка, – писал Байрон 25 июня 1811 к матери. – Это письмо будет вам переслано по прибытии нашего судна в Портсмут, примерно 4 июля, а начато оно было через двадцать три дня после отплытия с Мальты. 2 июля будет ровно два года, как я покинул Англию, и я возвращаюсь почти с теми же чувствами, с какими и уезжал, т. е. равнодушно; но это равнодушие, разумеется, не относится к вам, что я постараюсь доказать, как только сумею. Будьте добры приготовить мои комнаты в Ньюстэде, но ни в коем случае не затрудняйтесь из-за меня и считайте меня всего лишь гостем. Должен только предупредить вас, что я уже давно ограничил себя вегетарианской пищей и не ем ни рыбы, ни мяса; поэтому надеюсь, что для меня припасут побольше картофеля, зелени и сухарей; вина я не пью; со мной едут двое немолодых слуг-греков. Я намерен сперва проехать в Лондон повидать м-ра Хэнсона, а оттуда в Ньюстед, по дороге в Рочдэйл. Прошу вас не забыть о моей диете, соблюдение которой для меня очень важно. Я здоров и был здоров все это время, не считая двух приступов лихорадки, от которых я быстро оправился. Мои планы настолько будут зависеть от обстоятельств, что я не решаюсь сейчас о них говорить. Виды на будущее не слишком блестящи, но надеюсь, что мы проживем не хуже других. Судя по последним сообщениям Хэнсона, я несколько опасаюсь, что застану в Ньюстэде разгром, учиненный гг. Брозерс; Хэнсон, как видно, хочет вынудить меня к продаже, но это ему не удастся. Думаю, что гости не слишком будут мне докучать, но, если явятся, принимать их придется вам; я хочу, чтобы ничто не нарушало моего уединения; вы знаете, что я никогда не любил общества, а сейчас люблю его еще меньше. Я везу вам шаль и большое количество розового масла и постараюсь провезти их беспошлинно. Надеюсь, найти свою библиотеку в сносном порядке. Флетчер, несомненно, уже прибыл. Я думаю отделить мельницу от фермы м-ра Б., потому что этого будет слишком много для его беспутного наследника, и посажу туда Флетчера, который мне преданно служил; жена его — прекрасная женщина; к тому же надо охладить пыл молодого В., не то он населит весь приход своими незаконными отпрысками. Если бы он соблазнил доярку, у него было бы какое-то оправдание; но девушка равна ему по положению, а в таких случаях в любом кругу полагается покрыть грех. Однако я не стану вмешиваться — я только расчленю (как Бонапарт) королевство м-ра Б. и выделю княжество для фельдмаршала Флетчера! Надеюсь, что вы с должной осмотрительностью управляете моей маленькой империей, с ее тяжким грузом национального долга. Отбросив метафоры, остаюсь всегда ваш Байрон 14 июля. Это письмо я думал отправить из Портсмута, но по прибытии туда эскадра получила приказ идти на Нор; оттуда я и пошлю его. Я не сделал этого ранее, не желая вас тревожить: промежуток, указанный в письме, дольше, чем тот, который предполагается между нашим прибытием в порт и моим появлением в Ньюстэде.
 Д. Байрон».

К сожалению, а может и нет, Байрону не суждено было встретиться с матерью – 1 августа 1811 года миссис Байрон скончалась. Вернувшись в Англию, Байрону очень хотелось обрадовать мать подарками, которые он покупал для неё во время путешествия, но, прежде чем вернуться в Ньюстед, как бы того ему ни хотелось, надо было решить вопросы творчества и встретиться с Далласом. Он остановился в «Реддиш-отеле» на Сент-Джемс-стрит. Даллас сам с нетерпением ждал этой встречи и не заставил себя ждать – он явился немедленно, и они тепло и радостно приветствовали друг друга. Байрон начал оживлённо и с восхищением рассказывать о своём путешествии.
- Надеюсь, лорд, вы привезли с собой не менее интересные рассказы, – улыбнулся Даллас, наслушавшись Байрона, – раз получили во время странствования столько впечатлений, – не терпелось Далласу ознакомиться с новыми рукописями Джорджа.
- Рассказы?.. – удивлённо вскинул брови Байрон. – Я ж не пишу рассказы, мистер Даллас. Но, я привёз из путешествия подражание Горацию… в общем, сатиру и стихи, – и лорд Байрон с радостью передал ему свою рукопись. – Надеюсь, мы уже завтра сможем всё это обсудить?
- Да, разумеется… – Даллас забрал рукопись и распрощался.
На следующий день они встретились вновь.
- Ну, что скажете, мистер Даллас, как вам моя сатира? – с улыбкой радости встретил его Байрон.
- Сказать честно… –  Даллас не знал, как ответить ему, чтобы не обидеть и не быть столь жестоким, но его самого рукопись разочаровала – он ожидал найти новизну формы, искренность впечатлений и ничего такого не нашёл, –  сатира сама очень тяжёлая, ни малейшей новизны формы… –  вздохнул Даллас и, заметив, что лорда Байрона это огорчило, продолжил. – Да, конечно, над ней можно поработать и привести в порядок, чтобы издать… Но, увы, я ожидал другого, что-то новое, – смущённо глянул на него Даллас. – И это всё, к чему вас вдохновили почти двухлетние странствования?
- Есть ещё кое-какие стихи… – задумался Байрон, сомневаясь говорить ли ему о «Странствиях Чайльда Гарольда», ведь Хобхауз уже оценил его поэму. И всё же решился отдать поэму Далласу. – Есть ещё поэма, написанная под впечатлениями, во время странствования. Но, думаю, что всё это не стоит вашего внимания и общественного интереса. Я уже показывал свои «Странствия» сведущим людям, и получил крайне отрицательную оценку. Так сказать, эти мои «Странствования» далеки от поэзии, и всего лишь отзвуки моей души, просто своеобразное переложение на бумагу своих эмоций и впечатлений, что я получал во время путешествия. Если хотите, могу их подарить вам – я эту поэму чисто случайно не выбросил, – он достал поэму со дна чемодана и передал ему рукопись. Даллас взял у него рукопись и, попрошавшись, ушёл. – Он был разочарован – ожидания не оправдали себя. Придя к себе домой, Даллас тотчас взялся за «Странствия Чайльда Гарольда» и с первых же страниц поэмы пришёл в полный восторг. Он не мог оторваться от поэмы, пока не дочитал её: «Ай да Байрон!.. Вот это вещь – вот где талант!.. Это – прекрасно и будет иметь неописуемый успех! Вот это новизна! Вот где зарыты все чувства… – Даллас еле дождался утра, так он ждал встречи с Байроном, чтобы поделиться с ним своими впечатлениями о его «Странствиях».
- Вы написали чудесную поэму, – обнимал он Байрона на следующий день, поздравляя и радуясь за него. – Вы написали очаровательную поэму, лучшее из всего того, что я когда-либо читал.
- Что?.. – Байрон был удивлён, и не понимал, Даллас шутит или решил посмеяться над ним. – Вы говорите о том серьёзно?..
- Ни один из ваших предшественников не изучил и не описал Восток так, как это сделали вы. Превосходно! Блестяще! – Даллас и вправду был восхищён поэмой.
Разрешив с Далласом вопросы своих рукописей, Байрон собирался ехать в Ньюстед к матери, когда получил известие о её болезни, а на следующий день (1 августа) – о её смерти. В то время, когда Байрон препирался по поводу своих рукописей и обсуждал их с Далласом, в Ньюстеде от кровоизлияния в мозг скончалась мать Джорджа миссис Байрон. По дороге в Ньюстед он писал Пиготу: «Моя бедная мать скончалась вчера, и я еду проводить её в фамильный склеп. Последние минуты, слава Богу, были спокойны. Мне сказали, что она не очень страдала и не осознавала своего положения. Я чувствую теперь справедливость замечания мистера Грея: у каждого из нас бывает только одна мать. Да покоится она с миром».
Когда, услышав вздохи и стоны, к покойнице зашла горничная миссис Бай, нашла там Байрона, заливающегося слезами над трупом матери.
- Ах, миссис Бай, – рыдал Джордж, – у меня был только один друг в мире, и я его потерял.
А через два дня пришла весть о смерти близкого и любимого друга Мэтьюса: он утонул, запутавшись в водорослях и, тщетно пытаясь освободиться от этих водорослей, погиб в мучительной агонии. Для Байрона это был двойной удар. В ярости он попросил подать ему боксёрские перчатки и принялся жёстко и неистово наносить удары по невидимому противнику.
Он признавал, что невидимый противник сильнее и бьёт первым, это злило его и выводило из себя, как бы он ни сопротивлялся.
«Удары следуют так быстро один за другим, что я оглушён. Словно какое-то проклятье нависло надо мной и моими близкими. Мать моя – уже только труп; один из моих лучших друзей утонул в яме… – писал Байрон своим друзьям, приглашая их в Ньюстедское Аббатство, разделить с ним это горе. – Что я могу говорить, думать или делать? Да упокоятся мёртвые с миром! Жалость их не разбудит. Вздохнём об ушедших и вернёмся к скучной рутине жизни с твёрдой уверенностью, что и нас тоже ждёт отдых».
А тут ещё вдобавок приходилось расхлебывать последствия сатиры "Английские барды и шотландские обозреватели". Один журнал напечатал заметку, где не только сам Байрон обвинялся в трусости как человек, напечатавший пасквиль и удравший в заграницу, но задевалась и честь госпожи Байрон. Журнал писал о том, что лорд Байрон, может быть, совсем не сын своего отца и это могло иметь последствия. Эта клевета глубоко потрясла поэта. Боль одиночества ледяным панцирем сковала грудь Байрона. Он нуждался в друзьях и в их поддержке.
"Милый, дорогой Дэвис, какое-то проклятие тяготеет надо мной и близкими мне людьми. Мать моя лежит мертвой в этом доме; один из лучших моих друзей утонул в канаве. Что я могу сказать, что думать, что предпринять? Милый Скроп, если у вас найдется свободная минутка, придите ко мне, мне нужен друг. Последнее письмо Мэтьюса помечено пятницей, а в субботу его уже не было. Кто мог сравниться даровитостью с Мэтьюсом? Какими маленькими все мы казались при нем! Вы только справедливы ко мне, говоря, что я рискнул бы собственным моим жалким существованием, чтобы спасти его. В этот самый вечер я собирался писать ему, чтобы просить его навестить меня, как я прошу вас, мой любимый друг. Боже, прости его апатию! Как перенесет это ваш бедный Хобхауз? Все его письма полны Мэтьюсом, и только им одним. Придите ко мне, Скроп, я просто в отчаянии, теперь у меня не осталось на свете почти ни одной близкой души {В 1811 г. Байрон потерял, кроме матери и Мэтьюса, еще своего друга Уингфильда, Хэнсона и Эдельстона. Ведь у меня только и было, что Вы, да Хобхауз и Мэтьюс; дайте же мне% пока можно, насладиться близостью уцелевших. Бедный Мэтьюс! в своем письме от пятницы он говорит о предстоящем состязании в Кембридже и о том, что он скоро поедет в Лондон. Пишите, или приходите, но лучше приходите, или же сделайте то и другое," – писал Байрон Дэвису из Ньюстеда 7 августа 1811 года.
Он вспоминал, как они, ещё совсем недавно, вместе с Мэтьюсом и Хобхаузом, проводили здесь весёлые дни, развлекаясь вовсю. А сегодня он льёт слёзы и страдает в одиночестве. Байрон написал Хобхаузу и пригласил его в Ньюстед, чтобы тот разделил это горе с ним и выпил вина в память о Мэтьюсе. Работал он мало, разве только над корректурой «Странствий Чайльда Гарольда». Теперь Байрон больше мечтал, пускался в рассуждения и был почти убеждён, что ему не стоит ни к кому близко приближаться, чтобы не обрекать близких на гибель. Нет, теперь он не позволит себе ухаживать за милой Мэри Энн Чаворт, разве только свидится со сводной сестрой Августой. Он знал, что сестра несчастна в замужестве. Хотя она и вышла по любви, муж не оправдал её надежды на супружеское счастье. Удел Байронов – несчастье. Они снова возобновили переписку: Августа советовала брату жениться. Он ответил, что если и женится, то, непременно, на старухе с деньгами. В эти дни одиночества и боли Байрон написал завещание, где Ньюстедскую мельницу завещал Флетчеру, библиотеку – Хобхаузу и Дэвису, а Ньюстед – Джорджу Энсону Байрону. Рочдэйл подлежал продаже, а сумма распределялась между Флетчерем, Мерреем и другими слугами.
И вскоре (в сентябре) его навестили студенческие друзья Харнесс и Ходжсон, который собирался стать священником. Они остались у Байрона на целых три недели.
- Почему лучшие уходят от нас? – при встрече с друзьями, боль утраты ещё сильнее сдавила грудь. Слёзы блестели и у друзей в глазах. – Мне так больно – так больно терять близких… Бедная миссис Байрон, бедный Мэтьюс… – вздыхал Джордж, обнимая друзей. – Он был лучшим среди нас – самым лучшим.
- Да, лорд Байрон… – разрыдался Харнесс, видя, как сильно страдает по другу Байрон.
- Мы все восхищались и любили его, преклоняясь перед его остроумием и душевными качествами. Он как никто из нас отличал истину от искуса.
- Друзья, – Байрон налил всем вина, – давайте, поднимем бокалы в память о Мэтьюсе.
- За Мэтьюса!..
- Надеюсь, он нас видит…
- Скажи нам, друг, с небес на нас глядя, как вышло так, что в луже утонул ты?..
Друзья занимались своими делами, Байрон поправлял свои странствия «Чайльда Гарольда». Вечерами разговаривали о поэзии и спорили на религиозные темы. Ходжсон осознавал, что сдвинуть Байрона с метафизических позиций довольно трудно, наверное, невозможно. Но тем не менее, продолжал втолковывать ему христианские ценности.
- Христианство, – говорил ему Ходжсон, – это религия откровения и Христос явился спасти людей…
- Да-а? Конечно, обещал бессмертие – знаю-знаю… – усмехнулся Байрон, перебивая Ходжсона. Он посмотрел вдаль и вздохнул. –  Милейший Ходжсон – оставьте вы меня в покое с вашим бессмертием! Достаточно мы несчастны в этой жизни – что за нелепость еще строить предположения относительно будущей. Если людям суждено жить снова, зачем тогда они умирают, а раз уже они умерли, зачем нарушать их крепкий, сладкий сон, "не знающий пробуждения"?
Что касается религии откровения, – Христос пришел спасти людей, но хороший язычник идет на небо, а плохой христианин в ад (я рассуждаю, как могильщик). Зачем-же не все люди христиане? Или зачем-тогда некоторым из них быть христианами? Если могут быть спасены люди, живущие в Тимбукту, Отаити, Terra incognito и др., никогда не слыхавшие о Галилее и её пророке, к чему тогда христианство, какой в нем прок? Если же без христианской веры они спасены быть не могут, зачем тогда не все право верующие? Немножко жестоко посылать проповедников в Иудею, оставляя прочий мир – негров и мало ли кого еще – темными, как их кожа, без единого в течение стольких лет проблеска света, который бы указал им путь на высоту. Кто же поверит, что Бог осудит людей за то только, что они не знают того, чему их не учили? Надеюсь, что я говорю искренно. По крайней мере, я думал так и на одре болезни, в чужом далеком краю, где у меня не было ни друга, ни утешителя, ни надежды, чтоб поддержать меня. Я думал о смерти, как об избавлении от страданий, без всякого желания жить еще раз, но с верой в то, что Бог, карающий нас в этой жизни, дает усталому это последнее прибежище – смерть.
Я не принадлежу к школе Платона и ни к какой другой, но я предпочел бы скорее быть последователем Манеса, Спинозы, Пиррона, Зороастра, даже просто язычником, нежели членом одной из семидесяти двух гнусных сект, готовых разорвать в клочки одна другую из любви к Господу и ненависти друг к другу. Вы говорите: Галилеянин. Где же результаты? Сделали ли вас его заповеди лучше, мудрее, добрее? Да я вам укажу десять мусульман, которые пристыдят вас своим доброжелательством к людям, усердием в молитве и выполнением долга по отношению к ближнему. Найдите мне хоть одного буддистского бонзу, который не был бы выше травящего лисиц викария. Но эта тема бесконечна; я не хочу больше говорить о ней; дайте мне жить если можно хорошо и умереть безболезненно. Остальное – Господу; и уж, конечно, если бы Он сошел на землю или послал кого-нибудь, Он явился бы всем народам и вразумительно для всех".
- Ах, лорд, вас трудно в чём-либо убедить – с вами невозможно спорить…
- И не надо, друг мой.
- И всё же, дорогой лорд Байрон, позвольте не согласиться с вами.
- Ваше право.
- Разве это правда, что другие народы остаются во тьме – нет, мы распространяем христианство по всему миру, доводим слово истины до всех…
- Да, да, да! – снова перебил его Байрон. – Огнём и мечом – браво! Извините, друг мой, но я не имею никакого желания принадлежать ни к одной из бесчисленных религиозных сект, раздирающих друг друга во имя Божье и взаимной ненависти друг к другу.
- Но Иисус… – попытался возразить Ходжсон, но Байрон не дал ему высказаться.
- Что вы бесконечно твердите мне о своей галилейской вере! – вскричал Байрон. – Покажите мне результаты! Докажите, что ваши догмы сделали кого-нибудь лучше, добрее и мудрее! Я готов привести в пример десяток мусульман, которые по части благоволения к людям и исполнения долга перед ближними могут служить вам примером. И нет даже ни одного буддийского монаха, который не стоял бы выше любого пастора… – вздохнул он, и уже спокойно продолжил. – Оставим эту нескончаемую тему, я хочу прожить по возможности хорошо и умереть без мучений.
- Лорд, вы бы предпочли быть мусульманином? – удивился Ходжсон.
- Нет, Ходжсон, – улыбнулся Байрон. – Вы абсолютно не поняли меня. Я хочу сказать только лишь одно, что любая религия — это секта и я не намерен принимать в этом участия. По мне, лучше доброе сердце, любовь и добродетель, а всё остальное – просто слова. А религии, все, думаю, созданы человечеством специально, чтобы управлять массами, одурманивая их своей идеологией.
- А что, если вы ошибаетесь, лорд, неужели не боитесь оказаться в аду, подвергаясь бесконечным страданиям?
- Я не верю в жизнь после смерти, – прямо глянул на него Байрон, – и не надо мне никакого бессмертия. Немало горя пережил я и в этой жизни, чтобы предаваться размышлениям об иной, – и усмехнулся. – И где же мы будем находиться после смерти?
- Там же, где покоятся не рождённые.
- Ах, Ходжсон, что мне тебе сказать?.. Есть ли Бог – не знаю, но без Бога многое теряет смысл, как и сама жизнь, да и многие вопросы упираются в тупик… Сказать не верую – я не могу, но признать какую-нибудь одну из религий тоже не могу. Ни в одной религии я не нашёл ответа на свои вопросы и только вопрос о Боге позволяет найти ответ на многие неразрешимые вопросы, на темы о жизни и происхождении всего. И только один вопрос во всех случаях остаётся без ответа: кто или что есть Бог и как Он возник – этому нет никакого объяснения. Но ответы религии я не могу принять и признать, и верить в религиозные чудеса не в силах. Тем не менее, вопрос о Боге закрывает все остальные вопросы. И всё же, мне по душе свет разума, нежели слепой страх.
- Но, согласитесь, лорд, страх присущ всем людям.
- Согласен. Во время путешествия, судьба свела меня с одним пастором Генри. Так вот, он говорил мне, что Бог – это понятие вселенского масштаба. И признался, что Бог – тайна и для него.
-  То есть, Бог – это такая же тайна, как и душа человека?
- Именно! Но, какой бы Высшей Силой Бог ни являлся, никто и ничто не в силах уследить за всеми, – и рассмеялся. – Но, разве только за всеми религиозными деятелями… Вы же для Него самые близкие.
- Вы говорите это серьёзно, лорд Байрон? – ужаснулся Ходжсон.
- Да нет же, друг мой. Шучу. Я живу проще, чего советую и вам. Мой ум уже достаточно возмужал, чтобы ясно и разумно рассуждать, как на религиозные, так и на остальные темы. Я давно стряхнул с себя рабские предрассудки. А насчёт Бога в вашем понятии – не могли бы уточнить, чем, каким вы представляете Бога в этой бесконечной Вселенной, в бесконечной мириаде галактик, мерцающих на ночном небе?
- Нет, лорд, я не задаюсь такими вопросами.
- Иного ответа я и не ожидал – вы даже боитесь касаться этой темы, авось Бог накажет, – рассмеялся лорд Байрон. – Моё кредо – побуждение к добродетели и любовь к людям, и судья здесь не религиозные убеждения, а мой ум и моё сердце. Я думаю, что Бог в моём представлении и в представлении религиозных деятелей сугубо отличается – это разное и мышление, и воображение.

Байрон привязался к одной из своих служанок и даже подумывал о том, не жениться ли ему на ней. Но Ходжсон открыл ему глаза и сообщил, что она обманывает его с каким-то местным парнем; он сам видел, как она с ним обжималась и целовалась. А когда тот начал рассказывать ему обстоятельно, Байрон резко перебил его.
- У меня к вам просьба, Ходжсон, – взмолился лорд, – более никогда не говорите мне о женщинах, и даже не напоминайте мне о существовании этого пола, – возникла пауза, после которой Джордж продолжал уравновешенно и спокойно, будто и не было этой бури чувств, которую он выказал чуть ранее. – Последние годы моей жизни я веду непрерывную борьбу с чувствами, которые так отравили первую половину моей жизни; хотя я горжусь тем, что почти их преодолел, бывают минуты, когда я чувствую себя таким же наивным, как и раньше. Я никогда столько не говорил о себе и не сказал бы и вам, если бы не боялся, что был немножко груб и не хотел бы объяснить вам причины.
Когда друзья уехали, Байрон вновь ощутил смертельную скуку, и решил отправиться в Лондон: там займётся книгой (её корректурой) и парламентом. И вот, наконец-то, Даллас передал исправленную рукопись «Паломничество Чайльда Гарольда» издателю Джону Меррею. И теперь лорд Байрон, после стрельбы и фехтования, часто заходил к Меррею. Байрон ещё не знал, что эта поездка сведёт его с Томасом Муром, принесёт ему много новых знакомств.

- Роджерс, поздравляю вас с поэмой (Роджерс недавно издал поэму «Радости памяти»). Вы удивили меня – очень даже неплохо. Поэт-банкир – ха-ха! – это что-то новое. – Мур, который недавно женился, тепло поздоровался с банкиром Роджерсом.
- Благодарю, Том. Ну что, с женитьбой вас.
- Ах да, спасибо. Поверьте мне, Роджерс, жениться, оказывается, вовсе уж и неплохо, так что подумайте над этим. У вас прекрасный дом, достаток, словом, всё совершенно, вот только женщины вам не хватает – очаровательной молодой особы.
- Нет, дружок, и не уговаривайте.  Брак – это слишком решительный шаг для эстета, живущего не спеша. 
Байрон стоял в стороне. Продолжая общаться между собой, заметив Байрона, к нему и подошли Том с Роджерсом.
- А вот и лорд Байрон, который скажет вам то же самое, – улыбнулся Роджерс Байрону, знакомя его с Томосом. – Знакомьтесь: лорд Байрон – Том Мур.
- Я рад вам, Роджерс, – ответил Байрон рукопожатием и повернулся к Тому. –  Я наслышан о вас, и приятно с вами знакомиться.
- Тот самый лорд Байрон, автор «Бардов»? – вскинул брови Том. – Надо же… – и ухмыльнулся.
- Да, а что, у вас ко мне какие-то вопросы?
- Друзья, с вашего позволения, я отлучусь ненадолго. Уверен, у вас найдётся тема для беседы, – улыбнулся Роджерс, спеша к вновь пришедшим.
- А что же вы не ответили на мой вызов, лорд Байрон? – спросил Том, всё с той же улыбкой на лице.
- Впервые слышу!.. – удивился Джордж. – Вы говорите о дуэли?
- Через Ходжсона я передавал вам письмо с вызовом…
-  Ходжсон… – задумался Байрон, – ах да, какой-то конверт мне передавали. Это было накануне отъезда, так?
- Да, я тогда только что прочёл «Английские барды» и находился под впечатлением…
- А я готовился к отъезду… В общем, мне было не до писем – оно так и осталось нераспечатанным, – кивнул Байрон и впервые улыбнулся. – Теперь я перед вами и всегда готов ответить на любой вызов.
-  А может, оно и к лучшему, что так вышло – я погорячился…  Вот что, лорд Байрон, я недавно женился и хотел бы отметить это событие в кругу друзей. Буду рад пообедать с вами.
- То есть, дуэль отложить на потом?
- Нет, лорд, вы не так меня поняли: я намерен заменить дуэль обеденным столом, если, конечно же, вы не против такого предложения, – Том дружески взял его под руку.
- Завтрак примирения?..  Гм, я думаю, это неплохая замена – я согласен, – и громко расхохотался. – Подраться и поспорить мы всегда успеем.
- Дуэлям, дорогой лорд, я предпочитаю петь, пить и веселиться, - они с улыбкой пожали друг другу руку. И тут к ним снова присоединился Роджерс.
- Я слышал о вашем заговоре и хотел бы вмешаться.
- Что-то не так? В чем дело, Роджерс? – не понял его Том.
- Буду очень рад, если этот обед пройдет у меня.
- Я не против, – поспешил отозваться Байрон.
- Разницы нет.
- В таком случае завтра в это же время встречаемся у меня.
- Роджерс, вы настоящий друг, – тепло посмотрел на Роджерса Том.
- Уверяю, вы не пожалеете о том, – пожал им руку Роджерс. – Это будет своего рода произведение искусства, – и стал прощаться. – А теперь, извините, я вынужден вас покинуть: до завтра, – Роджерс ушёл.
- Том, я приношу свои извинения за прошлые нападки.  Я был слишком молод и горяч, а в то же время хотел блеснуть остроумием…
- Дорогой Байрон, вы этому следуете и в других своих произведениях, – засмеялся Мур. – Да и я хорош. Поспешил, как мальчишка, и сразу – дуэль.
- Пусть это послужит нам уроком.
- Ну а всё же, в чём-то вы были правы, лорд Байрон.
- Спасибо, Том. Мои обвинения и призывы носили поверхностный характер, а политические убеждения мои ещё недостаточно были определенны. Идея гражданственности литературы увлекла меня.
- А как вы смотрите на то, что правительство намеревается ввести смертную казнь для разрушителей машин?
- Это жестоко! – вздохнул Джордж. – Люди борются за свою работу, боятся за свой кусок хлеба. Я знаю этих бедняков – они заслуживают сочувствия, – он задумался и добавил. – Я обязательно выскажусь в парламенте в их защиту.
- Дорогой лорд Байрон, я приветствую ваш патриотизм, но, к сожалению, этим ничего не добиться – разве только можно нажить себе врагов, – Мур снова взял его под руку.
- А бездействовать, уважаемый Мур, тоже предательство – и перед собой, и перед народом, – задумался лорд. – Даже в самых угнетенных провинциях Турции я не встречал такой непроглядной нищеты, как в сердце христианской Англии.
- Да, лорд, тяжело вам придется с этим светом… – на этот раз Мур не улыбался.
- Знаю, Том, мне к этому не привыкать. И вот что, как бы ни относился к вам Меррей, лично я буду рад дружбе с вами. Я всегда восхищался лёгкостью вашей поэзии, вашим талантом.
- Из ваших ли уст мне это слышать, лорд?.. – он был рад этому знакомству и к его исходу.
               
В ожидании Меррея, Том с книгой в руках стоял у окна, а Байрон тростью атаковал книги на полке.
- Кварта, Сикста – Кварта, Сикста… – повторял Байрон не переставая фехтовать с книгами на полке.
- Друг мой, да не мучайте вы эти книги! – не выдержал Том. – Знаете, лорд, я хотел познакомить вас с одной миледи.  Надеюсь, она вам понравится и вы, наконец-то, развеете свою тоску. А может, и женитесь на ней… – рассмеялся он.
- Надеюсь… – пробурчал Джордж, не поворачиваясь к Тому и продолжая фехтовать с книгами. – Кварта, Сикста – Кварта, Сикста… – С полки вывалилась одна из книг и упала. Байрон поднял её. – И кого же это я сразил?! А, бедный Вордсворт, вы мертвы! О, простите, простите – я не хотел этого…
- Будет вам паясничать, лорд Байрон. А вот и Меррей – идемте, – поспешил Том к Меррею и потащил Джорджа за собой.

Зима. Близился к концу 1811 год. По дороге, покрытой снегом, ехала большая карета, запряженная шестёркой почтовых лошадей. Она двигалась из Лондона в сторону Ноттингема. Это был обыкновенный почтовый дилижанс с пассажирами, среди которых выделялся пассажир с бледным, красивым лицом с серо-голубыми глазами. Он был одет в зимний плащ с пелериной. В его зябнущих руках находилась меховая муфта. Это конечно же был лорд Джордж Гордон Ноэль Байрон. Лорд Байрон вкрадчиво изучал лица пассажиров, каждый из которых был погружен в свои думы. В основном его попутчиками был бедный люд. Рядом с Байроном сидел седовласый, но довольно ещё крепкого телосложения мужчина около пятидесяти лет. Байрон задержал взгляд на нём. Это и был сам Нэд Луд, но Байрон пока этого не знал. Когда мужчина повернулся лицом к Байрону, он отвёл взгляд в сторону и, закрыв глаза, погрузился в воспоминания.

Двумя месяцами ранее лорд Байрон присутствовал в заседании парламента палаты лордов. Огромный зал был переполнен, всем присутствующим было далеко за сорок и пятьдесят лет, а кому и за шестьдесят. В полутьме зала слышалась речь выступающего – первого министра Англии Персиваля. Открыв дверь в зал, вошёл лорд Байрон. Прихрамывая и саркастически улыбаясь, Байрон прошёл возле негодующего спикера и сел на скамью третьего, оппозиционного ряда и прислушался к речи первого министра Англии.
- Ломая станки и убивая тех, кто их кормит, эта среда рабочей бедноты бросила вызов всем нам, всему прогрессу. – Персиваль был строг в своих речах. – Сегодня они не просто отказываются работать, а покушаются на нашу свободу и наши жизни. Можем ли мы допустить такое? Разумеется, нет. И мы примем все меры, чтобы предотвратить такое. Вот почему нам необходимо разработать законопроект о применении смертной казни...
Байрон снова посмотрел на часы, встал и направился к выходу. Все начали переглядываться между собой и, с пренебрежительными улыбками провожая Байрона, начали шушукаться, высокомерно покачивая головой. Байрон задержался у двери и оглянулся. Гордо, с улыбкой, взглядом исподлобья окинув переполненный зал, он вышел. Зал возмущенно загудел сотнями голосов.

Когда в следующий раз, явившись в парламент, Байрон подошёл и поприветствовал всех поклоном головы, все были заняты разбором биллей. Холланд улыбнулся Байрону и уважительно взял его за руку.
- Мистер лорд Байрон, по приказу первого министра Персиваля мы готовимся в начале следующего года принять пакет законопроекта. – Холланд выдержал паузу и продолжил. – Хочу поставить вас в известность, что каждый вступающий в наши ряды просто обязан произнести вступительную речь и принять участие. Можете выбрать для своей речи один из предложенных биллей.
- Да, сэр Холланд, поэтому я и здесь, – кивнул Джордж.
- Это хорошо.
- Более того, я знаю, – лорд Байрон глянул прямо и задержал взгляд на лице Холланда, – что милорды Эльдон и Райдер внесли билль о применении вооружённой силы и смертной казни.
- Да, лорд Байрон, так и есть, – отозвался Эльдон.
- Советуем приобщиться к нам, – присоединился Райдер.
- Да, я, несомненно, внемлю вашему совету, – оценивающе глянул на них Байрон.
- Прекрасно, господа, – протёр руки Холланд. – Вы молоды и у вас есть блестящая возможность сделать хороший шаг к своей политической карьере.
- И вы, конечно же, поможете мне? – обернулся Байрон к Холланду.
- Разумеется! Разумеется! – Холланд взял Байрона под руку. – Мистер Байрон, приходите во вторник в палату, и я ознакомлю вас с материалом.
- Я обязательно приду и ознакомлюсь. Но решение я привык принимать сам.
- Естественно! – улыбнулся Холланд.
Байрон перевёл взгляд на Эльдона и Райдера, а после снова обернулся к Холланду, улыбнулся, кивнув головой в сторону Эльдона и Райдера:
- Они кричат, что «ткачи образовали тайное общество для уничтожения не только своего благосостояния, но и самих средств к нему».
- Да-да, так оно и есть, – поспешил Эльдон высказаться.
- А вы, что, мистер Байрон, имеете чем возразить? – нахмурился Райдер.
- А не кажется ли вам, что это результат английской политики и разрушительных войн, уничтоживших условия спокойного труда, подорвав всеобщее благосостояние? – ответил им Байрон и резко осудил. – Это – безумная политика Англии!
- Вы это серьёзно, мистер Байрон? – нахмурился теперь и Эльдон.
- Эта политика Англии ляжет печатью проклятия на живущих не на одно ещё поколение, – твёрдо глянул на них Байрон. Возникла пауза. Все, кроме Байрона, были в недоумении.
- Вы на чьей стороне, лорд Байрон?
- Я – на стороне справедливости! – ответил им Байрон, и подчеркнул. – Я считаю всё происходящее позором для цивилизованной страны.
- Лорд Байрон, а вы не подумали, что такая позиция ставит вас в один ряд с бунтовщиками? – сдвинул брови Эльдон.
- Нет, – рассмеялся лорд Байрон. – Не кажется: я и есть бунтарь! – посмотрев на их удивлённые лица он рассмеялся ещё громче.
- Вы шутите, да, милорд? – вскинул брови Холланд.
Байрон резко оборвал смех:
- Я уверен в существовании бедствий, которые должны скорее вызвать чувство горя, чем стремление к наказанию.
- И, думаете, что сможете убедить в этом палату лордов? – Холланд не ожидал от молодого лорда такой реакции и не понимал его.
- Посмотрим. Во всяком случае, хочу надеяться, что здравый смысл возьмёт вверх.
- А я уверен в том, что мало кто согласится с вами.
- Ведь, до этих восстаний ткачи никогда раньше не ломали своих станков, более того, сами же их и чинили.
- Я вижу, этот молодой лорд осведомлен в этом вопросе не меньше нас с тобой, – посмотрел Эльдон на Райдера и усмехнулся.
- Видимо, да, – кивнул Райдер.
- Как бы ни было, причиной моего выступления против проведения билля станет явная несправедливость и несомненная бесполезность. Хотя, я не уверен, что английскому обществу нужны справедливость и истина… – Байрон посмотрел на них, распрощался поклоном головы, и ушёл. Проводив холодным взглядом Байрона, Холланд обернулся к лордам Эльдону и Райдеру. Выдержав паузу, он вздохнул:
- Да это уже есть саботаж! А что скажете вы, милорды?
Эльдон и Райдер, растерянно пожав плечи, глянули друг на друга.
- Мы никак не ожидали такой наглости и глупости от такого молодого лорда… – высказался Эльдон и снова посмотрел на Райдера.
- Вместо того, чтобы делать себе карьеру, этот молодой лорд ставить себе же палки в колёса, – озвучил своё мнение и Райдер.
- Нет, я бы не сказал, что этот молодой лорд глуп и не стал бы его недооценивать, – задумался Холланд.
- Думаете, он и вправду выступит в защиту этих ткачей? – уставился Эльдон на Холланда.
- Каким бы молодым он ни был, мне этот лорд показался человеком слова, – закивал Холланд.
- Мне тоже кажется, что он сдержит своё слово, – согласился Райдер.
- Во вторник я попробую снова поговорить с ним и переубедить его, – вздохнул Холланд.
- Мне он показался настырно упрямым…
- А если не получится и не послушает вас, сэр Холланд? – вмешался Эльдон.
- Попробуем лишить его слова.
- Этот вариант был бы лучшим. Но, получится ли? Разве это возможно? – засомневался Райдер.
- Будем думать. Выход найдём.
- Надо же, какой бунтарь… – покачал головой Эльдон.
- Да, он намного хуже и опаснее всех этих ткачей.
- Он хуже даже самого Нэда Луда.
- Что, наша среда вскормила нового Робин Гуда? – задумался Эльдон.
- Я настолько растерян, что забыл, как его зовут, – посмотрел на них Райдер.
- Мистер Джордж Гордон Ноэль Байрон, – ответил Холланд.

- К сожалению, милорд, у меня для вас плохая новость, – сообщил Холланд Байрону, когда они встретились вновь.
- Что-то случилось? – не понимал Байрон.
- Ничего страшного, но… – Холланд выдержал паузу. – Не знаю, как вы это воспримете, скорее всего, вам не придётся готовить речь, мистер Байрон.
- Как, вы же сами говорили, что я обязан…
- Да, так оно и положено, но… – Холланд взял Байрона за руку и отвёл в сторону. – Понимаете, в чём дело, мистер Байрон, спикер парламента выдвинул и поставил вопрос о вашем титуле лорда, а следовательно, о том, можете ли вы вообще принимать участие в вопросах принятия законодательств…
- Сэр Холланд, я не понял, о чём это вы… Это шутка, или вы заявляете о том серьёзно? – удивился Байрон, не понимая, что происходит.
- Увы, в силу происходящей проверки полномочий, вам необходимо предоставить сведения о законности брака своего деда. Вот, вручаю вам уведомление о том. – Холланд передал Байрону конверт.
- Вот оно как, – усмехнулся Байрон. – Ну что ж, не беспокойтесь, я их предоставлю, – Будьте уверены, сэр.
- Желаю удачи, мистер Байрон.
- Я обязательно выступлю, обещаю.
- В таком случае, до встречи, милорд.
- Да, разумеется…

Байрон вместе со слугой Флетчером возвращались в своей карете из Лондона в Ньюстед.
- Сэр, а почему мы снова возвращаемся в Ньюстед? Вы же говорили, что поедем в Ноттингем… – Байрон никогда просто так не менял свои планы. – «Что же случилось?» – недоумевал Флетчер.
- Планы изменились, мой добрый Флетчер, так надо, – отозвался лорд, задумчиво глядя вдаль.
- Что-то произошло, милорд?
- Да, мой добрый друг, произошло – Англия сошла с ума…
- Ясно… это далеко не новость, – вздохнул Флетчер и поднял глаза на хозяина. – А конкретно?
- Я больше не вправе появляться в палате лордов… И нет необходимости готовить свою речь.
- Как это возможно? – удивился Флетчер.
- Понимаешь ли, Флетчер, я должен предоставить им справку о законности брака своего деда. А если я не найду этому доказательств, то буду лишён титула лорда.
- Вот так дела, надо же… – Флетчер искренно жалел хозяина, зная его добрую и светлую душу.
- Ничего, мой верный Флетчер, мы им предоставим такую справку: всё перерою – найду.
- Значит, по этой причине мы и возвращаемся в Ньюстед… Ясно… – Флетчер глубоко вздохнул и задумался.
- Да, Флетчер, поэтому мы и возвращаемся в Ньюстед, чтобы перевернуть домашний архив и достать эти сведения. – Карета проезжала дубовую аллею: открылся вид на Ньюстед. – Флетчер, скажите кучеру, чтобы остановил лошадей. Я здесь сойду и доберусь пешком.
- Но, ещё далеко, лорд Байрон.
- Флетчер, делай как велено! – Строго глянул на него хозяин. – И распорядись, разгрузить чемоданы и подготовить мне комнату до моего возвращения.
- Как скажете, мой лорд, – покорно отозвался Флетчер.
Байрон остался на дороге один, любуясь окружающей природой, видом на Ньюстед и на озеро. Он подошёл к дереву, прислонился к его стволу и вздохнул:
- Ах, Мэри, Мэри, зачем ты не со мной? Я ж всё ещё люблю тебя…
«Нет прежних светлых мест,
где сердце так любило
Часами отдыхать,
Вам небом для меня
в улыбке Мэри милой
                Уже не заблистать», – Байрон беззвучно зарыдал, но тут же вдруг резко вытер слёзы с лица.
- Нет, я не приму подлость этого мира, я не лягу под твоё иго, злая мачеха Англия! Я ещё повоюю с тобой! – Байрон шумно вздохнул и, слегка прихрамывая, резко ушёл в сторону своего дворца.

Придя домой Байрон завалил стол десятками папок из семейного архива. Байрон открыл верхнюю папку и взялся изучать, тихо читая вслух и разговаривая сам с собой:
- Вице-адмирал Джон Байрон – Джек Непогода. А мой отец, старший его сын, получил кличку Безумный Джон, – принялся листать дальше. – Вот справка тысяча семьсот восемьдесят шестого года о лишении моего отца наследства за его похождения и расточительность, – пролистав, Байрон отложил эту папку в сторону, и взялся за другую:
- А вот история о двоюродном дедушке – о Злобном Лорде, который убил своего кузена Уильяма Чаворта.

История злого лорда
26 январь. 1765 год. Пелл-Мэлл. Лондонский клуб. Зал для совещаний. За столом лорд Уильям Байрон – хозяин Ньюстеда, мистер Уильям Чаворт – хозяин усадьбы Эннсли, сэр Чарльз Сидлей, также и владельцы других близлежащих поместий. На столе яства и вино, все уже навеселе. Идёт собрание.
- Господа, мы с вами уже обсудили вопрос о наших владениях, как сохранить наши леса и луга. Предлагаю теперь обсудить вопрос, как лучше сохранить дичь в наших имениях, – сказал Чарльз и посмотрел на присутствующих.
- Сэр Чарльз прав, этот вопрос давно созрел. И я хочу сказать… – Чаворт выдержал паузу и твёрдо добавил. – Утверждаю, что лучшая мера тут, сурово преследовать браконьеров.
- А я уверен, – возмутился Байрон, – что лучший способ сохранить дичь – это поменьше ею заниматься.
- Ах, мой кузен, уважаемый лорд Байрон, – съехидничал Чаворт, – если б тут все налегали на вино, как усердствуете вы, то уже пить было бы нечего.
Его замечание встретили смехом. Уильям Байрон стукнул кулаком по столу:
- Не беспокойтесь, мистер Чаворт, вино в моих погребах не иссякнет.
- Господа, прошу заметить, что у сэра Чарльза, да и у меня, на каких-то пяти акрах побольше дичи, чем у лорда Байрона во всём его владении. – высказался Чаворт в том же духе.
- А где находится владение сэра Чарльза Сидлея? Без понятия… – усмехнулся Байрон.
- Если вы интересуетесь сэром Чарльзом Сидлеем, он проживает на Дин-стрит, что же касается меня, ваша светлость знает, где меня найти, – с той же ухмылкой посмотрел Чаворт на Байрона.
- Выпьем за это, мистер Чаворт, – Байрон залпом осушил бокал вина. Мистер Чаворт вскочил и, не притронувшись к бокалу, стремительно ушёл.
- Думаю, сегодняшнее совещание можно считать закрытым… – Чарльз свёл совещание к концу. Все встали и, шушукаясь между собой, ушли друг за другом.

Уильям Байрон, спускаясь по лестнице, столкнулся с мистером Чавортом.
- Вы ждёте меня, мистер Чаворт? – улыбнулся Байрон.
- Сказать честно, нет, но – всегда к вашим услугам, злой лорд Байрон, – Чаворт был слегка удивлён.
- В таком случае, не будем откладывать вопрос в долгий ящик и решим наш спор на месте, – по лестнице вниз шёл слуга лет шестнадцати, Байрон подозвал его.
- К вашим услугам, господа, – слуга задержался возле них.
- Нам нужна пустая комната, – сказал Байрон, и дал тому денег.
- Да, разумеется, сейчас проведу. Идите, господа, за мной, – он провёл их в пустую комнату, поставил свечу и собирался уходить.
- Однако, темновато… – задержал его Чаворт.
- Хорошо, господа, могу принести ещё свечу.
- Не стоит, для меня света достаточно, – Байрон отпустил его и запер комнату. Они встали друг против друга и, обнажив свои шпаги, с усмешкой уставились друг на друга. – Ну что, уважаемый кузен Чаворт, пришло время разрешить наш спор.
- Видимо, да, лорд Байрон. – Чаворт стоял так же твёрдо. И тут же сошлись в поединке. Схватка длилась несколько минут, с переменным успехом то одного, то другого. Наконец, выпад Байрона достиг цели, и он пронзил острием шпаги живот мистера Чаворта. Чаворт, выронив шпагу, схватился за живот. Он упал и стал корчиться на полу.
- Вот и решили спор, – Байрон открыл дверь и позвонил в колокольчик, слуги прибежали моментально.
- Отвезите мистера Чаворта в его усадьбу Эннсли, – распорядился Уильям Байрон. Он бросил им монету и ушёл.

Когда прибежала жена Элизабет, лорд Уильям Байрон всё ещё находился в постели.  Дрожа от волнения, она принялась будит мужа.
- Лорд Байрон, ну проснитесь же вы, уже полдень…
Лорд Байрон тяжело просыпался – он заснул не раздетым.
- Леди Байрон, ну что вы так расшумелись, голова трещит от вашего крика. – Он сел, свесив ноги с кровати. – Лучше прикажите слугам подать мне вина.
- Да вы о чём, лорд Байрон, у нас плохие вести…
- Вино что ли закончилось? – встрепенулся лорд. – Не может быть!
- Мистер Чаворт скончался… – Элизабет смотрела на мужа широко раскрыв глаза.
- Да-а?.. – спокойно взирал он на жену. – Вы, миссис Байрон, хотели бы видеть мёртвым меня?
- Зачем вы так, лорд Байрон?
- Один из нас должен был умереть, и я рад, что мертвецом оказался не я, – и усмехнулся. – А мистер Чаворт пусть покоится с миром. Аминь!
- Вы убили его, лорд Байрон! – Элизабет тряслась от страха и ужаса. – Вас будут судить! Вы убили своего кузена!
Лорд Байрон усмехнулся, взял свою шпагу и повесил её над кроватью.
- Эта шпага помогла мне с достоинством решить спор. Запомните, миссис Байрон, я – лорд Байрон, Великий Магистр Великой Ложи Англии. И меня вправе судить только палата лордов!

И в назначенный день начался суд над лордом Байроном. На скамье подсудимого лорд Уильям Байрон. В стороне – свидетели и владельцы поместий графства Ноттингем: Чарльз Сидлей, Лорд Смит, лорд Гамильтон и другие. Лорд-Канцлер, судья, глашатай и хирург Грэй.
- Мистер Грэй, пожалуйста, расскажите суду о тяжести ранения покойного лорда Чаворта, – обратился судья к хирургу.
- Мы произвели вскрытие трупа и обнаружили, что шпага лорда Байрона вошла в пупок мистера Чаворта и сделала большое отверстие в его желудке.
- Можно ли считать полученную рану причиной смерти лорда Чаворта?
- Да, сэр, в этом нет никаких сомнений, – ответил мистер Грэй.
- Благодарю, сэр. Можете сесть, – кивнул судья.
Хирург Грэй посмотрел на Байрона и сел на своё место.
- Лорд Байрон, ответьте, пожалуйста, суду, признаёте ли вы себя виновным в смерти своего кузена лорда Байрона? – суд продолжался, и судья обратился к подсудимому.
- Никак нет, уважаемый суд лордов. Разве моя вина, что здоровье моего кузена оказалось слабее его языка. – Некоторые тихо засмеялись, а другие шушукались, трусливо вжав свои головы. – Мы с лордом Чавортом были на равных, и если б моя шпага не пронзила моего кузена, то его шпага пронзила бы меня.
- Садитесь, лорд Байрон, – кивнул судья. – Слово предоставляется свидетелям, – он глянул на журнал и добавил. – Лорд Смит, что по этому поводу скажете вы, как свидетель инцидента?
- Что?.. –  Лорд Смит глупо обернулся по сторонам, прикладывая ладонь к уху. – И тупо улыбнулся. – Я, джентльмены, туг на ухо…
- Ясно… – судья показал ему рукой, чтобы садился, и обратился к другому. – А что может добавить мистер Чарльз Сидлей?
- Ничего необычного я не заметил, совещание, как всегда, проходило шумно и весело, – взял слово мистер Сидлей. – Вот и всё, что я могу сказать. Стоит подчеркнуть, что инициатором этой стычки был сам мистер Чаворт.
- А что скажете вы, лорд Гамильтон?
- Господа, видимо, в тот вечер я слегка перебрал и ничего не помню, – извиняясь, оправдывался Гамильтон.
- Значит, эта стычка была обычная пьяная ссора?
- Господа, не было никакой ссоры – тут вино всему виной, вот и всё.
- Леди и джентльмены, суд объявляет перерыв, – продолжать смысла не было.
- Слушайте, слушайте! – объявил глашатай после перерыва. – Суд признал подсудимого лорда Уильяма Байрона невиновным в убийстве, но повинным в человекоубийстве.
- Лорд Уильям Байрон оправдан и может вернуться в свою усадьбу, – Лорд-канцлер преломил белый жезл.

1768 год. Сын лорда Уильяма Байрона Вильям-младший назначил в саду свидание с Джулианой.  Светила луна и мерцали звёзды. Он, долго и страстно целуя, крепко прижимал её к груди. Джулиана с трудом отцепила его объятия.
- Любимый кузен, милорд, я больше не могу так – вы убиваете меня…
- Прошу вас, мисс Джулиана, успокойтесь. Я люблю вас.
- Но засватали другую невесту…
- Я люблю вас, и никто другой мне не нужен. Это всё мой отец, чтобы решить свои экономические вопросы.
- Если вы женитесь на ней – я брошусь в озеро, - всхлипнула она, – я не смогу жить…
- Мисс Джулиана, не говорите так, без вас и мне не жить.
- Но, милорд, ваш отец не позволит нам быть вместе, его неспроста прозвали Дьяволом. Все его боятся.
- Я никого не боюсь – я тоже Байрон.
- А ещё мы с тобой двоюродные брат с сестрой.
- Но мы любим друг друга.
- А что им любовь? Они и считаться с нами не станут.
- Не станут, поэтому, нам остаётся только бежать…
- Бежать?! Куда?..
- Я всё уже продумал, и, если вы согласны, мисс Джулиана, надо бежать этой же ночью.
- Мне страшно…
- Теперь всё зависит от вашего решения, мисс Джулиана, и наше будущее, и наша жизнь.
- Я согласна, – Джулиана обняла Вильяма.

Только что рассвело. Уильям Байрон утром поднялся рано, и находился у себя в кабинете, когда в кабинет к нему вбежала встревоженная супруга миссис Элизабет Шоу.
- Лорд… лорд Байрон!.. – она была вне себя от эмоций. – Вчера ночью наш сын сбежал со своей кузиной Джулианой в неизвестном направлении.
- Что-о?! – вскочил лорд. – Этого не может быть!.. Как он смел?! – Байрон в ярости смёл всё со стола, все предметы и бумаги разлетелись по полу. – Надо же, я всё ради него, а он!.. Дурак! Сумасшедший! Он разрушил все мои планы! Найду – кишки ему выпущу! Накажу – как он наказал меня!
- Успокойтесь, лорд Байрон, гнев плохой советчик…
- Это каким же надо быть глупцом, чтобы отказаться от такой состоятельной невесты?!
- Мой дорогой лорд…
- Вот, скажите, миссис Байрон, как нам теперь расплачиваться с долгами? – Байрон посмотрел на жену и заскрипел зубами. – Как?!
- А что, наши дела так плачевны? – растерялась Элизабет.
- Наши дела ужасны, и сын лишил нас последней надежды… – вскричал лорд.
- И что, нет никакого выхода?
- Придётся объявить большую распродажу, а сына лишить всякого наследства…

ПРОШЛО НЕСКОЛЬКО ЛЕТ
Уильям Байрон охотился на оленей, беспорядочно убивая их одного за другим. Выкорчёвывал дубовый лес. В общем, все говорили, что он сошёл с ума. А всё это он проделывал только с одной целью – навредить сыну-предателю, лишив его наследства.
Уже было где-то за полночь, а пьяный Байрон всё ещё развлекался со своей служанкой Бетти – пили, веселились вовсю. И вдруг Байрон, подхватив Бетти на руки, повалил её на диван. Она не сопротивлялась, лишь завизжала веселее. Байрон задрал ей юбку и расстегнул свои штаны. И в это время в спальню вошла супруга Байрона Элизабет. Увидев такое, она застила в ужасе.
- Что здесь происходит?! – уставилась она на них, широко раскрыв глаза. – Мистер Уильям!..
Бетти вскочила и, растерянно поправляя одежду, раскрыла было рот, но, не зная, что сказать, убежала.
- Вы как всегда некстати, миссис Байрон, – усмехнулся Уильям Байрон.
Элизабет была крайне возмущена, но от растерянности и неожиданности, не знала, что делать, в ярости сжимая кулаки.
- Я немедленно прогоню из усадьбы эту служанку.
- Только попробуйте, миссис…
- Вы!.. Вы!.. – затряслась Элизабет и разрыдалась от бессилья.
- Вы сами виноваты, миссис Байрон… – Уильям нагло посмотрел на жену и усмехнулся.
- Что?.. – она не знала, что сказать.
- Да, миссис Байрон, да!.. Вам же было не до любви, вы хотели спать…
- Это не повод, чтобы…
- Хватит спорить! – Байрон жёстко и громко прервал её, не дав сказать. – Я не намерен терпеть ваши капризы, миссис! Я всегда поступал и буду поступать как хочу! Ясно?!
- Я… я считала вас цивилизованным человеком, лорд Байрон… А вы… вы дикарь…
- Да, я дикарь, и во мне проснулся зверь! Иди сюда!.. – Байрон схватил её за руку и потянул к себе. Элизабет стала сопротивляться.
- Н-нет!.. Нет… Дьявол!.. Дикарь!.. Зверь!..
Байрон повалил её на диван и взял силой. После всего, Элизабет убежала в слезах, а Байрон тотчас уснул, дёргаясь и выкрикивая проклятия в тревожном сне.
После этого случая, Элизабет боялась супруга и сторонилась его, а сам же Уильям стал за ней следить, ревнуя её ко всем. Когда жена вышла, чтобы выехать из усадьбы по своим делам и ожидая, пока кучер готовит экипаж, сидела в коляске и весело беседовала с кучером. День выдался светлым и тёплым. Разумеется, у неё даже в мыслях не было, что в это время её супруг Уильям Байрон прячется за стволом громадного дерева и следит за ними. Он постепенно хмурился, а вскоре лицо лорда сделалось и вовсе злым. Уильям достал пистолет, взвёл курок, вышел из укрытия и подошёл к ним. Жена и кучер ужасно испугались, увидев его искажённое от ярости и гнева лицо.
- Миссис Байрон, вы что это так весело воркуете с моим кучером? Вы что, крутите роман за моей спиной?.. – набросился он на жену.
- Да вы что, мистер Байрон, вы в своём уме?..  – Элизабет была страшно удивлена.
- Я видел!.. Не спорь со мной!..
- Сэр Уильям Байрон, лорд, я просто рассказал вашей супруге одну интересную историю, чтобы развеселить её… Вот и всё, – не меньше Элизабет был удивлён и сам кучер.
- И всё?! – строго глянул на них злой лорд.
- Разумеется, мистер Байрон… – жалко улыбнулась Элизабет. – Как вы могли подумать…
- Молчать! – Байрон направил пистолет на жену и повернулся к кучеру. – Интересную историю, значит!.. Я сейчас покажу вам интересную историю!.. Кучер, пересядьте в коляску!
- Сэр… – растерялся кучер.
- В коляску я сказал! – закричал лорд, приказывая кучеру. Кучер в страшном волнении пересел в коляску, рядом с Элизабет. Байрон сел на место кучера, обернулся к ним и выстрелил в голову кучера. Кучер в предсмертных судорогах повалился на Элизабет. Элизабет была вся в крови, она впала в шок и нервно рыдала. Байрон яростно хлестнул лошадей. Карета сорвалась с места и помчалась в направлении озера. Подкатив к озеру, Байрон резко натянул вожжи на себя, тормозя карету. Карета резко остановилась и слегка наклонилась влево. Труп кучера вылетел из коляски. Байрон резко спрыгнул на землю и взялся грубо вытаскивать из коляски рыдающую и трепещущую от страха супругу. Он больно схватил жену за руку и подвёл к трупу.
-  Помоги мне скинуть труп в озеро, возьми его за руки!..
- Н-нет… Нет… Я не могу… – Элизабет дрожала и отрицательно замотала головой. Она еле шевелила губами.
- Я сказал, возьми!.. возьми его за руки!.. Возьми!.. – Байрон страшно закричал на неё, словно сумасшедший.
Элизабет, продолжая трястись от страха, бессознательно взяла кучера за руки. Байрон взялся за ноги. Раскачав, они бросили труп в озеро. Байрон взял шест и толкнул труп подальше от берега. Злой лорд обернулся к жене, которая всё ещё дрожала от страха и плакала, и расхохотался.
- Вот так история! Пусть кормит моих рыб!
Элизабет в ужасе повторяла одно и то же:
- Дьявол… Дьявол… Дьявол…
- Ах так!.. Дьявол, значит!.. – Байрон схватил Элизабет и толкнул в озеро, она споткнулась и упала в воду. Байрон рассмеялся, шестом подталкивал её к трупу кучера. Элизабет в ужасе схватилась за шест. Байрон смеялся вовсю, шестом отталкивая её от берега.

Байрон страшно вскрикнул во сне и, проснувшись, осмотрелся и не нашёл рядом супругу. Он сел на кровать, свесив ноги на пол. Громко и нервно закричал.
- Элизабет!.. Элизабет!..
На его крик прибежала служанка Бетти.
- Да, сэр Байрон, что изволите?
- Где миссис Элизабет? Позовите её, срочно!
- Ваше величество, уже за полдень, но…
- Да хоть вечер! Позовите Элизабет!
- Миссис Элизабет нигде нет… Ещё с ночи никто её не видел.
- Ищите, она же не испарилась!
- Нет её, сэр Байрон, нигде нет…
- Как это понять? Я что, утопил её?.. – задумался лорд, запутавшись в реалиях и в снах.
- Что вы, лорд Байрон, упаси. Боже… Вы ещё с ночи из своей спальни не выходили.
- Да, и Элизабет была со мной. Мне надо обсудить с ней один вопрос – пусть все ищут её…
- Она исчезла не одна – нигде нет и вашей дочери мисс Кэролайн. С ними исчезли все их вещи и драгоценности…
- То есть… Вы хотите сказать, что они сбежали?..
- Видимо, да, сэр.
- Выходит, и Элизабет с дочерью предали меня…
- Но я с вами, ваше высочество… – Бетти улыбнулась и подошла к нему вплотную. Байрон посмотрел на неё и, сменив гнев на милость, улыбнулся.
- Да?.. И… что же ты стоишь… иди ко мне… – Байрон резко схватил её и повалил на постель. Бетти завизжала и, смеясь, покорно отдалась ему.

А вскоре уже Бетти сделалась полновластной хозяйкой Ньюстеда, перестраивая здесь всё по своему усмотрению. В то время, когда она скакала на лошади, подгоняя табун лошадей и загоняя их в открытые двери одного из залов на первом этаже усадьбы, Уильям Байрон пьяным лежал на каменном полу кухни, а по его телу скакали сотни сверчков. Он кричал и хохотал, подстёгивая их соломинками и руганью. Сверчки были повсюду, их насчитывалось тысячи и тысячи, будто на параде. Музыка играла марш и повсюду маршировали сверчки. Ньюстед утопал в грязи.

Декабрь 1811 год. Ньюстед. Байрон вышел из раздумий, вздохнул, закрыл и отложил папку в сторону.
- Да, есть у всех Байронов что-то дьявольское. К сожалению, в этой папке никакого документа о венчании нет. Что ж, перейдём к другой папке – Байроны не сдаются, будем искать, где-то должен же он быть… – Байрон взял и открыл следующую папку. Вошёл Флетчер.
- Простите, сэр, уже за полночь, вам бы отдохнуть…
- Ах, мой добрый Флетчер, вот, найду необходимый документ – тогда и отдохну.
- А что, если в семейном архиве не найдёте его?..
- Да-да, от Байронов всего можно ожидать, – рассмеялся Джордж. –  Ничего, будем искать дальше, по всем местам, где ступала нога моего деда, по разным церквям.
- Стало быть, сэр, эта бумага крайне нужна вам.
- Да, мистер Флетчер, очень нужна – вопрос судьбы и чести.
- Смогу ли я вам тут чем-то помочь?
- Приготовьте мне ванну. А я тем временем прочту рассказ моего деда сэра Джона Байрона. В тысяча семьсот сороковом году он поступил на флот мичманом, а в тысяча семьсот семьдесят восьмом году ему даровали титул вице-адмирала. Он принял участие в экспедиции против испанских колоний. А через двадцать лет после возвращения написал рассказ «Гибель «Уэджера», изумивший весь мир.
- Да, сэр, вы рассказывали, помню. Ещё вы говорили, что со стороны Англии это был враждебный, успешно сфабрикованный акт.
- Точно! – улыбнулся лорд. – Она имела комедийную основу, как «война за ухо Дженкинса», – и уже серьёзно добавил. – А на самом деле, Англии просто нужен был предлог для войны. Англия всегда находила и находит повод и оправдание в угоду присвоения богатств и экономических войн.
- Я в политике человек несведущий, сэр Байрон, но вам я верил и верю.
- Ах, добрый Флетчер. Идите. Как ванна будет готова, дайте мне знать.
- Да, сэр, разумеется.
Байрон взялся за другую папку: «История Джона Байрона».

Апрель 1741 года. Южная Америка, пролив Дренка.
Тихий океан. Корабль «Уэджер» болтался в центре пролива Дрейка. Небо было затянуто тёмно-серо нависшими тучами, море вздымалось огромными волнами, которые временами накрывали корабль целиком, смывая с корабля разные предметы и зазевавшихся матросов. Корабль временами страшно скрипел, а паруса трепетали в такт завывания ветра. Сверху поливал ледяной дождь. Боцман Кинг с трудом пробирался к спешащему навстречу лейтенанту Балкли, который, стараясь перекричать вой штормового ветра, громко говорил Кингу.
- Принято решение изменить курс на север.
- Да, сэр, я вас понял, – кричал в ответ боцман Кинг и утвердительно покачивал головой.
Вскоре корабль развернулся по курсу на север. Балкли ушёл с палубы. Вдруг, от впереди плывущих кораблей, раздались пушечные выстрелы. Балкли спешно вернулся обратно. Он подбежал к боцману и тревожно крикнул. 
- Впереди скалы! Срочно меняйте курс, надо развернуть корабль на юг!
Корабль снова поменял курс и резко развернулся.  И вдруг внезапные толчки заставили матросов скользить и кувыркаться, хвататься за канаты или другие предметы. Несколько матросов оказались за бортом, их тут же поглотила взбесившаяся волна.

Когда в каюту вошёл Балкли, капитан Чип полулежал в своей постели. Он не до конца ещё оправился после болезни.
- Мы почему постоянно меняем курс, мистер Балкли? –  капитан строго глянул на лейтенанта.
- Сэр капитан, впереди плывущие корабли оповестили нас о скалах, поэтому и пришлось снова менять курс на юг.
- Но нам надо на север, на помощь Энсону, к острову Сокорро.
- Сэр, в такую погоду это смертельно опасно. В нашем положении и в такой ситуации безопаснее и доступнее остров Хуан, где мы можем починить корабль и пополнить свои запасы.
- Я не могу так поступить! Это равносильно предательству! Держите курс на север – это приказ!

В это время в каюту спешно вбежали лейтенант Бейнс и молодой мичман Байрон. Бейнс сходу обратился к капитану.
- Сэр капитан, прогнулась одна из вспомогательных мачт корабля, такелаж покрыт льдом. А матросы – одни старики да юнцы.
- Нескольких смыло волной, матросы возмущены и в панике, – вставил слово и молодой мичман Байрон. – Ситуация становится опасной.
- Приказываю, всему офицерскому составу вооружиться и носить пистолеты при себе. Строго пресекайте любой протест и панику.

1 мая 1741 года, пролив Дрейка.
Капитан Чип, Балкли, Бейнс, Байрон и другие совещались в каюте капитана, когда к ним ворвался плотник Камминс и радостно сообщил им, счастливо улыбаясь.
- Сэр… господа!.. Земля!.. Я видел землю!..
- Земля?.. Где?.. С какой стороны?.. – засиял Балкли.
- Запад… На западе…
- Но… этого не может быть!.. – удивился Бейнс. – Земля находится по другую сторону – на востоке! А на западе один океан! – Возникла пауза. Все начали удивленно переглядываться.
- Пожалуй, нам лучше пройти на палубу и убедиться воочию… – подытожил Балкли.
- Нет – это мираж… Не могу поверить!.. Нет, не могу… – засомневался Бейнс.
- Господа, это была земля!.. Земля!.. – растерянно уставился на них Камминс.
- Все на палубу! Я с вами, – приказал капитан Чип.
- Сэр, мистер Чип, я бы вам не советовал сейчас выходить на палубу, вы ещё не окрепли после болезни, – предостерёг капитана Балкли.
- Ничего страшного, мне уже лучше. Идёмте, господа.
- Мистер Байрон, помогите капитану пройти на палубу.
- Да, сэр, разумеется.
И уже вскоре все офицеры и матросы сгрудились на палубе. Балкли и несколько офицеров находились у носа корабля, а рядом с ними стояли Бейнс, Камминс и Байрон. Все внимательно и настороженно всматривались в разные стороны океана. Всё было окутано туманом. Вдруг, Балкли заметил сквозь туман скалистый берег. В ужасе, расширенными глазами смотрел он на скалу.
- Скала и вправду на западе… – Балкли пребывал в шоке недолго. Оправившись от шока, он, не замедляя, поднял тревогу.
- Вправо руля! Скорее! – крикнул Балкли.
К штурвалу подбежал бравый, здоровый матрос, ростом под два метра, и резко повернул руль вправо. Все как по команде взялись за дело. Одни матросы занимались искалеченным такелажем, борясь с порывами штормового ветра и стараясь переориентировать паруса. Корабль медленно, скрипя, со скрежетом отворачивался от резко нависшей впереди скалы. Но некоторые матросы начали паниковать. У кого-то не выдержали нервы, и они от страха запрыгали за борт, одни кричали и ругались словно сумасшедшие, проклиная всё на свете, вплоть до Всевышнего. Кто-то отчужденно молился. В суматохе шума и беготни, скопления большинства матросов у левого корма, корабль начал накреняться. Капитан Чип потерял равновесие и тяжело, всем корпусом тела, рухнул на ступеньку трапа. Увидев капитана, Байрон поспешил ему на помощь.
Облака закрывали небо и луну, а на палубе продолжалась схватка со стихией. Курс корабля удалось изменить. Скалистого берега уже не было видно. Но порывы ветра бушевали по-прежнему, толкая судно в неизвестную, невидимую тьму. По палубе крупными каплями хлестал дождь. Так продолжалось всю ночь.

4.30 утра. 5 мая 1741 года.
Все спали от усталости, кто-где и на чём находился, многие матросы спали прямо на палубе. И вдруг резко раздался оглушительный грохот, который сотрясал корабль. Через корабль перекатывалась огромная волна. Все повскакивали, не осознавая спросонья, что творится. Нескольких прозывавшихся матросов волна тут же снесла за борт. На палубу выбежали офицеры и сам капитан Чип.
- Лейтенант Бейнс, прикажите бросить якорь! Немедленно! – приказал капитан.
Но тут корабль снова содрогнулся от более мощного толчка. Корабль жёстко ударился одним из бортов об скалы. Корабль снова начал крениться, груда тяжёлых ящиков и всяких других вещей рухнули в сторону крена и пробили дыру в корпусе корабля. Из моря полилась ледяная вода, руль был сломан. Корабль снова ударился об скалу другим бортом. Вопли и крики людей сливались с воем ветра. Вновь содрогнувшись, корабль глухо застрял между двумя скалистыми выступами. Многие матросы, слабые здоровьем и пожилые, утонули сразу.   
- Мачты!.. Рубите оставшиеся мачты!.. – кричал капитан, подталкивая матросов. – Вперёд! Вперёд!..
- Хватайтесь за топоры, если хотите выжить! – не отставал от капитана и лейтенант Балкли. – Рубите мачты! Иначе ветер разнесёт корабль на куски!
Байрон, Камминс, Бейнс, Кинг и сам Балкли тоже схватились за топоры. К ним присоединились ещё несколько здоровых матроса, а с ними и помощник капитана Джон Сноу. К утру корабль был обездвижен. Все вышли на палубу и слушали распоряжения капитана.
- Корабль обездвижен, но у нас четыре судна для плавания на мелководье, – объявил капитан Чип и обратился к помощнику. – Мистер Сноу, берите людей и разведайте побережье.
Но группа даже к вечеру не вернулась на корабль. Капитан отправил на берег другую группу, но увы, и эта группа не вернулась на корабль. Капитан Чип находился в окружении офицеров, мичмана Байрона и нескольких матросов. Он пребывал в ярости
- Уже две группы отправил на разведку побережья, и обе группы ослушались приказа, решив остаться на суше. Это прямой саботаж! Они заслуживают казни!
- Да, сэр, вы правы, но… Я вернулся передать вам, что офицеры с матросами ждут вас на берегу, – ответил ему Байрон.
- Капитан Чип, надо всем высадиться на берег, – подтвердил и Балкли.
- Другого выбора в нашем положении у нас нет, сэр, – поддержал их Бейнс.
- Но… нам надо плыть на север, – продолжал возмущаться капитан Чип.
- Ни десантное судно, ни баржа нас всех не вместит, капитан… – вздохнул Балкли.
- Да ещё при таком штормовом ветре, – закивал Бейнс.
- Это самоубийство… – подытожил Джон Байрон.
Возникла пауза. Все смотрели на капитана как на сумасшедшего. Капитан Чип задумался и покорно вздохнул.
- Ну, хорошо. На берег – так на берег…
Утром все высадились на берег и нашли там небольшую хижину. Капитан Чип занял две комнаты, а в другой велел сложить провизию и поставить охрану. Матросы взялись собирать дрова и разводить костры, разместившись под большими деревьями – какое-то укрытие от дождя и ненастья. Первый день на острове прошёл спокойно. Утром Балкли проснулся рано. Пока все ещё спали, сгрудившись возле потухших костров и прижавшись друг к другу. Увидев приближающегося капитана Чипа, он встал и толкнул мичмана Байрона, который спал рядом, и разбудил его. Проснулся и мичман Кэмпбелл.
- Мистер Балкли, надо бы отправить людей на корабль, забрать на берег всех оставшихся матросов и запас провизии, – обратился капитан к Балкли.
- Да, сэр, – ответил Балкли и распорядился. – Мистер Кэмпбелл, возьмите с собой нескольких матросов и плывите к кораблю на плоскодонной барже, заберите на берег людей и всю оставшуюся провизию.
Чип ушёл.
- Как скажете, мистер Балкли, – Кэмпбелл разбудил двоих крепко сложенных матросов и ушёл вместе с ними.
- А вы, мистер Байрон, возьмите с собой пятерых матросов постарше и соберите на ужин дикого сельдерея, – повернулся Балкли к Байрону.
Почти все матросы уже проснулись и не спеша, лениво вытягиваясь от усталости, да поёживаясь от холода, начинали вставать, а кое-кто и разминался гимнастикой. Трое из матросов всё ещё оставались лежать. Байрон выбрал себе людей и уже хотел отправиться с ними собирать сельдерей, когда Балкли снова окликнул его.
- Мистер Байрон, возьмите с собой и этих троих, что не хотят вставать.
- Да, мистер Балкли, – Байрон подошёл к спящим и толкнул их, чтобы разбудить. Они не реагировали. Байрон повернул одного, другого, и с ужасом осознал, что они мертвы и тела их уже успели остынуть.
- Сэр… они все трое мертвы, видимо ещё с ночи, – Байрон был шокирован.
Балкли подошёл ближе и тоже убедился, что все трое мертвы.
Мичман Кэмпбелл, вместе с прибывшими с ним матросами, поднялись на палубу. Только ступив на палубу и увидев дерущихся, Кэмпбелл поспешил к ним. Но, не заметив валяющихся под ногами пьяных вдрызг матросов, споткнулся об них и чуть ли не упал и сам. Прибывшие с ним матросы подхватили его. Кэмпбелл и матросы в ужасе застыли на месте. Они увидели впереди себя двоих безумно рыдающих матросов, они плакали и причитали, слепо взирая друг на друга и повторяя слова из Библии:
- «Всё, что имело дыхание духа жизни в ноздрях своих на суше, умерло».
- «Истребилось всякое существо, которое было на поверхности земли; от человека до скота, и гадов, и птиц небесных, всё истребилось с земли…»
- Что здесь происходит? – крикнул Кэмпбелл. – Есть ли на этом корабле хоть одна трезвая душа?
Растолкав всех, пошатываясь, к нему подошёл боцман Кинг – он уже был изрядно пьян.
- Я трезв – и я здесь главный… – пошатнулся Кинг.
- Ну, коли так, командир, собирай свою команду – мы за вами, – приказал Кэмпбелл. – Пусть собирают оставшуюся провизию и грузят на баржу.
- И?.. – икнул Кинг, с трудом соображая происходящее. Мозг был перегружен алкоголем.
- После, все вместе, отплываем на берег.
- А нам и здесь неплохо… – блаженно улыбнулся Кинг.
- Это приказ капитана корабля, мистера Чипа.
- Вы ничего с собой не возьмёте, ясно… – насупился Кинг, ухмыляясь. – Да и мы никуда не сойдём. Так и передайте капитану, мистер Кэмпбелл.
- Вы же боцман, мистер Кинг, и должны понимать, что оставаться на корабле опасно. Нового такого шторма судно не выдержит.
- Что, учить меня вздумали?.. – вновь нахмурился Кинг и закричал. – Пошли вон… вон из корабля!..
- Вы совершаете ошибку, мистер Кинг, капитан вам не простит…
- Я здесь капитан! А ваш Чип – где он? Мистер Чип, а-у!.. – рассмеялся Кинг. – Ну, и где он – этот капитан Чип? На корабле один капитан, так что, если хотите остаться в живых, немедленно покиньте мой корабль… Я жду!.. Вон!..
- Одумайтесь, мистер Кинг. Это самоубийство, оставаться на корабле, самоубийство!..
- Пошли прочь!.. Прочь!.. – противостоять Кингу не было смысла, пьяные матросы были на его стороне.
Океан к вечеру страшно разбушевался. Матросы, вцепившись в канаты, тянули судна подальше на берег. Волны были такой высоты, что временами так и казалось, что матросам не справиться и всех унесёт в океан. Но с неимоверным усилием матросам удавалось отвоевать малые судна у яростно ревущего океана, который напоминал собой монстра. Оттащив судна от берега на безопасное расстояние, матросы устало повалились на песок. Чип и Балкли тревожно, с волнением наблюдали за происходящим. Иногда ветер доносил до их слуха ужасно-трескучий скрип корабля. К ним подошёл Кэмпбелл.
- Если на корабле погибнуть, виноват во всём боцман Кинг.
- Думаю, что все, кто на корабле, уже отрезвели от ужаса.
- Это да, но вряд ли им удастся спастись, если к утру шторм усилится… – вздохнул Балкли.
- Смотрите! Они подают сигнал о спасении! – подошёл к ним Байрон.
- В такую погоду об этом не может быть и речи… – Балкли обернулся к офицерам. – А вы что думаете, господа офицеры?
- Они свой шанс упустили, – ответил капитан Чип. – Кингу придётся подождать.
- В данной ситуации им остаётся только одно – молиться… – тоскливо смотрел Кэмпбелл в сторону океана.
Корабль дрожал и скрипел, треск стоял такой, что некоторые уже сходили с ума от страха и паники. Боцман Кинг тревожно взирал на берег.
- Кажется, к нам на помощь никто и не собирается… – Кинг продолжал смотреть на берег и подавать сигнал. – Нет, они рисковать не хотят, ясно… Матросы, приготовьте пушку… – приказал Кинг.
И пока на берегу ждали погодных условий, со стороны корабля раздался выстрел из пушки. Разорвав воздух, ядро со свистом пролетело над хижиной капитана Чипа. Через некоторое время воздух разорвал ещё одно ядро в том же направлении. Но, слава Богу, тревожная ночь прошла без происшествий. А утром к берегу подплыла баржа с оставшимися на корабле матросами и с провизией. Боцман Кинг, в кружевном костюме поверх сорочки, гордо вступил на берег впереди матросов. Капитан Чип в окружении матросов и офицеров встретили их. Как только боцман Кинг подошёл близко, Чип яростно накинулся на него и жёстко ударил своей тяжёлой тростью.
- Разбойник!.. Негодяй!.. – кричал капитан.
Кинг упал ничком на песок. Все настороженно наблюдали за происходящим. В другой руке капитан Чип сжимал пистолет со взведённым курком. Кинг заметил это. Он распахнул ворот своей сорочки и обнажил грудь.
- Виноват, сэр… Слишком много принял на грудь спиртного – теперь за это готов принять свинца…
- Да, вы заслуживаете расстрела! – Капитан Чип резко развернулся и ушёл.
- Мы забрали всю уцелевшую провизию, но, к сожалению, много провизии унесло волной.
- Простите, господа, виноват… – плакал Кинг.
- Кэмпбелл, Байрон, берите людей и тащите на сушу плавающие вдоль берега бочки с провизией, – распорядился Балкли.
Матросы дружно взялись вытаскивать из воды на сушу уцелевшие бочки с провизией. Рядом с бочками волны перекатывали десятки раздутых трупов матросов.
 
ПРОШЛО НЕСКОЛЬКО НЕДЕЛЬ
Одичавшие и обросшие матросы собирали моллюски на изрядно изрытом берегу океана. Кое-где всё ещё встречались тела утопленников. Молодой матрос подобрал печень утопленника, тело которого было разорвано на куски. Он жадно смотрел на печень, и уже собирался вонзить в неё свои зубы. Увидев это, и догадавшись, что собирается сделать молодой матрос, Байрон выбил печень из его рук. Байрон схватил и направил на него пистолет.
- Идём… следуй за мной…
Молодой матрос покорно последовал за Байроном. За скалой они обнаружили ещё несколько трупов, которых усердно клевали вороны. Байрон крадучись подошёл ближе. Прицелился и выстрелил. Вороны взлетели, кроме одного, но тут же приземлились на труп другого матроса, и продолжили свою трапезу. Байрон снова прицелился и выстрелил. Вороны снова шумно, недовольно и коллективно гаркая, улетели. Байрон и молодой матрос подбежали и забрали тушки подстреленных воронов. Они тут же разожгли костёр и поджарили очищенные тушки ворон. А после, жадно, с наслаждением поели мясо убитых ворон. Байрон и молодой матрос сытно посмотрели друг на друга и радостно рассмеялись.
- Благодарю, мистер Байрон.
После еды, они решили полежать на берегу и отдохнуть, под шум волны океана. Прошло время. На воде из-за скалы появились три каноэ с индейцами.
- Смотрите, мистер Байрон, дикари! – вскричал молодой матрос, указывая Байрону на каноэ.
- Это индейцы, надо доложить капитану, – Байрон и молодой матрос поспешно покинули берег.
И когда индейцы сошли на берег, их встретили два десятка матросов. Вперёд вышли Балкли, Байрон и Кэмпбелл. Индейцы были прикрыты звериной шкурой, опоясав талию. Их плечи были увенчаны перьями – и это было всё их одеяние, несмотря на холод. Индейцы пока ещё боялись подойти близко и продолжали общаться знаками. Европейцы тоже старались разъяснять свои слова знаками.
- Не бойтесь, мы не причиним вам вреда, – улыбнулся Балкли.
Байрон заметил среди них молодую симпатичную дикарку и мило улыбнулся ей. Он пошептался с Балкли и Кэмпбэллом. Балкли отдал Байрону зеркало, а Байрон передал Балкли свой пистолет. Байрон, с зеркалом в руке и продолжая улыбаться, направился к молодой дикарке. Но дикарка испугалась его и спряталась за спину молодого индейца. Байрон знаками показал, что хочет передать подарок и не стоит его бояться. Наконец индеец постарше осмелился подойти к Байрону. Джон протянул тому зеркало. Индеец схватил у него зеркало и отошёл к своим. Он посмотрел в зеркало и, увидев своё отражение, чрезвычайно удивился. И вдруг, индеец резко заглянул за зеркало – с одной стороны, с другой, не переставая удивляться, что не обнаружил за зеркалом никого. И он снова посмотрел на зеркало – радостно и весело. Он начал смеяться и показывать зеркало своим. Те стали поочерёдно изучать зеркало. Через некоторое время индейцы посмотрели друг на друга и начали радостно и простодушно смеяться. Они начали теплее общаться, знаками и разными выражениями разъясняя чего хотят.
- Если позволите, мы проводим вас до капитана, – улыбнулся Балкли.
- Мы хотим заключить с вами сделку, – стал разъяснять им Байрон.
- Это будет обмен товарами, – поддержал его Балкли.
- Мы дадим вам одежду и разные вещи, а вы нам дадите пищу… – присоединился и Кэмпбелл. Он показывал рукой на свою одежду и объяснял индейцам, что им надо от них. Кэмпбэлл показывал на овец в каноэ:
- Бэ-э… бэ-э…
Индейцы кивали, показывая, что поняли. Они начали совещаться. Из их среды выдвинулся в сторону матросов индеец постарше. Он стучал себе в грудь и повторял: «Зоркий Глаз… Зоркий Глаз…». К нему подошёл Балкли и тоже постучал кулаком себе в грудь.
- Мистер Балкли…
- Мистэ Балкл… – повторил индеец, глупо растянув рот до ушей.
- Да-да, мистер Балкли.
- Мистер Джон Байрон, – присоединился к ним Байрон.
- Мистэ Джо Бай Ран… – продолжал улыбаться индеец.
Они обменялись рукопожатием. Байрон передал им одежду и ещё одно зеркало и показал на овец. Индеец улыбнулся и кивнул в знак согласия. Он обернулся к своим и передал им одежду, зеркало он оставил себе. Одна женщина протянула руку за зеркалом, но Зоркий Глаз строго окрикнул её, и она покорно спряталась за спинами остальных. Байрон снова показал рукой в сторону каноэ, где лежали связанные овцы. Ему с трудом удалось объяснить индейцам, что им надо от них. Наконец индейцы догадались, чего они хотят от них, и привели им трёх овец и двух собак.

ПРОШЛО ЕЩЁ НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ
Недалеко от берега появилось несколько хижин аборигенов из тюленьей шкуры. В них поселились и жили десятки семей индейцев. Выжившие офицеры и матросы жили в нескольких сотнях метров от берега в лесу. Возле берега, недалеко от хижин индейцев, стоял Байрон и кого-то ждал. Из воды вышла та молодая дикарка, которую приметил Байрон в первый же день. В руках у неё была связка морских ежей. Байрон показал ей зеркало – глаза дикарки загорелись. Байрон знаками показал ей и объяснил, что он хочет подарить ей зеркало взамен на её любовь. Она не понимала его, но постепенно начала осознавать, что он от неё хочет. Возникла пауза. Дикарка молча склонила голову в знак согласия и, улыбаясь, протянула руку за зеркалом. Байрон спрятал зеркало за спину и объяснил, что зеркало она получит после того, когда она последует за ним.
- Я – Джон… Джон Байрон… – Байрон снова показал пальцем на себя, а после указал пальцем на неё. – А ты… как звать тебя?
Наконец дикарка догадалась, чего он хочет, и ответила ему. Она улыбнулась, кивнула и показала на себя, стуча ладонью по своей груди.
- Старшая Сестра – Кэя… Кэя…
- Джон – Кэя… Джон – Кэя… – Байрон кивнул и улыбнулся.
- Кэя – Джон… Кэя – Джон… – рассмеялась дикарка.
Продолжая улыбаться, и обвораживая её своими голубыми глазами, Байрон пошёл вперёд, направляясь в сторону леса и маня её за собой. Дикарка покорно последовала вслед за ним.
Прошло несколько часов, а Байрон и Кэя всё ещё лежали в постели голыми в хижине Байрона. Он снова и снова, нежно и страстно ласкал дикарку, ненасытно обнимая и целуя её.
- Кэя… моя Кэя… Люблю… люблю тебя… Люблю…

ПРОШЛА НЕДЕЛЯ
Теперь Кея сама приходила к Байрону, и он страстно и радостно встречал её у себя в хижине. Они сразу же начинали обниматься и ласкать друг друга. В страстных объятиях они не заметили ворвавшихся в хижину матросов во главе с Кингом. Двое из них схватили Байрона, а двое – вырывающуюся из рук Кэю. Байрон сопротивлялся как мог, но силы были неравными, и они избили его. Боцман Кинг связал ему руки и кляпом закрыл Байрону рот. После этого боцман жадно и дико навалился на женщину, жёстко подмяв её под себя. У молодой дикарки не было сил сопротивляться.
А вскоре после этого инцидента, индейцы поспешно покинули остров. Байрон теперь гулял вдоль берега в одиночестве и грустил, тоскливо взирая вдаль. На горизонте были едва заметны уплывающие каноэ индейцев. Проводив их грустными глазами, он заметил отставшую индейскую собаку, которая бродила по берегу океана в поисках пищи. Байрон подошёл к собаке и приласкал её. Он накормил её моллюсками, продолжая гладить и разговаривать с ней. Тоскливо вздохнув и, потрепав ладонью собаку меж ушей, Байрон ушёл. Собака поплелась за ним и осталась у него.
Когда вдруг собака залилась лаем и заострила уши, Байрон сидел у порога и грустил. Вскоре объявились, и виновники переполоха – это были те же матросы во главе с Кингом. Байрон недовольно и зло посмотрел на них.
- Опять вы! Что вам ещё надо от меня?!
- Мы хотим есть – мы умираем с голоду, – уставился на него Кинг.
- А я чем могу помочь? Идите к Харви…
- Мы хотим мяса…
- Идите в лес, на охоту… Авось повезёт и что-нибудь подстрелите.
- По запаху мяса мы и пришли… – Кинг и матросы жадно посмотрели на собаку и рассмеялись. Байрон догадался и прикрыл собой собаку.
- Н-нет…
- Вы что, мистер Байрон, готовы защищать собаку ценой своей жизни?
- Она мой друг, и я не позволю… – Байрон был твёрд, но и Кинг с матросами уступать не собирались, и тоже настроились решительно.
- Поймите, сэр, нам всем необходимо мясо… – перебил его Кинг. – Неужели вам собака дороже человеческой жизни? Отойдите, сэр, мы всё равно её пожарим и съедим…
- Уходи!.. Беги в лес!.. – Байрон подтолкнул собаку и прогнал. Но собака преданно смотрела на Байрона и не убегала.
Один из матросов достал пистолет и выстрелил в собаку. Одни тут же разделали тушу, другие разожгли костёр. И уже через час-полтора, матросы во главе с Кингом сидели вокруг костра и смачно ели мясо собаки. Кинг протянул Байрону хороший кусок мяса. Байрон, поколебавшись вначале, схватил этот кусок и, отойдя в сторону, со слезами, жадно принялся за мясо. Закон природы оказался сильнее.
А через несколько дней пьяные матросы окружили хижину Чипа и подкатили к ней бочку с порохом. Один из матросов начал паниковать и, потеряв самообладание, убежал. А за ним, не успев зажечь фитиль, бросив бочку, в панике убежали и остальные.

10 июня 1741 года
Казначей Харви распределял пайки. Хирург Эллиот потянулся за пайком, но мичман Коузенс грубо оттолкнул его и вне очереди полез сам за пайком. Коузенс промок от дождя и был пьян. Между ними завязалась драка. Коузенс взял вверх над хирургом. Избив хирурга, Коузенс снова полез за пайком вне очереди, расталкивая всех в сторону. Харви строго потребовал не нарушать порядок. Но Коузенс не хотел слушаться и не подчинялся никому.
- Я замерз – я хочу жрать! – кричал он безумно.
- А я требую порядка! – крикнул ему в лицо Харви. Харви выхватил пистолет и прицелился в Коузаса. Бондарь Янг находился рядом и выбил пистолет из рук Харви. Раздался выстрел, но никто в итоге не был ранен. Все замерли в шоке.
Капитан Чип в это время беседовал у себя с лейтенантом Гамильтоном.  Снаружи раздавались крики, шум и вслед за этим прозвучал выстрел.
- Мятеж!.. Это саботаж!.. – закричал Гамильтон.
- Они подняли восстание!.. – Капитан Чип схватился за пистолет, взвёл курок и выбежал из хижины. Гамильтон выбежал вслед за ним.
Перед хижиной собралось более десяти матросов и несколько офицеров, в центре, яростно сжимая кулаки, стоял Коузенс.
- Кто зачинщик?.. Где этот злодей?.. – злостно окинул всех капитан, бегло пробежав по их лицам. Капитан Чип посмотрел на Коузенса, глаза их встретились. Капитан Чип поднял пистолет и выстрелил в Коузенса прямо в лицо. Коузенс, с выражением шока на лице, свалился на землю. Все застыли в шоке. Из раны под правым глазом Коузенса струей хлестнула кровь. Несколько матросов тут же схватили на руки раненного Коузенса и спешно унесли. Остальные в недоумении смотрели друг на друга, недовольно, в ужасе обсуждая между собой происшедшее.  Капитан Чип и лейтенант Гамильтон возвратились в хижину. Вскоре Гамильтон снова вышел из хижины, но уже один, и подошёл к собравшимся офицерам.
- Господа офицеры, прошу всех к капитану, и без оружия.
Офицеры послушно зашли в хижину, капитан Чип встретил их стоя, с пистолетом в руке.
- Сэр, вы же видите, что все мы без оружия… – обратился к капитану Байрон.
- Я вижу, и послал за вами только для того, чтобы вы знали, что я всё ещё ваш командир, – капитан церемонно опустил пистолет. – Пусть каждый возвращается в свою палатку.

ПРОШЛО ДВЕ НЕДЕЛИ
  Через две недели Коузенс скончался. Офицеры и матросы собрались над могилой Коузенса – они только что похоронили его.
- Конечно, мичман Коузенс не был святым, но никто не видел его с оружием в руках, – взял слово Балкли. – Ни у капитана Чипа, ни у кого другого нет и не было права прострелить человеку голову на основании простой догадки.
- Мистер Балкли прав, это убийство без всякого разбирательства, хуже непредумышленного.
- Нас осталось в живых всего половина из нашей команды, поэтому нам надо сплотиться и думать над тем, как бы нам возвратиться на родину, – вздохнул Камминс.
- Но корабль не подлежит восстановлению… – посмотрел на них Байрон.
- Верно. Предлагаю достать с борта «Уэджера» баркас и модернизировать его в двухмачтовую парусную лодку.
- А это возможно, мистер Камминс? – посмотрел на него Балкли.
- Да. Я давно уже думаю над этим. Если удлинить корпус до пятидесяти футов, шхуна сможет выдержать до восьмидесяти человек. Другие же, вместе с провизией разместятся на оставшихся суднах.
- И через Магелланов пролив мы сможем вернуться домой?
- Да, мистер Балкли.
- Хорошо, я доложу об этом капитану.

4 августа 1741 года
Капитан Чип задумчиво сидел за столом, он рассуждал вслух и что-то чертил.
- Надо заставить команду плыть на север в поисках эскадры. Это наш долг. А по пути, если повезёт, мы можем перехватить и конфисковать вражеский корабль.
Вошёл Харви.
- Мистер Харви, любому, кто согласится встать на мою сторону и двигаться на север, раздай дополнительную порцию рома или бренди.
- Вас понял, сэр, будет сделано.
- Это всё, мистер Харви, можете идти.

28 августа 1741 года
У капитана Чипа вновь собрались офицеры, и все они были при оружии. Шло совещание.
- Прошло более трёх недель, судна готовы к отплытию, но мы так и не дождались вашего приказа, – посмотрел на капитана Балкли.
- Было решено двигаться на юг, через Магелланов пролив, – взял слово Байрон. – Но за это время матросы разделились на две группы. Мы зашли в тупик и это ни к чему хорошему не приведёт. Растёт недовольство, склады подвергаются грабежам, матросы напиваются и постоянно конфликтуют между собой, дерутся.
- В связи с этим, мы, офицеры, единодушно приняли решение двигаться на юг. Вот документ, подписанный всеми офицерами, – Балкли передал документ капитану. Чип взял документ и яростно разорвал на кусочки.
- Это суть дела не меняет, сэр, мы размножили документ, и он есть у каждого офицера, – усмехнулся Байрон.
- Что за решения за моей спиной?! Я всё ещё ваш капитан! Я отказываюсь что-либо подписывать! – капитан упрямо стоял на своём.
 - Сэр, двигаться на север в нашей ситуации – самоубийство… – молодой Байрон встал в штыки.
- А принимать решения за спиной командира – предательство! – в гневе зарычал капитан, раздувая крылышки носа.
- В таком случае, мы вынуждены отстранить вас от командования, мистер Чип! – выступил вперёд Балкли.
- Да-а?! И кто же из вас примет командование? – Чип в ярости играя скулами гневно смотрел на офицеров. Офицеры решительно и крепко стояли, сжав пальцы в кулак и раздувая ноздри. Капитан задержал взгляд на лейтенанте Бейнс. Чип злыми глазами посмотрел на Бейнса. – Я так полагаю, это вы, сэр?!
- Нет, сэр… – Бейнс побледнел и вытянулся, дрожа от страха. Он смотрел вверх. Силы были распределены и всё всем было ясно. Офицеры, во главе с Балкли, выбежали из хижины и направились к Пембертону. Бейнс остался с капитаном Чипом.
Пембертон сидел за столом и задумчиво что-то чертил на листке бумаги. В хижину вошёл Балкли.
- Мистер Балкли… что случилось?.. – обернулся к нему Пембертон. – У вас такой вид, будто вы от динозавра убежали.
- Капитан Чип не подписал документ.
- Значит, он всё ещё не отказался от своего плана…
- Да, и намерен плыть на север.
- На что он надеется?
- Бог его знает, но уж точно не я. Больше ему нельзя доверять – ему плевать на жизни экипажа.
- Что предлагаете?
- Все офицеры единогласно решили отстранить капитана Чипа от командования.
- Но…
- Мы все просим вас, мистер Пембертон, присягнуть в верности нам и нашему плану в отстранении капитана Чипа от командования.
Офицеры собрались перед хижиной Пембертона, к ним присоединились ещё два десятка матросов. Спорили, что стоял шум и гвалт на всю округу. Дверь хижины открылась и к ним вышел Балкли с Пембертоном. Пембертон поднял правую руку, наступила тишина.
- Господа, офицеры и матросы, я с вами, и, если понадобится, буду стоять за вас даже ценой своей жизни. С нами Бог! За Англию!
- За Англию! Боже храни нас! – радостно восклицала толпа.

9 сентябрь 1741 год
Капитан Чип крепко спал. В хижину бесшумно вошли Кинг и несколько матросов. С ними находился и Байрон. Кинг грубо схватил капитана, Байрон забрал у него пистолет. Матросы закрутили Чипу руки за спину и связали их верёвкой. В хижину вошли Балкли, плотник и боцман.
- В чём дело? Где мои офицеры? Что вы делаете? Вы в своём уме? – накинулся капитан, всё ещё не веря в происходящее.
- Да, сэр, мы в своём уме и, в отличие от вас, осознаём свои действия.
- Капитан Пембертон потребовал взять вас в плен за убийство мистера Коузенса, – объяснил Чипу Байрон.
- Господа, капитан Пембертон не имеет ко мне никакого отношения. Я по-прежнему ваш командир! – возмутился капитан.
- Мы больше не можем вам доверять, мистер Чип, – развеял его сомнения Балкли.
- Лучше расстреляйте меня, нежели везти пленным!
- Ведите его, – приказал Кингу Балкли. Кинг с матросами увели арестованного капитана Чипа. – После обеда отплываем домой через Магелланов пролив, – пояснил Балкли. –  Всем готовится.

Байрон рассмотрел все бумаги, но нужного документа так и не нашёл. Теперь оставался только один выход – объездить все близлежащие церкви и поискать документ там. И Байрон уже с утра приступил к этому и объездил почти все церкви в округе, но тщетно, необходимую бумагу он так и не нашёл. Оставалась только одна небольшая церквушка, хотя Байрон был почти уверен, что здесь-то вряд ли он что найдёт, но решил всё-таки съездить и поискать. И надо же, в ней-то он и нашёл документ регистрации брака деда. Байрон был рад и счастлив. Он непременно выступит в парламенте. Пришло время ехать в Ноттингем, для сбора материала и подготовиться к выступлению в палате лордов. В Ноттингеме начальником отряда против рабочих, жестоко наказывавший бедный люд и преследовавший их с большим азартом был Джек Мастерс, отбивший когда-то у Джорджа Байрона любимую Мэри Чаворт. И наконец этот день настал и 27 февраля юному лорду было представлено слово в палате лордов. Темой своей первой речи Байрон избрал защиту ноттингемских ткачей и меры по улучшению их бедственного положения вместо жесткого подавления беспорядков. Начиналась весна 1812 года – год, который уже скоро сделает его известным и знаменитым, открыв для него доступ во все дворцы и салоны.
- Если, с одной стороны, приходится согласиться, что беспорядки достигли внушающих тревогу размеров, с другой стороны нельзя не признать, что причиной их была неслыханная нужда среди рабочих… В то время, о котором я говорю, и город Ноттингем и все графство были наводнены крупными военными отрядами; полиция была поставлена на ноги, судьи были в сборе; и, однако, все эти меры – и военные, и гражданские – не привели ровно ни к чему. Ни один разрушитель станков не был застигнут на месте преступления, ни против кого не удалось собрать улик, достаточных для обвинительного приговора. Но полиция, хотя и бесполезная, отнюдь не бездействовала: было обнаружено большое число отъявленных злоумышленников, подлежащих осуждению на основании неопровержимых данных; людей, уличенных в тягчайшем из всех преступлений, а именно – в бедности; виновных в том, что они преступно произвели в законном браке по нескольку человек детей, которых они – опять-таки по причине тяжелого положения в стране – не имеют возможности прокормить.
Конечно, владельцы усовершенствованных станков потерпели значительные убытки. Эти машины должны были принести им большую выгоду, ибо каждая заменяла собой нескольких рабочих, – а тем, стало быть, предоставлялось умирать с голоду. Один тип станка был особенно выгоден: на нем один рабочий мог выполнять работу многих – и всех лишних немедленно увольняли. Надо, однако, заметить, что ткань, изготовленная на этих станках, получается более низкого качества; у нас она не имеет сбыта и потому готовится кое-как и наспех, исключительно для вывоза. У рабочих она получила название "паутинки". Уволенные же рабочие, по невежеству своему, вместо того чтобы радоваться столь полезным для человечества изобретениям, обижались на то, что их приносят в жертву ради усовершенствования механизмов. В простоте душевной они полагали, что удовлетворительный заработок для трудящихся бедняков и их благополучие – дело более важное, чем обогащение кучки фабрикантов путем усовершенствования промышленных орудий, в результате которого рабочий остается без работы, ибо его труд уже не окупает расходов на его оплату. И нельзя не признаться, что если раньше, при том размахе торговли, которым мы некогда гордились, можно было бы ввести эти новые, более мощные машины с пользой для хозяина и без ущерба для рабочего, то при нынешнем положении, когда мануфактура гниет на складах и видов на вывоз никаких нет, когда в равной мере сокращается спрос на товар и спрос на рабочие руки, введение новых станков еще усугубляет нужду и недовольство среди обманутых в своих надеждах рабочих. Однако истинная причина их нужды и порожденного ею недовольства лежит глубже. Когда нам говорят, что эти люди объединились для того, чтобы не только погубить свое относительное благополучие, но даже уничтожить самые орудия, при помощи которых они снискивали себе пропитание, – когда нам это говорят, можно ли не вспомнить, что благосостояние этих рабочих, ваше благосостояние, благосостояние всей страны было подорвано не чем иным, как нашей непримиримой политикой и затянувшейся на целых восемнадцать лет разорительной войной? Той политикой, которая была начата "великими мужами, коих боле нет", но пережила умерших и стала проклятьем живых до третьего и четвертого колена! Эти рабочие не ломали своих станков, пока станки не стали бесполезными для них – и даже хуже, чем бесполезными: пока еще не сделались для них прямым препятствием в их усилиях добыть себе кусок хлеба. Можно ли, в таком случае, удивляться, что в наше время, когда люди, немногим ниже стоящие на общественной лестнице, чем вы, милорды, оказываются повинными в злостном банкротстве, явном мошенничестве и прямых уголовных преступлениях, – можно ли, в таком случае, удивляться, если люди из низшего класса, составлявшего, однако, еще совсем недавно самую полезную часть населения, в час горькой нужды забывают свой долг и совершают проступки, как-никак все же менее тяжкие, чем те, в которых был уличен один из их представителей в парламенте? Но, в то время как высокопоставленный преступник легко может найти способ обойти закон, для несчастных рабочих, которых на преступление толкает голод, мы изобретаем новые неотвратимые кары и расставляем им новые убийственные капканы. Эти люди готовы были копать землю, но лопата находилась в чужих руках; они не постыдились бы просить милостыню, но никто им ее не подавал; свой заработок они потеряли, другой работы найти не могут – и как ни прискорбны и ни достойны осуждения произведенные ими беспорядки, удивляться этим событиям никак не приходится, – начинал свою речь лорд Байрон. – Я слышу здесь, что этих людей зовут «чернью», отчаянной, опасной и невежественной. Ясно ли вы отдаете себе отчет в том, насколько вы, здесь сидящие, обязаны этой самой «черни»? Эта «чернь» работает на ваших полях, она прислуживает в ваших домах; она управляет вашими кораблями, из нее набирается ваше войско; от того-то именно она и дает вам возможность угрожать всему миру. Но зато будет время, когда ваше пренебрежение к ее интересам, когда бедствия этого великого множества рабочего люда повергнет этот люд в отчаяние, и тогда это будет живой угрозой вам… Разве можно превращать в тюрьмы целые графства! Вы хотите воздвигнуть плаху на всех полях, вы уже вешаете людей, как копченую рыбу. Вы хотите восстановить Шервудский лес, как место для королевской охоты и как заповедник беглецов, объявленных вне закона. Этими мерами вы хотите избавиться от голодающего населения. Но когда смерть оказывается единственным избавлением для этих людей, неужели вы воображаете, что ваши драгуны могут обеспечить спокойствие Англии? Неужели вы думаете, что то, чего не могли сделать ваши гренадеры, сделают палачи? Составители такого билля могут по праву считать себя достойными преемниками того афинского законодателя, о котором говорили, что его законы писаны не чернилами, а кровью… Но предположим, что билль прошел; предположим, что одного из этих рабочих, такого, как те, которых я сам видел, изможденного голодом, подавленного отчаянием, не дорожащего больше своей жизнью, которую вы, милорды, кажется, тоже склонны оценить несколько ниже, чем, скажем, стоимость чулочно-вязальной машины, — предположим, … что его приводят на суд, чтобы судить по новому закону за поступки, которые до сих пор не были, а теперь стали тяжким преступлением; все-таки для того, чтобы его обвинить и приговорить к смерти, нужны, по-моему, еще две вещи: двенадцать убийц на скамье присяжных и Джеффрис  в судейском кресле! – Байрон жёстко обвинял английское общество. – Основным предметом потребления в Англии нашего времени, – говорил лорд Байрон, – является ханжество: ханжество нравственное, ханжество религиозное, ханжество политическое, но всегда ханжество.

10 марта — были опубликованы I и II песни «Паломничество Чайльд-Гарольда», и уже утром 11 марта Байрон проснулся знаменитым. После издания «Паломничество Чайльд Гарольда» он и проснулся знаменитостью. Все наперебой жаждали знакомства с Байроном, приглашали к себе, и у всех на устах было его имя. После «Паломничества» грезила Байроном и Каролина Лэм, невестка леди Мельбурн. Узнав, что Роджерс знаком с Байроном, Каролина отправилась к нему.
- Вы говорите, друг мой, что поэма «Чайльд Гарольд» прекрасна и неподражаема – согласен, – улыбнулся Роджерс, глянув на Каролину. – Но, дорогая Каролина, эта вещь, несмотря на всю свою красоту, никогда не будет иметь успеха у публики.  Никому не понравится этот недовольный, плаксивый тон и беспутный образ жизни героя.
- Я бы этого не сказала: все без ума, как от поэмы, так и от автора. У всех на устах: «Байрон!.. Байрон!..» А в руках – его поэма.
- Да, женщина – это особый мир, который мне никогда не понять.
- Милый Роджерс, я должна его видеть… Я хочу во что бы то ни стало его увидеть!
- Гм… – усмехнулся Роджерс, – у него кривая нога, и он грызёт ногти.
-  Да будь он уродлив, как сам Эзоп, я хочу его увидеть, – посмотрела на него Каро. – Я должна опередить всех остальных…
-  Он слегка дикарь и, кажется, боится женщин, избегая их общества, – рассмеялся Роджерс.
- Но это всё слова, Роджс, мне надо его увидеть, чтобы…
- Ах, вам обязательно всё надо пощупать!.. – перебил её Роджерс.
- Умоляю вас, Роджс, в следующий раз приведите его с собой – я буду вам очень благодарна, – взмолилась Каро, ставя точку над вопросом о Байроне.
- Так и быть, Каро, завтра же познакомлю вас, обещаю, – сдался Роджерс, кивнув в ответ.

Как и обещал Роджерс, на следующий день они снова встретились.
- Ну, наша очаровательная Каро, как вам знакомство? – улыбнулся Роджерс, посмотрев на Каро, когда они остались вдвоём.
- Злой сумасшедший, с которым опасно иметь дело, – расхохоталась Каролина.
- А вы мне не верили.
-  Это, друг мой, первое впечатление, – улыбнулась Каролина и задумалась. –   Хотя черты лица его прекрасны и…
-  Милая Каро, не забывайте, за красотой прячется злой демон, – снрва подчеркнул Роджерс.
-  Мы узнаем это, Роджерс. Завтра он приглашен ко мне на обед, как и вы с Муром, – весело проинформировала его Каро и подумала. – Это прекрасное, милое и нежно-бледное лицо станет моей судьбой, моим любовником…

Каролина жила у своей свекрови леди Мельбурн, куда она и пригласила своих друзей.  Когда домой с верховой прогулки возвратилась Каролина Роджерс и Том уже ждали её, общаясь с леди Мельбурн.
- Прошу прощения, господа… – извинилась Каро, поздоровавшись с ними.
- Ничего, Каро, мы сами только что явились, – улыбнулся ей Роджерс.
- А где же наш друг Байрон? – скривил губы Том, подходя к окну.
- Я хотела спросить об этом у вас – я только что с прогулки, - улыбнулась Каро, разводя руки в сторону. – Ну что ж, подождём его, устраивайтесь, – и не переодеваясь, подсела на диван рядом с Роджерсом.
- А вот и лорд Байрон – лёгок на помине, – улыбнулся Том, увидев с окна Джорджа.
- Извините… ради бога, я… - вскочила Каро. - Я сейчас!.. – и выбежала из гостиной.
Вошёл Байрон и поздоровался с ними.
- Лорд Байрон, счастливый вы человек, однако… – загадочно улыбнулся Роджерс, пожимая руку лорда Байрона.
- С чего это? – удивился Джордж. –  Я и не знал…
- Подумать только, леди Каролина сидела с нами замарашкой – в том виде, в каком явилась с верховой прогулки, – рассмеялся Роджерс. – Но как только услышала, что показались вы – стрелой помчалась прихорашиваться.
- Ах, сумасшедшая женщина! – усмехнулся Том.
- Честно говоря, сеньоры, я не думал, что встречусь здесь с вами, – нахмурился Байрон.
- Леди Лэм пригласила нас на обед, как и вас, лорд Байрон, – осведомил его Роджерс.
- Ну что ж, - улыбнулся Байрон, - приятного аппетита. Да, друзья мои, вы здесь кстати – выручили меня.
- Байрон, дружок, вы что, покидаете нас? – в удивлении вскинул брови Том.
- Дорогой Мур, я сегодня сижу на диете, да и к тому же у меня встреча с Далласом.
- Лорд, леди будет обижена на вас… – растерялся Роджерс.
- Надеюсь, вы её утешите…  – усмехнулся Байрон не без сарказма, и ушёл.
- Ах, что за человек!.. – покачал головой Роджерс.
-  Кажется, леди допустила ошибку, пригласив и нас с вами: Байрон не любит большого общества. Идём в столовую, друг мой.
- Нет, я никак не пойму этого лорда. Но уверен, узнав, что Байрон ушёл, леди Лэм потеряет свой аппетит.
- Смотря какой, Роджс, а вот – аппетит сердца, так называемая страсть, уверен, в ней возрастёт в разы, – усмехнулся Том и весело смеясь добавил: - Ай да Байрон! Ай да молодец! Умеет же покорять сердца…
- А я думаю, что она и вовсе возненавидит его после такого. Каро ему не простит.
- Поживём – увидим, – Тому было весело.

А вскоре Байрона на бал у себя во дворце пригласила и сама леди Мельбурн. Когда волной по залу прокатились голоса: «Байрон!..», «Байрон!..» – несколько молодых девушек уже обсуждали его «Паломничество». Среди них была и Анна Милбенк (её полное имя было Аннабелла, но мало кто называл её так, так что и мы с вами последуем этому и будем величать просто Анной). И наконец-то, прихрамывая, появился и сам Байрон.
- Этот молодой человек и есть лорд Байрон, автор «Паломничества»? – с недоумением посмотрела на подруг Анна Милбенк. – Я представляла себе высокого, крепкого и здорового человека, а этот – не особо большого роста, вдобавок ещё и хромой.
- Но говорят, он никого и ничего не боится, и всегда держит пистолеты заряженными, паля из них направо и налево, – сдвинула брови Элизабет.
- Да-да, знаю, – улыбнулась ей Анна и процитировала отрывок и Чайльда Гарольда:
                «Он даже друзьям не прощает обид.
И месть его пуле, как честь, дорога –
Нет цели прекрасней, чем сердце врага!» – мне кажется, он пишет о себе.
- Я слышала, что он не только стреляет отлично, но никому не уступит и на шпагах, и в кулачном бою.
- И говорят, он переплыл пролив Дарданеллы. Но главное то, что он – покоритель женских сердец и, как я слышала, против его чар невозможно устоять, – подытожила другая.
- «Любил одну – прельщал любовью многих», – улыбнулась Элизабет. – Он это и не скрывает.
- То-то я заметила его взгляд, такой чарующий и властный, как будто, так и выуживает глазами свою жертву.
- Наверное, он гипнотизирует, как удав кролика?
-  Бр-р, не знаю, кто как, но я бы не хотела попасть под его влияние, – скривила губы Анна. – Нет, я бы не поддалась ему!
- «Так мотылёк на яркий свет несётся,
             И плачет ангел там, где сатана смеётся». – Да, его стихи и чаруют, и пугают.
- Кажется, он смотрит на вас, мисс Милбенк.
- Надеюсь, вы не оставите меня одну с этим Чайльд Гарольдом? – схватилась за подруг Анна.
Но Байрона ожидала Каролина, и она тотчас увела его с собой.

-  Милая Каролина, наша встреча могла состояться и раньше: в первый раз вы уклонились, а во второй… –  с улыбкой шептал Байрон, лаская Каролину.
- Да простите вы меня, лорд Байрон, я допустила большую ошибку, пригласив вместе с вами и Роджерса с Томом. Я это сразу поняла…
- Испугались оказаться со мной наедине? Неужели я такой страшный?
- Ну что вы, Байрон, вы прекрасны, как ангел…
- А я и есть ангел – только падший, – рассмеялся Байрон.
- Ах, лорд Байрон, не говорите так, – нежно глянула на него Каролина.
- Не верите?.. – задумался Байрон и продолжил. – Мой предок, третий лорд Байрон, был женат на дочери графа Чаворта – Элизабет. Они как-то нелепо повздорили, и лорд Байрон убил на дуэли графа Чаворта. А мой дед был храбрый, но злосчастный моряк по кличке Джек-Непогода.  Моего же отца прозвали безумный Джек за бешеный характер и безумные поступки.   Он отбил жену герцога, которая родила ему дочь – сестру мою Августу – и умерла.
- О, Байрон, у вас есть и сестра?! – обрадовалась Каролина.
- Да, но виделись мы с ней нечасто, раза два-три…  А мать моя Кэтрин Гордон была богатая наследница, но отец промотал всё её состояние.  Она гордилась родом своим, как Люцифер. А история этого рода, ведущего начало от королей, ужасна и тянет за собой ряд трагических событий, – посмотрел на неё Байрон и заключил. – Но вам это, наверное, неинтересно.
- Ах, лорд Байрон, прошу вас, продолжайте.
-  И вправду, интересного мало: один утонул, другой был убит, третий – повешен… – и усмехнулся. –  Повешенных – целая ветвь.  Убить человека им ничего не стоило, как и умереть самим.  Инстинкты были сильнее их – они такими родились. «Я не могу удержаться…» – говорил один из них. Это такая бесконечная история убийств и смертей, что можно рассказывать о них целыми днями, – и вздохнул. – Этот злой рок тяготеет и надо мной.
- Вы очень впечатлительны, лорд Байрон. Может, вы просто внушаете себе, что…
-  Я бы не сказал…  – тоскливо высказался Байрон. – В один месяц я потерял мать и близких друзей – я уже боюсь кого-нибудь приблизить к себе…
- Суеверие какое-то… Может, тут просто стечение обстоятельств?
- Если б это было одно только суеверие… Но всё, хватит! Я не люблю много говорить о себе – это впервые я так разболтался. Не знаю, что на меня нашло…
- А мне кажется, лорд Байрон, это судьба, что мы встретились.
- Да-а?! – вскинул глаза лорд.
- Мать моя ещё до моего рождения перенесла нервный удар и поэтому с малых лет поручила меня воспитывать тётке.  И, представьте себе, до пятнадцати лет меня ничему не обучали. Я была ужасно капризной и подвергалась внезапным сменам настроений.   Могла легко сменить ярость на милость, как и наоборот. Мне казалось, что на свете существуют только герцоги, маркизы и нищие, – смеялась Каролина. – И не представляла себе, что хлеб и масло готовятся человеческими руками. Не представляла – и всё! Да думала, что лошадей кормят мясом. – Каролина так смеялась, что заразила смехом и самого лорда Байрона.
- С вами не соскучишься…
- Да, лорд, я была ужасным существом!
- А теперь вы изменились?
- Казалось, что да, но теперь всё зависит от вас.
- А я слышал, что вы любите всё новое только на время, – улыбнулся Байрон, – на одно мгновение…
- Смотря что и кого: солнце нельзя не любить и не поклоняться ему. Вы теперь вся моя жизнь, Байрон, и я не устану любить вас. Вы моё солнце!
- И у вас, и у меня легко меняется настроение – как же мы можем поручиться друг за друга…
- Ваше появление всё изменило…
- А я не могу за себя ручаться – меня больше интересуют мои чувства, и если они погаснут и увянут…
- Я буду греть вас своим теплом, жаром своей любви я не дам погаснуть вашему солнцу, – нежно, с любовью посмотрела на него Каролина.
- Бедная Каро, вы ещё не знаете, какой жар мне нужен.  Никто не знает, какой силы мои чувства и, в какой глубине души они упрятаны… – посочувствовал Байрон, и вздохнул. – И я не завидую тому, кто их заденет и ранит мою грудь, рана в которой ещё не зажила…
-  О, Байрон, как бы я хотела стать лекарством от всех язв ваших, – прильнула к нему Каролина.
- Но захочу ли этого я, Каро? – холодно отреагировал Джордж.
- Зачем вы так жестоки, Байрон? – заплакала Каролина и, обиженно закусывая нижнюю губу, убежала.
- Вы мне безразличны, Каро… – ухмыльнулся Байрон.

21 апреля лорд Байрон снова выступил в парламенте:
- …Великобритания поглотила Ирландию, как акула свою жертву. Это – во-первых, а во-вторых, мне хотелось бы сказать несколько слов о власти.
Ах, эта власть! Она нужна не для того, чтобы приносить пользу народу и заботиться о нём, не для блага Англии, а чтобы разбогатеть тем, кто стоит у руля власти.  Нет, свобода народа не в интересах власти, наоборот – зажав народ в тиски и управляя им, власть доит его, как хочет, словно капризная жена слепо влюблённого в неё мужа, заставляя его подчиняться всем своим выходкам. И всегда права она… – прозвучали недовольные голоса и выкрики, но Байрон, не обращая внимания, продолжал свою речь. – Кто-то здесь выкрикнул «в интересах государства» – ну хорошо, я как раз и хотел сказать об этом.
Наш государственный корабль плывёт по заданному курсу – по курсу зла, претворяя в жизнь евангельское изречение: «Ибо, кто имеет, тому дано будет и приумножится; а кто не имеет, у того отнимется и то, что имеет» – отнимая у людей последний кусок хлеба, оставляя их семьи в нищете, обрекая детей на голодную смерть.  И вы хотите, чтобы они не роптали, не ломали станки? Это невозможно!  Им уже терять нечего, и это вы (!) вынуждаете их на такой отчаянный шаг, на крайние меры.  Это ваше господство привело к тому, что богатые стали ещё богаче, а бедные так обеднели, что дальше некуда – это вы их обездолили!  Потому я и выступаю против такого жестокого, несправедливого закона, который вы выдвинули, – на какой-то момент воцарилась тишина. Байрон продолжил: – А завершить свою речь я хотел бы словами великого Шекспира: «Проснись, проснись, английское дворянство!..»  – в ответ ему все, с шумом и с криками недовольства, покинули парламент. – Нет, не «добиться мира сладкими речами»  – вздохнул Байрон, с тоской и болью глядя им вслед.

- Дорогой Мур, я сам до сих пор ещё не определился в вопросе, что важнее – тема или её трактовка.
- Да, беспрекословно, тема очень многое значит, но не менее важна её трактовка, – улыбнулся Том. – Поэтому ты и хромаешь в последовательности.
- Поэт – это и просветитель, и наставник, и пророк, но не только.  Поэт должен обнажать и обличать пороки общества, правителей, губящих и терзающих мир, навязывая ему свою волю и подчиняя себе, – Байрон был серьёзен, как никогда. – Каин – вот мой любимый образ, вот тот герой, кто не сгибает колен ни перед каким злом и силой в любом обличии, даже пусть это и будет сам всемогущий тиран.  Каин – это дух, не терпящий никакого рабства и гнёта, более того, невзирая ни на что, идущий против тирании, воюющий за свободу.
- Каин?! Гм, твоя мысль интересна, не спорю, но… – задумался Том, и вдруг рассмеялся. – Это так неожиданно для меня: братоубийца – бунтарь!.. М-да, извини, я перебил.
- Так вот… – Байрон задумался на миг и продолжил. –  Нельзя допустить, чтобы сущностью поэзии стала ложь – такая поэзия не должна жить, она должна быть задушена, чтобы её место заняли истина и мудрость.  И только тогда можно называть себя поэтом, создателем, творцом. Вот Поп – величайший моралист, а его поэзия – книга жизни. Александр Поп – поэт разума, который возвысился до правды и истины. Прежде чем взяться за перо, не помешало бы овладеть социальными знаниями и накопить душевный опыт.  Поэтому я и был прав, осуждая туманную метафизику и мистицизм Кольриджа, как и мелочность тематики Вордсворта.
- Но, дорогой мой друг, нельзя забывать о гуманистической направленности их исканий. Вордсворт…
- Гм… – перебил Тома Джордж. – Неустанно восхваляя существующий строй? Призывая к покорности?  А иначе как понять эту его манну небесную?  Выступает против крайних мер, хотя совсем недавно обвинял это же правительство и выступал против тирании. Так что же случилось с этим другом народа?
- Понимаете, лорд Байрон… – попытался возразить ему Том, – ну-у…
- А не возмущает вас, милый Томас, что вслед за Вордсвортом и Китс, и Хент позволяют себе вольно обращаться с поэзией, внося вульгарность и вздор, да ещё смеют нагло отзываться о Попе и Буало?  – снова перебил его Байрон. –  И не только этих людей, и вас, но в первую очередь я осуждаю и себя, дорогой Мур.  Я не могу не думать без раскаяния убийцы о былых своих ошибках. Следуя за такими деятелями литературы, мы привели её к падению и к унижению, развращая и создавая ложную поэтическую систему.  В то же время я рад и приветствую благородство и одаренность многих литераторов, когда они ищут свой путь творчества, независимо от существующих литературных группировок.  Это и Скотт, и Шелли, и вы, Мур, в том числе, как и ряд других.  Меня это очень радует, но вовсе не значит, что я перестану указывать на их ошибки, как и на свои или ваши.
- Да, Байрон, вы правы – так и должны поступать настоящие друзья, хотя многие этого не понимают, – вздохнул Том. – И всё-таки, дружок мой, по отношению к поэзии Кольриджа и Вордсворта вы не совсем правы. Я и сам часто ошибался и не совсем понимал многого, как и то, что искусство в чём-то и выше реальной жизни.  Это был несерьёзный подход к литературе.  «Лесть порождает порок, и знать унижает труд» — это сказал Вордсворт.
-   Нравственность Попа столь же безупречна, сколь блестяща его поэзия. – Байрон не слышал Тома, думая о своём. – И попытки подвергнуть Попа остракизму легко объяснимы.  Как поэт-моралист Поп не только превзошёл других   в изображении страстей, ему нет равных в героико-комической и этической стихии.
- А между прочим, Байрон, Вордсворт первым возмутился несправедливой критикой в твой адрес и поддержал в тебе право поэта.
- Ну да!.. Да!.. – усмехнулся Байрон. – Пока я нёс всякий вздор, развращая общественный вкус, мне все аплодировали, но стоило мне излечиться и заговорить о правде – я стал врагом.
-  Да, лорд, среда не может не влиять, так или иначе, на мировоззрение.
-  Видите ли, друг мой, мистер Кольридж надеется на милость божью, на христианское милосердие. Но скажите мне, Том, разве эта тирания не схожа с нарывом, с аппендицитом, который надо удалить?
- М-м… пожалуй, я согласен.
- Тогда согласитесь, что без операции, без хирургического вмешательства здесь не обойтись, ибо другое лечение тут бессильно – ни природа, ни поэзия, ни вера, как бы Кольридж ни взывал к этому.  Кольридж если и был когда-то сторонником политического переворота, то он утратил свою веру.  Но вряд ли удастся ему примирить в душе противоречивость неприятия и революции, и реакции.
-  Я думаю, дорогой Байрон, и в его душе, как и у всех, идёт сложная, тяжёлая борьба чувств и идей.  Его «Старый моряк» – плод душевного подъёма.
-  Но длится это, увы, недолго… Бог – плохой нам советчик, а успокаивать себя верой в него – преступленье.  Раз это его мир – Бог и есть виновник всего. Хм, пылая огнём – он тушит пламя…
- Но… – задумался Том и продолжил, – именно душевные терзания и ведут к очищению и просветлению. Мне кажется…
- Мытарства души! Духовное просветление! – возмутился Байрон. – Ах, как вы не можете понять, что всё это не то, что это ведёт к покою, к покорности – а надо действовать!  Жизнь – это движение, а покой – смерть!  А по мне, к черту такую мудрость, которая ведёт к покорности. 
- И всё-таки хорошо, что мы разъяснились в этом вопросе. Я очень рад, что стал вам другом, лорд Байрон.
- Я так же счастлив, Том, что мы поняли друг друга. Надеюсь, это так?
- Да, – пожали они друг другу руки.

Роджерс в очередной раз пригласил к себе Байрона, а вместе с ним Тома и леди Джерси. Байрон, задумавшись, стоял возле окна, пока Роджерс показывал Джерси свои владения.
- Роджерс, у вас так изысканно, всё в классическом стиле: картины, мебель, библиотека, вазы, цветы, – восхищалась Джерси, любуясь обстановкой комнат дворца Роджерса. И улыбнулась. – Не хватает только женщины.
- Да, дружок, Джерси правильно подметила – было бы хорошо, если б вы привели в дом жену, – улыбнулся Том. – Я уже говорил об этом.
-  А я снова повторюсь, что брак – слишком решительный шаг. Не готов я к нему, – рассмеялся Роджерс.
- Что вы говорите – почему?! – посмотрела на Роджерса Джерси, широко раскрыв в удивлении глаза.
-  Потому что он всё меняет. Нет, я сам по себе, семейная жизнь не для меня.
- А я бы так не сказала. По крайней мере, у вас появился бы близкий человек, о ком могли бы заботиться, любить и ...
- Вот-вот, верно сказано и кстати, поверьте мне.
Байрон прислушался и подошёл к ним поближе:
- Роджерс, я на вашей стороне: свобода превыше всего.
- И вам не помешало бы жениться, лорд Байрон, – обернулась к нему Джерси.
- Да-а, чтоб жена дорожила кем-нибудь другим? – рассмешил всех Байрон.
- Байрон, вы неисправимы! – улыбнулась Джерси.
- Друзья мои, прошу в столовую. За обедом и беседа веселее, – предложил Роджерс.

По просьбе Каролины леди Мельбурн снова пригласила Байрона на бал к себе. А мисс Анна Милбенк явилась на бал с подругами. Байрон с Каролиной прошли в стороне от них. И все с огромным любопытством и не без восторга следили за Байроном, стараясь не придавать виду.
- Ах, миледи, что только не слышно про этого Байрона, – высказалась первой Элизабет. – Говорят, он в этом своём Ньюстеде собирал друзей и как только не развлекался…
- А я даже слышала, что его называли «настоятель Черепа», – подчеркнула Анна Милбенк.
- Это правда! – поспешила подтвердить Элизабет. – Он заказал кубок из черепа какого-то монарха, на чей скелет наткнулся садовник. И этот человеческий череп и была та круговая «чаша», полная вина.
- Ужасный человек!..
- И главное, обслуживали их прекрасные служанки, набранные из окрестных деревень, – поджала губы Элизабет, высокомерно глянув на подруг. – Байрон, говорят, ими очень гордился.
- Ангел и Демон в одном лице… – слегка смутилась Анна Милбенк.
- И этот хромой Дон-Жуан, смеясь, делился с друзьями своими служанками.
- Но как бы он ни хромал, бог красотой его не обидел, – призналась Анна Милбенк, в очередной раз стрельнув глазами в сторону Байрона.
-  Говорят, он и покинул Англию в отчаянии, разуверившись в любви и в людях.
- И вернулся, подарив миру «Паломничество…» – историю своей жизни.
- Видимо, он очень одинок… – сердобольно вздохнула Анна Милбенк, провожая глазами Байрона с Каролиной, вместе уходящими в комнату Каролины.
- Ах, лорд Байрон, ну как вы можете часами жевать эту гадость? – упрекнула Каролина, входя в комнату с Байроном.
- Во-первых, Каро, это не гадость, а табак, и он заглушает голод и помогает мне держать форму, ибо по природе я склонен к полноте.
- Что в этом такого: что естественно – не безобразно, – улыбнулась Каролина. Она была счастлива, что Байрон простил её и снова с ней.
- А я так не думаю. Полнота – это уже безобразие. Терпеть не могу круглых, полных и пузатых. Да ещё при моём невысоком росте! Ф-фу!..
- Стало быть, вам по сердцу худые – типа меня?.. – заулыбалась Каролина.
- И чересчур худое тело нельзя назвать истинно прекрасным – где, у какого художника вы видели такую красоту?  То-то…  Я люблю женщин средней упитанности.  Пусть она будет чуть-чуть пухленькой, но только не худой так, что рёбра были видны… – он глазами пробежал по ней и ухмыльнулся.
- Тогда… я не ошибусь, если скажу, что мисс Милбенк – ваш тип женщин, – хитро прищурилась Каролина. – Да-да, я заметила, как вы пожирали её взглядом.
-  К сожалению, пока ничего не могу сказать о её грациозности, о белизне её тела или…
- Ах вы бабник!.. – пожурила она.
-  С чего это, пока я ещё никому на шею не вешался, и больше соблазняли меня, а я, по доброте души своей, не в силах отказывать женщине, когда она просит…
- Байрон, вы ужасно противный лорд.
-  Может быть, а я и не скрывал, что сердце у меня как мрамор – холодное, но прекрасное.
- И что вы этим хотите сказать – что соблазнять придётся мне?
- Вы смогли бы?
- А что я делаю уже несколько дней?..
- А, вот оно что… И потому вы загнали меня в угол…
- Да, чтобы уединиться от всех и от всего…
- Ха-ха-ха! – рассмеялся Байрон, обнимая Каролину и крепко прижимая к себе. – Вы меня развеселили, Каро, – и впился поцелуем в её губы.
- «Я эти пальцы целую и кладу на бок твой нежный»  – вы не танцуете, я знаю, но мы можем вообразить, как воздушный вихрь вальса нас кружит в паре, – счастливо взирала Каролина на своего возлюбленного.
-  Конечно, воображение – это сила, оно способно завлечь так далеко, куда ещё и не успели завести нас чувства, – усмехнулся Джордж. – Не думал я, что и с Шекспиром вы так близко знакомы… Вы пальчиками бок мне обожгли.
-  Ах, лорд, что говорить о поэтах времён ушедших, когда «передо мной по воле неба новая звезда» , – улыбнулась Каролина.
- Браво!.. – бесшумно аплодировал Байрон. – Но известно ли вам, что поэты – люди вольные? – и хмыкнул. –  Мы, что ветер, и никто не знает, когда и откуда он подует, но если в сердце заштормит и причалит к другому берегу, то тут уже не только «пальцы» не спасут, но даже эти милые уста не смогут нам помочь.
-  Милый, жар сердца моего потушит шторм…  Поверьте мне, лорд, женщина за любимого, чтоб милого к груди прижать, дьяволу душу способна продать.
- О, даже так!  Ну что же, увидим… Жизнь, милая Каро, пари не признаёт, а диктует да правит по-своему, как бы нам это ни было больно… – вздохнул Байрон. – Извините, но тут мы не властны… – они снова вышли в зал, где Каролина решила познакомить Байрона с Аннабеллой Милбенк.
- А вот и Анна, племянница моей свекрови Мельбурн и моя кузина, – горячо прошептала Каролина на ушко Байрона. – Могу познакомить, если хотите…
- Буду обязан вам и рад, – улыбнулся лорд.
Каролина позвала Аннабеллу, та засмущалась и подошла.
- Аннабелла, вот этот сэр и есть лорд Байрон, – представила Каролина Анне Байрона и усмехнулась, – «молодой человек с необузданными страстями».  Ну, вы тут знакомьтесь поближе, а я пойду встречать гостей, – оставив Байрона с Анной, Каролина ушла встречать гостей.
-  Вот вы какой, лорд Байрон… – улыбнулась ему Анна, и дала понять, что знакома с его «Паломничеством». – «И женщинами не был он любим».
- «Но боже мой, какая не сдаётся», – ответно улыбнулся ей Джордж.
- И что, вы смогли бы покорить любую?
- Я б покорности предпочёл любовь.
- Но не всем знакомо это чувство… Скажите, а вы уже любили? Нет-нет, не отвечайте, я попробую угадать сама, – улыбнулась Анна и задумалась. –  Чайльд Гарольд… – и снова улыбнулась. – Кажется, вам знакомо это чувство. И вы решили никому не верить? Это жестоко – нельзя равнять всех под одну черту, да и…
- Вы проницательны, но…
- Не совсем? – засмеялась Анна.
- Да, не совсем, – улыбнулся Байрон. – Да, я любил, и мне казалось, что я жил в раю… Но, увы, я остался один, без своей Евы, ибо небеса приговорили меня к изгнанию, – вздохнул Джордж. –  Нет, я так и не сорвал сладкий плод Эдема…  Я остался без своей яблони, а все те плоды, что довелось отведать, оказались кислыми…
- И вы пустились в путь в надежде сорвать сладкий плод?
- Что вам ответить?  И да, и нет… Надежда, мисс Милбенк, это старая дева с маской на лице. Маска спала – и нет надежды.
- Но вас считают поклонником неверности, другом распутства… Говорят, вы словно бабочка порхаете от одной к другой…
-  Один «животный инстинкт» тянул меня к ним, в то же время, я презирал их за то, что так легко отдавались моим ласкам. Как это всё грязно! А я хочу чистоты, нежности и душевности, я хочу любить и быть любимым, – грустно усмехнулся лорд. – Но, к сожалению, не всегда наши желания и поступки совпадают. Порой мы избегаем общества, а порой сходим с ума от одиночества.
- В ваших словах столько боли и тоски… Вы ещё так молоды, а слава уже носит вас на крыльях; в обществе ваше имя только и слышно, любая дама мечтает о вашем внимании, поклоняясь красоте и таланту, – и улыбнулась. – Перед вами все двери открыты …
- Вы правы, мисс Милбенк, я и счастлив, и в то же время, очень несчастлив.  Кажется, я молод, но в душе чувствую себя таким старым, таким одиноким…  Я молод, но успел уже вкусить и горечь любви, и измену друзей.
- Но, насколько знаю я со слов других, у всех мужчин изменчивы сердца. Разве не так?
- Я предан тем, кто предан мне ответно. Но если…
- И всё же сомнения возможны?
- Я человек, а не бог! Но даже бог, поверьте мне на слово, не знает твёрдости ни в чём – то здесь, то там он сеет сомнения.
- А меня… вот меня вы смогли бы полюбить?
- А что я делаю, как вы думаете?
- Не знаю, не знаю… – засмущалась Анна Милбенк.
- Я уже полчаса стучусь в дверцы вашего сердца…
- Но я капризна в чувствах, лорд, учтите.
- Капризы свойственны всем женщинам на свете, – улыбнулся лорд.
-  Вот как?.. – задумалась Анна. – Я слышала, что вы ничего не боитесь, или…
- В Афинах я как-то заболел малярией и думал, что больше не встану на ноги, – вздохнул Байрон, вспоминая. – Я ждал смерти как избавления от боли, без малейшего желания жить дальше. Тогда мне смерть казалась милостью… избавлением, а не наказанием. Но слуги-албанцы серьёзно взялись за меня и поставили на ноги.  После этого я понял, как хрупка наша жизнь… всё в ней суета, кроме наслаждения.
- Наслаждение чего? Или – чем?
-  Всего и всем!  Вы знаете, я никогда не понимал и не любил общества – никогда так хорошо не познаешь мир и себя, как в одиночестве.
- А вы и дальше собираетесь путешествовать?
- Это зависит от вас – только вы одна смогли бы удержать меня, – посмотрел Байрон ей в глаза.
- Извините, лорд Байрон, вы человек верующий или?..
- Или! Если б религия была одна во всём мире, я бы поверил и был бы верен ей, как и одной женщине – любящей и любимой. Но всем верить и любить – невозможно!
- А что движет вами? Что влечёт ко всем этим путешествиям?
- Желанье избежать… убежать от этих мук… Человеку хочется любить и быть любимым – это естественно, но если он одинок и страдает душа его, то эти страдания выводят его на тропу скитаний. По-моему, наша жизнь и есть поиск заблудшей души, жажда, желание найти, обрести свою половину, которую никак не можем отыскать. Мы, как бы убегая от прошлого, вновь и вновь возвращаемся к нему.  Мы знаем, что есть рай, но не знаем где он, вот и блуждаем в поисках.
- А не лучше ли строить рай самим?
- Но возможно ли это? Если бы знать…
- «Средь многих жён одна была любимой –
                И эту он не мог назвать своей…»
- Я вижу, вы знакомы с моей поэмой…
- Она на устах всех женщин.
- И как вы находите её?
- Слишком откровенно о себе.
- Нет-нет, Чайльд Гарольд не есть сам Байрон.
- А мне показалось… – растерялась Анна. – Да и все твердят о том.
- Нет, уверяю вас, – Байрон взял руку Анны в свои и посмотрел ей в глаза. – А вы… вы бы согласились разделить со мною жизнь, судьбу?..
- То есть… выйти замуж за вас?
- Да!
- Н-нет! – резко ответила Анна.
- Так резко… так сразу и «нет»! Может не стоит спешить с ответом?
- Нет-нет, мы с вами разные!..  Мы – как лёд и огонь, а им вместе не сойтись, боюсь…
- А мне как раз и нужен лёд, чтобы потушить бушующий огонь моей страсти, – улыбнулся Байрон.
- Увы, лорд Байрон, мы ещё плохо знаем друг друга… у меня… – взволновалась Анна. – Вы слишком своенравны и… мне нравится…
- Вы хотели сказать «сумасбродны»? – лорд пришёл ей на помощь.
- Может быть…
- А вам не кажется, что моей сумасбродности не хватает здравого, холодного рассудка? – заиграла музыка и все парами закружились в вихре танца.
- Ну-у, зачем же так?.. – вздохнула Анна и с грустью глянула на танцующих. –  Ах, как жаль, что вы не танцуете!
- Да, и я был бы рад покружиться с вами в вихре танца… Но, увы, этот великодушный господь бог наказал меня с рождения, как и Каина.  За что, спрашивается?
- За грехи наши…
- Ха-ха-ха! – рассмеялся Джордж. – Ну, Анна Милбенк, вы рассмешили меня! Неужели и вы верите в эти сказки?  А не глупо давать – и отбирать, наказывать за чьи-то грехи?  И это – БОГ?!  В чём же милосердие его, когда он одних одаривает всеми милостями, а других – обирает до нитки? Хм… кто в золоте купается и мясом кошек и собак кормит, а кто – в лохмотьях ходит и детей не знает, чем кормить, опухших от голода…
- Это, понимаете ли, тут…
-  Да-да, в это время, когда светское общество здесь развлекается, другая часть наших сограждан – тысячами! – гибнет на войне, которую затеяли не они, а сама верхушка общества, обогащаясь плодами этой войны. В чём вина этих бедных людей? Ответьте мне.
- Лорд Байрон, как вы не можете понять, что это…
- В порядке вещей – да?! – возникла пауза, и Байрон поспешил её разрубить. –  Я одно не могу понять, как вы можете не испытывать отвращения к этому обществу?!
- Ну, лорд Байрон…
- А лорд Байрон уверен, вина бедняков только в том, что они родились бедными.  И вряд ли это объяснишь их голодным детям, безвинно прозябающим в нищете.
- А что мы можем поделать, если… – задумалась Анна, но не нашла, что сказать. – Извините, лорд Байрон, глупо как-то всё это, весь этот разговор…
- Да, конечно… И всё же люди виновны лишь настолько, насколько виновен был Каин, который оказался в немилости у Бога. Значит, Он во всём и виноват – этот Бог Всемогущий…
- Это кощунство, лорд Байрон…
- Да, конечно, это – кощунство! А не кощунство издеваться и убивать, мучить и терзать ни в чём неповинных? А если бы и мы с вами были в их числе – какую бы песню вы пели?
И тут к ним подошла леди Мельбурн.
- Лорд Байрон, вы что здесь тираните мою племянницу? – улыбнулась леди Мельбурн. – Смотрите – в краску её ввели…
- Ах, миледи, простите, простите меня, – извинился Джордж и засобирался уйти. –  Пожалуй, будет лучше, если я уйду…
- Куда же вы, лорд Байрон? – леди Мельбурн взяла его за руку.
- Домой, леди Мельбурн.
-  Но прежде, ответьте мне, как вам знакомство с мисс Милбенк?  – Аннабеллу пригласили на танец, и они остались одни.
- О, друг мой, она совершенна – мне далеко до неё. Но будь менее совершенна, она привлекла бы меня гораздо больше.
- Да, лорд, Анна – великодушная, решительная и строгая натура… – улыбнулась леди Мельбурн.
- Увы!  Она старается подчинить свои поступки холодному и расчётливому разуму.
- Математика – вот её ум! – сказала леди, продолжая улыбаться. – Аннабелла – сама загадка, которая ужасно боится бедности. В то же время она всюду находит следы милосердия господа нашего.
- Я уже это понял… – вздохнул Байрон и тоже улыбнулся. – Я люблю добродетели, которые мне недоступны.

- Ну, Томас, всё! Надоела мне эта парламентская комедия! – жаловался Байрон другу своему Томасу, спустя несколько дней. – Я ничего не в силах изменить – больше моей ноги там не будет! В дальнейшем я воспользуюсь своим голосом иначе... Парламент – это не моё.
- Творчество?.. А-а есть что-то новое?
-  Да!  Вот новая поэма!  – улыбнулся Байрон, протягивая Тому кипу исписанных листов. – Это – «Вальс», работу над которой я только что закончил. В то время как вводятся новые законы, безжалостно тиранящие людей, затеваются новые войны, знать – высшее общество и королевская семья кружатся в вихре вальса, не зная забот и печали, помимо разных интриг.
- О, это должно быть интересно, мне уже не терпится прочитать поэму, – и посмотрел на Джорджа так, будто хотел что-то ещё добавить. – Байрон, дружище…
- Том, вы что-то хотели сказать мне?
-  Да, друг мой, хотел предупредить вас… Каролина – сумасшедшая женщина!  Лорд Байрон, мой долг предупредить вас от такого общества.
- Благодарю, друг мой, – усмехнулся Джордж. – Лёгкое сумасшествие нам не во вред.  А насчёт общества, леди Мельбурн привлекает меня более, нежели её невестка Каро. Будь она чуть моложе, давно уже вскружила бы мне голову и завладела б моим сердцем.  Но поскольку это не так, сердце у меня свободно.
- Да, леди Мельбурн – умная женщина.
-  Она не только умна, Том, но изящнее и нежнее многих молодых женщин, а более, я очарован её непринуждённостью.  Этим редко кто может похвастаться. Леди Каролина изумительно талантлива, но без здравого смысла.
- То есть, вы хотите сказать, что Каролине далеко до своей свекрови?
- Вы правильно меня поняли, друг мой. И не Каролине очаровывать меня – разве только мисс Милбенк это удалось бы.
- Племяннице леди Мельбурн?!
- Именно её я предпочёл бы всем женщинам этого общества.
- Так в чём же дело, лорд Байрон?
- Дело во времени… Ладно, друг мой, едем на бал, нас, наверное, уже заждались.
- Извините, дружок, но без меня… Я задержусь, чтобы ознакомиться с поэмой.

На балу Байрон предпочёл общество Анны Милбенк.
- Вы не только очаровательны, мисс Милбенк, вы так прекрасны, что даже черты Каролины блекнут перед вашим сиянием, – и тут к ним присоединилась Каролина.
- Друг мой Байрон, вы что это смущаете нашу обаятельную мисс Милбенк…
-  И мне кажется, лорд Байрон, что вы слишком высокомерны, – покраснела Анна. – Ваши губы и глаза говорят мне о презрении к окружающим вас…
- А что – вы правы, мисс Милбенк, я это не отрицаю, – нежно улыбнулся ей Байрон. – Скажите, а за что мне любить это общество – за эти пустые развлечения и глупые разговоры? Да, я презираю всё это – презираю и танцы и всякие кривляния общества. Я устал от всего этого, и только красота…
- Браво! Браво, лорд! – похлопала Каролина, подходя к ним и улыбаясь Байрону.
- Ах, что за глупости, Каро? – посмотрел он на Каролину взглядом исподлобья.
- Мне радостно, что наша Анна пришлась вам по душе.
- Да не спешите вы, Каро, никто ещё не знает, как всё обернётся… – Анну пригласили на танец – она радостно согласилась.
- Она упорхнула с таким безразличием – и даже не удостоила меня взглядом, – грустно проводил он глазами Анну Милбенк.
- Байрон, а вот и Мур появился, – засияла Каролина. – Спешит пригласить меня на танец.
- А вы откажите ему, – спокойно глянул на неё Джордж.
- Как?.. Вы шутите, Байрон?
- Обещайте мне никогда больше не танцевать, никогда! – жёстко процедил Джордж, смотря ей в лицо.
- Лорд Байрон!.. – глупо улыбнулась она.
- Никогда! – крикнул он. – Я сказал – никогда!
-  Да-да, я обещаю… – дрогнула она. – Обещаю, милый, всё сделаю, что ни скажете…
- Вот и уйдите, оставьте меня с Муром наедине.
- Хорошо, хорошо, милый, ухожу, – в страхе попятилась от него Каролина.
- Что-то невесёлая сегодня Каролина, да и вы… – улыбнулся Том, подойдя к Байрону.
- А!.. – махнул рукой Байрон.
- Ну, что задумался, друг мой, и одинок, как всегда? Случилось что?..
- Да вот, миледи одна кровь взбудоражила – прямо в сердце запала.
- Что, никак?
- Пока никак, Мур.
- Да, Анна Милбенк – крепкий орешек, – улыбнулся Том.
- Она вам знакома, Том?
- Так же, как и вам, друг мой. Племянница Мельбурн – богатая наследница. Так что, лорд Байрон, вам не помешало бы жениться на ней и спасти Ньюстед.
- Перестаньте шутить, Томас… Я же серьёзно, друг мой, она взбудоражила мои чувства.
- А я и не думаю шутить.  Анна свободна, как птица, да и вы пока без цепей.
- И вы хотите накинуть их на меня?
- А вы что, заметили за мной какие-то цепи? Я женат – и не жалуюсь.
- Анна даже не соизволила поговорить со мной.
- Успеете ещё… – и рассмеялся. – Наговоритесь…
- Н-нет, бегать за юбкой – не по мне!
- Что делать, друг мой, се ля ви – как говорят французы.
-  Что делать?.. – глянул на него Байрон и улыбнулся. – Будем держаться за те юбки, что ближе нам… грязными источниками утоляя жажду…
- А вот и Каролина ваша вернулась.
-  Да, этот маленький вулкан Каро – самое милое и самое нелепое, самое опасное и самое волнующее существо в этом обществе. Но она может обжечь и сделать больно – если дать приблизиться. И поэтому такой женщине надо временами указывать на своё место. Ха-ха-ха! Каро – это как раз то, что надо. Анна слишком хороша для меня.
- Конечно, Каролина обворожительна и красивее всех… – но Каролина уже была рядом и перебила его.
- Не говорите так, Том, Байрон стыдится меня любить, потому что я недостаточно красива.
- Ах, Каро, вам не надоело тарахтеть: кар-кар… Том прав, мало кто здесь с тобой сравнится.
- Вы и вправду так думаете, милый Байрон? – обрадовалась она.
-  А разве я когда-нибудь отрицал эту красоту, прелюбодействующая жена?
- Вы хотите меня обидеть, лорд? – улыбка сошла с её лица.
- А что, вас можно этим обидеть? – ответно улыбнулся Байрон.
- Нет, конечно, – рассмеялась она.
- Вот и хорошо. Не скучайте, дорогая, нам пора уходить.
- Что?.. Как же так?.. Я же всё это ради вас!..
- Извините, худышка, сожалею – нас ждёт Хобхауз.
Каролина вновь убежала в слезах.
- Байрон, она же вас никому не уступит – ради вас она готова бросить вызов всему свету, – Том смотрел на друга вполне серьёзно.
- Я никогда ещё никому не принадлежал, а может и самому себе…
- Но Каролина так обожает вас – чуть ли не молится.  Все вам завидуют... Неужели любовь такой женщины вас не трогает, или вы нарочно так ведёте себя с ней?
- Да, дорогой Мур, трогает – ещё как! Она очень раздражает меня своими цитатами и анекдотами, а смех её убивает, разит наповал.
- Это она от любви к вам так безрассудна и неосторожна.
- Могу только сочувствовать! – рассмеялся Байрон. – Знаю, она и на край земли может за мной пуститься, когда я от одного присутствия её скучаю и страдаю. Я устал от неё и проклинаю эту любовь. Ах, дружок Том, есть сорт женщин, которых я презираю и удивляюсь их продажности.  И Каро, как ни прискорбно, в этом списке.
- Но в своих стихах и поэмах вы не так отзываетесь о женщинах, превозносите их…
-  Верно, в своих произведениях я изображаю женщин не такими, какие они есть, а какими они должны быть.  Мы разбаловали их, турки в отношении к женщине гораздо умнее нас.
- Неужели вы считаете, что женщину надо держать под замком?
- Это было бы и лучше и честнее по отношению к нам.
- Не знаю, не знаю… – улыбнулся Том, разведя руки в стороны.
-  Поверь, дружок, женщины там были довольны, а мужья их – счастливы.
- Бедная Каролина, кто только не вздыхал по ней… И, надо же, такая участь…
-  Я бы сказал, бедный Байрон – как он устал от её античной и греческой поэзии. Она и не представляет, что я лучше прослушаю религиозный доклад, чем поэзию из её уст, – вздохнул Джордж. –  Анна – загадка для меня, а Каро – открытая тетрадь, где мне всё знакомо.
- Видимо, вы очень несчастны, лорд Байрон…
-  Вы правы, дружок… От природы у меня доброе и нежное сердце, не терпящее зла, но его так трепали, давили и топтали, что оно стало жёстким
и твёрдым, как подошва бедняка или горца.
- Я это заметил, вы всё время как бы на перепутье, вы в сомнении и что-то вам очень мешает. Нельзя так всю жизнь, Байрон. Надо найти выход – надо решить! А то, извините, дружок, так недолго и умом тронуться…
- Да я сам не знаю, чем всё завершится.  Не осталось надежды даже на то, что ждёт меня по ту сторону жизни.  Неужели человеку так и суждено исчезнуть бесследно, превратясь в ничто? Пустота?! А зачем тогда мы появились на свет? Если это так, если мы должны исчезнуть, то это – непростительное преступление тех высших сил, что породили нас.  Это… – задумался Байрон и, вздохнув, заключил, – прости, у меня нет слов для такой боли… Идёмте, Мур, здесь не место для философских бесед. Не в силах мы судьбой повелевать.

После той беседы с Томасом Муром Байрон приложил все усилия для того, чтобы отдалить от себя Каролину. В благодарность леди Мельбурн пригласила Байрона к себе и провела его в сад.
-  Благодарю вас, лорд Байрон, вы помогли нам и приложили немало усилий, чтобы Каролина вернулась в Ирландию к своему мужу.
- Ах, прекрасная леди Мельбурн, поверьте, я и сам от души желаю, чтобы всё это кончилось.  Честно говоря, мне изрядно всё это надоело, и я не намерен начинать снова. Я растерял с ней многие думы свои и уйму времени.
- Вы полюбили другую?
- Да нет, леди, вопрос не в том, хотя и без любви мне трудно жить. А любовь… она – это, как плаваешь… Мир – как океан, и, чтобы не утонуть, приходится плавать.  Вот так и в жизни: чтобы жить – необходимо любить. Раньше я и любил, и плавал, получая от этого огромное наслаждение и вдохновение.  Но теперь я не плаваю, если только не упаду в воду, да и не влюбляюсь, если не принуждают.
- Я знаю свою невестку и её безвольный эгоизм – так легко она от вас не отстанет, ибо безумно влюблена.  Вулкан любви в ней всё разгорается…
- Но я успел к ней охладеть…
- Это нам не поможет, наоборот, заставит её страдать ещё сильнее.  Я не хочу, чтобы вы обидели её или были к ней жестоки, более того, я прощу вас быть добрым.
- Но если я буду к ней добр и ласков, то и вовсе не смогу оттолкнуть её от себя.
-  Лорд Байрон, – взяла она его под руку, – я не намерена давать вам советы, но, жертвуя собой, вы проявите романтизм, а не доброжелательность. Каролина не невинная девочка, так что не надо себя винить и считать её жертвой любви – она знала, что делает.
- Тогда какой здесь выход? Извините, леди Мельбурн, но я не знаю, чем бы смог помочь…
- Мне кажется, самое лучшее, что вы смогли бы сделать в такой ситуации, это – жениться, – она опередила его на шаг и, обернувшись, посмотрела ему в лицо.
- Жениться?! – задумался Байрон и улыбнулся. – А что, это вопрос – я подумаю.
- Да, лорд Байрон, вопрос тут серьёзный, – улыбнулась она. – Неужели вы здесь так и не смогли выбрать себе спутницу жизни?
-  А впрочем, почему бы нет?!  Это – неплохая идея…
- Что-что?..
- В последнее время я думал над этим и даже делал предложение, но…
- Потерпели фиаско?
- Почти…
- Это интересно!.. И кто же эта особа?
- Вы её прекрасно знаете, но она держит меня на расстоянии…
- Так-так… Случайно, это не племянница моя Аннабелла?
- Да, леди Мельбурн, это так. И я был бы счастлив, если б вы помогли нам связать наши сердца и руки в брачном союзе.
-  Но-о… хм…  – задумалась леди Мельбурн. –  М-да, Чайльд Гарольд и набожная математичка – я и представить не могу более противоположные существа, чем…
- А я уверяю вас, что и не мечтал о более прекрасной руке и милом сердце, чем мисс Милбенк, – перебил её Байрон. – Я не встречал ещё ни одной женщины, которую бы так уважал.  Правда, у меня какое-то смертельное отвращение к её мамаше, но сердце переполняется радостью от одной мысли сделаться вашим племянником.
- Я польщена и благодарна вам за это уважение, но… – она попыталась сдержать улыбку, но ей это не удалось, и она добавила сквозь смех. – Это так внезапно, что я растерялась.
- Конечно, мисс Милбенк заслуживает лучшего мужа, но она единственная женщина, с кем я хотел бы… – вздохнул Байрон и уверенно заключил, – с кем мечтаю заключить брак и создать семью.  Аннабелла – женщина хорошего происхождения, умная и приятной внешности, а к тому же я очень её уважаю, как и вас, леди Мельбурн. Разве этого мало, чтобы завести разговор о помолвке?
- То есть, вы хотите, чтобы я… – дошло до неё.
-  Вот именно, чтобы вы, прелестная, уважаемая леди Мельбурн, поговорили с её родителями, – теперь уже сам Байрон взял её под руку. – Пожалуйста, уговорите их – всю жизнь буду вам обязан. А с Аннабеллой я как-нибудь сам разберусь.
- О, Байрон, это всё так неожиданно, дайте мне хотя бы прийти в себя.
- Простите, не смею более беспокоить вас.
- Но, лорд, к чему такая фамильярность? – тепло улыбнулась леди Мельбурн. – Мы же почти родственники…
- Спасибо вам, тётя Мельбурн… – распрощался Байрон в хорошем настроении.

Но, увы, уговорить Анну Милбенк выйти за Байрона не удалось даже тёте Мельбурн. И Байрон вновь впал в меланхолию.
- Ну что это за жизнь, лорд! Прозябаешь здесь! Зачем?! Да зачем я сижу в этом болоте?! Засосёт! Засосёт меня эта трясина! Нет, я должен вырваться на волю! Свобода!!!  Прочь, прочь отсюда!  Бездействие губит меня! А так хорошо всё складывалось…  Надо уехать и забыть, забыть эту жизнь! И у неё кто-то есть… Не везёт мне в любви – не для счастья, видимо, я рождён, а для борьбы.  Как и Каин… И может, в борьбе я и найду своё счастье?  – застонал Джордж, стиснув руками голову. – О, Анна, Анна, зачем вы так со мною поступили?

Но судьба не была так жестока и готовила Байрону встречу с леди Оксфорд. И Байрон снова оказался в своём русле.
- О, леди Оксфорд, вы и представить себе не можете, как я вам рад! Я был так одинок, и вот – встреча с вами! Ах, скажите мне, что это – если не судьба?
- А что, с Каролиной у вас уже всё, лорд Байрон?
- О, ради бога, леди Оксфорд, не напоминайте мне о ней – я так устал от неё, от её сентиментальности. Она, замужняя женщина, хочет, чтобы я принадлежал ей. Но как это?.. – посмотрел он на неё и продолжил. – Не знаю, кого я буду любить, но до конца жизни возненавидел её – настолько она мне надоела своими выходками. Нет, я вовсе не хочу делать ей больно, не хочу унижать, но и спрашивать её не собираюсь, кого мне любить, а кого – нет. Это касается только меня!
- Я с вами согласна, лорд, хотя она и подруга моя, – улыбнулась она. – Да я и сама не хотела бы никого привязывать и не хочу быть привязанной. Кто понравится – того и буду любить.
- А меня… меня вы смогли бы любить, леди Оксфорд?
- Байрон, я думала, что вы просвечиваете женские сердца и, видите, что в них творится. Но, видимо, я ошиблась…
- Нет, леди Оксфорд, вы не ошиблись, – он обнял её, прижал к себе и страстно впился в её губы.
- Я ваша, Байрон… –томно вдохнула она всей грудью.

Байрон теперь сам захотел встретиться с леди Мельбурн и поговорить с ней. Но разговор, к сожалению, состоялся не про Анну Милбенк и даже не о других миледи.
-  А в какое животное обратит меня эта Цирцея?   Чудесная дочь у леди Оксфорд – прекрасная Шарлотта… Жалко, что она ещё слишком мала, а то женился бы на ней. Забавляться с ней – одно удовольствие… О, женщины, женщины, вы превратили меня в ленивое животное.  Как мне всё надоело! Так надоело, что скука мозги туманит… – Байрон в ожидании встречи с леди Мельбурн стоял возле окна. – А вот и леди Мельбурн подкатила. Сильная женщина и к тому же ещё и приятная. Жаль, что ей шестьдесят, а не семнадцать… – и поспешил её встретить, рисуя улыбку на лице.
- Здравствуй, племянник, – улыбнулась леди, подставляя щеку для поцелуя.
- Добрый вечер, тётя, – он поцеловал и подал ей руку.
- Какой он к чёрту добрый!
- А что случилось, леди Мельбурн?
- Каролина с мужем вернулись в Лондон.
- Ну, добро пожаловать им, а я-то здесь при чём?
-  Лорд… не вы ли писали ей, что полюбили другую?
-  Я и раньше говорил ей об этом, – небрежно отреагировал лорд. – Ах, тётя, устал я их любить: вчера любил – сегодня разлюбил… Что делать, не знает сердце постоянства. Да и любовь ли это, когда кипит одна страсть, а душа – мертва. Огонь потух – и страсть остыла.
- О, Байрон, Байрон, не мне вас судить, может вы и правы.  И я скорее соглашусь с вами, нежели с ней. Но вы же знаете нрав Каролины, она не успокоится, пока не добьётся свидания с вами.
- А я и видеть не хочу её!
- Думаете, я не говорила ей об этом – но она ни в какую!
- Извините, но я ничем не могу помочь, – посмотрел на неё Байрон, разведя руки в стороны.
- Мой бедный сын – её муж, увидев, как она страдает, лично сам просил меня добиться для жены свидания с вами, – вздохнула леди Мельбурн.
- Простите, леди, но это в самом деле смешно: когда я разговариваю с его женой – он оскорблён, а когда я не разговариваю с ней – она оскорблена.
- Я посоветовала устроить свидание при свидетеле.    
- Все только и говорят о своих капризах, выдавая их за страдания, а до души никому и дела нет, – грустно улыбнулся лорд. – Ладно, тётушка, ради вас я дам ей свидание, но свидетелем будет леди Оксфорд.
- Благодарю, друг мой, так и передам, – она поцеловала его и ушла.
-  Ваш поцелуй и то мне слаще… – улыбался Байрон, поглаживая щеку.

И Байрон вновь и вновь задумывался о том, не уехать ли ему, и поделился своими думами с Муром.
- И что, дружок, вы хотите уехать?
- Да, дорогой Мур, я не раз думал продать Ньюстед и поселиться навсегда на острове Наксос, изучая восточную литературу.
- Извините, лорд, а чем вас Англия не устраивает?
-  Во-первых, это – холодная зима, но более всего меня мучает духовная атмосфера. И невозможность ничего изменить! Я не в силах ничего сделать!.. Я видел этих бедных людей, что остались без работы – они от отчаяния готовы на всё… И я ничего не смог для них сделать!
- Власть, друг мой, сильнее нас…
- Тошно, друг мой…  А тут ещё эта – живая ходулька Каролина… Вильям Лэм умён и силён, он превосходит меня как человек и доверчиво протягивает руку. А я что делаю – обманываю его!  Вот отсюда и моя жестокость к его жене… Вернулась и требует свидания! Ха-ха-ха!
- Вы ей отказали?
- Ей откажешь… – усмехнулся Байрон. – Ничего, я проучу её!

На балу у леди Мельбурн, зал был заполнен приглашёнными. Когда вошёл Байрон, сияя своей красотой и, как всегда, прихрамывая, в центре находились леди Мельбурн и Каролина Лэм. Все расступились, уступая дорогу лорду, что он, вдруг, оказался лицом к лицу с Каролиной, которая тут же вспыхнула, покраснев как факел. Играл вальс, и взоры всех обратились к Каролине.
-  Ну, дорогая Каролина, – обратилась к ней леди Мельбурн, – придётся вам открывать бал.
- Да, конечно, я сегодня ужасно весела и смогла бы танцевать до утра, – засияла Каролина.
- С каждым из этих мужчин по очереди, – усмехнулся Байрон и с сарказмом глянул на неё. – Вы всегда танцевали лучше всех, и я с удовольствием любовался вами.
Каролину тотчас подхватили и увели на танец, но в середине танца она вырвалась от кавалера и, убежав, скрылась в соседней комнате. Все начали расходиться. Байрон взял под руку леди Оксфорд и вместе с ней прошёл в ту же комнату. Каролина одна сидела на стуле и ревела.
- О, Каролина, я так восхищался вашей грацией. Не только я – все мужчины!.. – радовался Байрон, обнимая леди Оксфорд.
- Дьявол! Дьявол!!! – вскричала Каролина и, заметив на столе нож, схватила его, дрожащей от нервов рукой.
- Ну что вы, леди Каролина? – Байрон был в восторге. – А-ах, вам хочется разыграть классическую комедию – ну, пожалуйста!.. Только пронзите своё сердце, а не моё – моё вы давно уже пронзили…
- Байрон!.. – затопала она в бешенстве и убежала с ножом в руке.
- Ах, как трогательно!.. – рассмеялся Байрон. Из зала раздались крики и шум.
- Байрон, там что-то случилось!.. – забеспокоилась леди Оксфорд. К ним вошла леди Мельбурн. Они увидели на её лице тревогу и растерянность.
- С вами всё в порядке, лорд Байрон? – обеспокоенно обратилась она к Джорджу.
- Как видите… – улыбнулся Байрон. – А что случилось? Что-то произошло?
- Каролина пыталась покончить с собой – она вся в крови!
- О, какой ужас! – вскрикнула Леди Оксфорд, в ужасе прижимаясь к лорду.
- Это один из её обычных фокусов, вот потому и невозможно её любить, – усмехнулся Байрон.

Как бы сам Байрон ни старался разорвать отношения с Каролиной, она продолжала преследовать его, а иногда даже проникала к нему домой, переодеваясь пажом. Байрон даже пожаловался на Каролину её свекрови Леди Мельбурн, что его «преследует скелет». А однажды, проникнув в дом Байрона, Каролина написала на обложке книги Байрона, лежавшей на столе: «Помни меня!». Прочтя это, Байрон написал ответное стихотворение:
- Забыть тебя! Забыть тебя!
Пусть в огненном потоке лет
Позор преследует тебя,
Томит раскаяния бред!

И мне, и мужу своему
Ты будешь памятна вдвойне:
Была ты неверна ему,
И демоном была ты мне.

Устав от этого общества Байрон пригласил к себе Августу и с радостью встретил её, замечая, что соскучился по ней.
-  Здравствуй, сестра!  Ты так изменилась, повзрослела… – он был очень ей рад. – Байрон в женском лице!
- А ты всё такой же, мой знаменитый брат. Ах, как я рада встрече с тобой!
-  Если бы ты знала, от чего я отказался, чтобы встретить тебя, – улыбался ей Джордж.
- Знаю, знаю – наслышана о твоих похождениях. Что, отказался   от встречи с очередной любовницей?
- Нет, я не смог проводить леди Оксфорд – мою бывшую любовницу.
- И потому тоска в глазах твоих?
-  Нет, сестра моя, все они мне как-то безразличны – одно лицо, одна и та же страсть.  Женщина и страсть для меня то же самое лекарство, что религия для многих. Женщина помогает мне забыться, а забвение – это тот же душевный покой.
Когда я вижу обаятельную даму, во мне всё переворачивается – мне хочется любви, ласки, но, тем не менее, я могу довольствоваться любовью одной, если она прекрасна, нежна и умна.
- Оказывается, мой брат – Дон Жуан, охотник до женских сердец, который…
-  Не знаю, Августа, что и сказать… Мне и надоело всё это, но и жить не могу без женщины. Женщина и любовь для меня – как воздух. Я не могу жить долго на одном месте – начинаю задыхаться от однообразия. Вот так и женщина, ни к одной не могу привязаться – всё не то!
- Это всё, наверное, потому, что ты не можешь полюбить, что сердце твоё…
- Далеко всё не так, Августа…  – вздохнул Джордж. –  Сестра, может быть, когда-нибудь я и смогу излить перед тобой свою боль, обнажить свою рану, но не сейчас.  Нам надо поначалу как-то притереться друг к другу, познакомиться поближе – мы же друг друга почти не помним…
- Я читала твоего «Чайльда Гарольда».
- Чайльд Гарольд – далеко не Байрон, сестра.
- А ты ещё пишешь?
- Я только этим и живу, – хмыкнул Байрон.
- А ты дашь почитать мне свои новые стихи?
- Тебе их всё равно не понять…
- Почему ты так говоришь, Джордж? Я ж тоже Байрон… – и после непродолжительной паузы, продолжила. – Брат, скажи, а что побудило тебя стать поэтом?
- Сложный вопрос… Я не знаю, что ответить, да и поймёшь ли ты.
-  А кто сможет понять лучше меня, ведь я тебе самый близкий человек – или не так?
- Да, сестра, ты права.
- Не хочешь – не говори, – рассмеялась Августа. – Надо будет – сам скажешь.
- Почему же, с кем ещё делить свою боль и радость, если не с родными, – улыбнулся он. – Сестра, я как увидел, полюбил тебя и почувствовал в тебе родную душу. «Вот кто утешит меня и пригреет» – тайно обрадовался я и, думаю, что не ошибся.  Твоё лицо, твой смех, твой голос, все твои манеры и даже движения так близки мне и дороги, что я так и возгордился:
«Вот родственная мне душа, с кем я смогу откровенничать во всём».
Да, только сильное ощущение даёт нам осознание самих себя.
- И уверяю, брат, ты не ошибся. Когда я увидела тебя, мне стало как-то легче, и радость наполнила мне сердце.  Ведь и мой любимый муж тоже не подарок оказался.
- Это злой рок властвует над нами.
- Но мы так просто не сдадимся! Не так ли, брат?
- Да, сестра, Байроны не плачут и не сдаются. – они обнялись как родные души, им было легко и хорошо.
- Какое счастье, что ты рядом, мне давно так хорошо не было, – она впервые за последние годы почувствовала себя счастливой: рядом с ней сидел родной ей человек, и она чувствовала, что он ради неё готов на всё, как и она для него. Джордж не отводил от неё глаз. – Что?.. – уставилась она на брата, заметив, как внимательно, нежно и с братской любовью смотрит на неё, будто это он старше неё, а не она. – Что-то с моим лицом?.. – и, не выдержав, засмеялась. – Так смотришь на меня, будто впервые в жизни встретились…
- У тебя байроновский профиль, – улыбнулся он ей, - и байроновская манера слегка картавить.
- Хочешь сказать, что увидел во мне зеркальное отражение себя?.. – улыбнулась Августа, и скривила губы. Увы…
- А что?..
- Куда мне до тебя, брат, до красоты твоей… – тоскливо вздохнула она.
- Да не скажи, сестра, у каждого своё обаяние… – они ласково и нежно посмотрели друг на друга.
- Неужели женское сердце так и не коснулось твоей души? – Августа поменяла тему.
- Что мне ответить… – задумался брат. – Да, встретив очередную женщину   и став её любовником, я ощущал блаженство и радость, мне казалось, что я   и в самом деле снова влюблён и счастлив.  Но проходило некоторое время, туман рассеивался.  И снова одиночество и пустота сдавливали меня ещё сильнее, угнетая мою душу так, что в груди сердце ноет и щемит от боли.  В эти дни, если б не писал, я бы тронулся умом.  Литература стала для меня лекарством – бальзамом для души. А если говорить в целом, литература тоже пустяк. Действие, борьба – вот в чём жизнь.  Данте и ему подобные – для меня образцы героев. Они действовали, сражались, а не довольствовались одной литературой. Ах, зачем я вернулся в Англию!..
- Это от тоски… – тепло обняла она брата. – Сердце твоё страдает, хочет любить, но… – и улыбнулась. – Ничего, брат, ты ещё встретишь свою любовь.
-  Любовь!.. Ах, сестра, любовь для меня просто развлечение.  Прелесть новизны – вот что влечёт меня к той или иной женщине.  Любви нет, а есть просто игра, придуманная творцом, чтобы ранить наши сердца, а потом смеяться над продажностью и… – он задумался, вздохнул и продолжил. – Там ещё я мог бы спастись, а здесь…  Хм, когда всё надоест, я в отчаянии покончу с собой и с треском отправлюсь на тот свет.
- Дорогой мой брат, родной, не говори так. Ты и дети – единственное, что есть у меня, – вздохнула она. – Мне любовь знакома не по книгам и, поверь, это очень серьёзное чувство, доставляющее как страдание, так и радость.
- Любовь – это нелепость, и не стоит из-за неё страдать.
- Бэби, ты не любил ещё и потому смеёшься так над этим, когда полюбишь – ты запоёшь иначе, – нежно, с умилением глянула она на брата. – Только в этом случае ты смог бы понять влюблённое сердце.
Байрон отвернулся и посмотрел в окно, но тут же резко обернулся к ней.
- Да-а?! А ты!.. ты смогла бы понять чужую любовь… чужую боль… страдания брата своего?!
- Как, брат, ты имел счастье полюбить?!
- Ты хотела сказать несчастье?! Одни страдания и муки – вот что мне подарила любовь!  Мне даже больно вспоминать о своих страданиях. – И грустно усмехнулся. – Это любовь изгнала меня из Англии, заставив скитаться по миру. Любовь обратно и привела, но… – возникла пауза, Августа с украдкой взирала на брата.
- Как давно это было, брат?  И кто же эта бестия, что украла покой твой и лишила радости?
- Нет, сестра, не говори так, – он изменился в лице, пальцами прикрыл ей губы и тяжко вздохнул. – Я был счастлив любить её и благодарен жизни за это, как бы ни страдал после, когда узнал, что чувства мои безответны… А если признаться, я этими воспоминаниями и живу… - заключил Байрон, улыбаясь воспоминаниям.
- Значит, это из-за неё ты покинул Англию и превратился в Чайльд Гарольда?
- Можно сказать и так.  Я старался любить других, надеясь забыть о ней… Но стоило мне вновь увидеть её – мир снова пошатнулся подо мной.
- И ты вновь бросился в объятия страсти?
- Хотел найти лекарство для своей души в этих объятиях, в этих новых ощущениях…
- И как – нашёл?
- Увы! Одно презрение – как к ним, так и к себе. К несчастью моему, я не могу ни обходиться без женщин, ни жить с ними.
-  Так и мы, бедные женщины, и с вами нет радости, и без вас никуда.
- Доступность женщин всегда удивляла меня. Я никогда не соблазнял их – они сами сближались со мной. Может, я их и любил, но, когда они  начинали переходить границу – как будто я им дал право на себя, это меня злило, и я начинал их ненавидеть.
- А кто же та, что разбила сердце моего брата – я знаю её?
-  Да, это – Мэри Энн Чаворт, кузина моя…  – улыбнулся Джордж. – Ах, как я был счастлив, рядом с ней мне было так хорошо, что радость переполняла меня. Я и дышал, и существовал ею одной. Я не мог оторвать взгляда от её лица и ничего не замечал, кроме неё.  Я всё помню и до конца жизни сохраню те свои ощущения. Мэри… В её присутствии я испытывал радостное волнение.  Сидеть рядом с ней, любоваться чертами её лица, прекраснее которого я не знал ничего на свете – хватало мне для счастья… Мне казалось, что находиться рядом с ней – самая огромная радость на свете, и за эту радость я бы отдал всё…
Я витал в облаках, я жил словно во сне – счастливом и прекрасном. В эти сладостные дни я словно забывал о своей подпрыгивающей походке и хромоте. И, когда вспомнил о своём изъяне, после её слов, которые вернули меня в реальность, я от стыда готов был провалиться сквозь землю.  Впадая в ярость, я чувствовал слабость и пустоту и ненавидел себя, ненавидел весь свет, в гневе проклиная зло, преследующее меня. Проклинал судьбу, беспардонно диктующую мне свои условия. Я хотел умереть, но, собравшись с силами, решил бросить вызов судьбе, никогда не отступать и бороться со злом, откуда бы оно ни исходило.
-  Ах, брат, не знаю, что и сказать, всё так сложно… Человек… – растерянно улыбнулась она, разводя руки в сторону. – Извини, брат, я не такая   уж и мастерица говорить.
- Человек – он, что марионетка, которой управляют, ты это хотела сказать?..  – посмотрел он на сестру и усмехнулся. – А нет, сестра, я не согласен! Я сам хочу строить свою жизнь!  Да, может, жизнь – это игра, где я пока в проигрыше.  Но я ещё повоюю – так просто я не сдамся.  Стихи – это мой первый шаг, но не последний и не главный.
- Бэби, а помнишь нашу первую встречу – тогда тебе было всего 16 лет...
- И ты была влюблена в кузена – в полковника Джорджа Ли.
- А ты отвергал любовь, приносящую страдание, – и засмеялась. – Теперь-то я понимаю, почему.
- Да, Августа, так оно и было. Я отвергал любовь, чтобы спастись от её чар, ибо был отвергнут любимой, которая вышла замуж за Джека Мастерса.  А впоследствии потеряла с ним покой и все надежды на счастье, как   и ты.
- Убегая от страданий, ты покинул Англию, а Мэри потеряла своё счастье, оставив несчастным и тебя.
- Но, видимо, человеку не дано убежать от судьбы. Злой рок повсюду следует за нами, раня своим огненным мечом и нас, и близких, обжигая и обугливая сердца. С девяти лет я был в неё влюблён и мечтал о счастье с ней, но судьба решила всё иначе.  Господь Бог не внял моей мольбе – что ему до маленького сердца?..
- А тут ещё и капризы матери…  – закивала она. –  Бедный мой брат, я представляю, как ты страдал, покинутый всеми.
-  Замужество Мэри Чаворт нанесло мне такой удар, что сильно изменило меня – я стал одиноким…
- Точно. Когда через год мы снова встретились, то я узнала тебя с трудом.
- Ты одна и была мне поддержкой.
- Ты же единственный брат мой, Бэби.
- И ты, сестра, одна на свете у меня, единственный близкий человек.
- Спасибо, что пригласил меня – я так счастлива снова тебя видеть, брат… - и, невольно зевнув, прикрыла рот ладонью.
- Ах, что это я – ты, наверное, устала с дороги, – засуетился Байрон. – Сейчас прикажу приготовить тебе постель – комната тебе уже выделена.

Утром, когда сестра спустилась к брату, Байрон уже сидел за столом и работал.
- Доброе утро, брат, – поздоровалась Августа.
- Здравствуй, сестра, – обернулся он к ней. – Да, сегодня утро доброе, как никогда. Так хорошо, когда рядом близкий человек, родственная душа, которая любит тебя и понимает.
- Ты прав, Бэби… – и улыбнулась. – Я тоже от души выспалась. Давно не чувствовала себя так хорошо и спокойно. Мне снилось, что мы вместе куда-то уехали.
-  Ах, Августа, если б ты могла уехать со мной в этот прекрасный край, где никому нет до тебя дела, как и тебе до них. Греция! Какой ароматный чабрец на склонах этого края!  Как прекрасны там горы и синее море!  А какие там просторы!..
-  Это и побудило тебя стать поэтом?  Ах, Бэби, у тебя чудесные стихи!
- Милая сестра, чтобы сделаться поэтом, нужно быть влюблённым или несчастным. А я болел и тем и другим, чтобы не умереть – я и стал поэтом.
- Борьба за жизнь… Бэби, а ты не думал, что это – талант?
- Диктат судьбы…  может быть.  Я предпочитаю талант военных и государственных мужей, людей действия – я уже говорил об этом. Но я сделался рабом привычки и больше мечтаю, чем действую. Хотя и в этой ленивой задумчивости есть своя прелесть. Баюкая как в колыбели моё сердце, ритмы и рифмы рождают стихи, доставляя мне удовлетворение и наслаждение.
- Стало быть, писать для тебя благо?
- Ну да, стихи – бальзам для моей души, они спасают меня от скуки, от болезненной хандры, а может, и от смерти…
Но в то же время я страдаю от них, ибо они отвлекают меня от жизни, от действия.  Стихи, сестра, мелочь, и жизнь без действия – пустяк. Надо действовать, а я прожигаю жизнь над листами бумаги. Человек обманывает себя, а после сокрушается, что не так прожил свою жизнь.  Я бездействую, когда надо бороться со злом, с тиранами, с несправедливостью.
Человек, который всё терпит, подставляя злу свою спину, не достоин уважения! Разве лишь одной жалости…  Это – рабство, а я не хочу быть рабом, я не хочу жалости.  Я хочу полноценной жизни, а нелепая жизнь замучила меня и стала в тягость.
- Бэби, ты слишком строг к себе.
-  Не я, сестра, злой рок – это он меня гонит… – задумался Джордж. –  Я не успел возвратиться и разделить радость с друзьями – тут же слёзы горечи омрачили мне сердце. Я потерял мать и друга Мэтьюса.  Бедная мать, несчастная вдова-регентша, так и ушла в иной мир, даже не попрощавшись, не прижав меня к груди и не уронив на лицо мне утешительную слезу. Может, нам обоим стало бы легче…  – вздохнул он. – А нелепая смерть Мэтьюса и вовсе разбила меня и сокрушила. Ах, какого друга в его лице я потерял!  Это был смелый и отважный юноша, большой любитель всяких затей.  Не веря ни во что, он смеялся и над дьяволом, и над Богом. Он часто плавал со мной, и надо же, утонул в какой-то луже… Ах, Мэтьюс, Мэтьюс… как мне не хватает здесь твоей фантазии, – взгрустнул Байрон, вспоминая. –  Один из лучших друзей, самый талантливый…
- Да, брат, ты прав, Бог забирает к себе лучших, оставляя рядом с нами бездарей и всякую мразь…  – вздохнула Августа. – А Мэри что, ты так и не смог её забыть? Она всё так же в твоём сердце?
- Когда после возвращения мы встретились с ней, волна этих ощущений вновь захлестнула меня…
- А как она отнеслась к этой встрече – ты ничего не заметил?
- Как же… искры огня засверкали в её глазах, заглушая в них боль.
- И её муж не лучше моего – не много радости он ей дал. Почему все в этом мире так несчастны? А всем хочется любви, радости, счастья! Почему судьба не считается с нами?
-  Потому что миром правит зло. Зло и есть хозяин жизни – вот оно и крутит нами. Ах, какой я идиот, что вернулся. Я не люблю эту страну, как и она меня.
- Нет, брат, я не согласна с тобой, тут другое… – улыбнулась она тепло и светло. – И всё-таки это счастье, что у меня есть ты.  Не унывай, Бэби, я постараюсь подарить тебе хоть частичку счастья и радости.
- Ты уже подарила их, гусёнок… – улыбнулся он, смотря на неё и радуясь.
- Я имела в виду… – задумалась Августа, подбирая слова, чтобы получше объяснить, – я постараюсь сдружиться с Мэри, да так, чтобы и ты смог видеться с ней почаще и общаться.
- Спасибо за заботу тебе, мой добрый гусёнок. Это было бы чудесно.
- Ну что ты, брат, я так рада, что не одна, что у меня есть ты – родной и близкий, – они нежно и преданно смотрели друг на друга.
- Какое счастье, что ты приехала! Видимо, в любви одной страсти и чувственного наслаждения мало, если нет дружеской близости и материнской нежности. Ты всегда выручала меня, мой маленький гусёнок. Разве я забуду, как когда-то ты помогла мне занять несколько сот фунтов?  Они дали мне почувствовать самостоятельность и сделали взрослым.
- Я знаю, что значит для сердца первая любовь
-  Да, сестра, это правда, я не в силах забыть свою первую любовь. Грусть-тоска по ней не оставляет меня, и такая пустота от этой щемящей боли… Когда я вновь увидел её – не мог отвести своих глаз от её лица.  Так и смотрел бы на неё всю жизнь – и был бы счастлив…
- Это мы так думаем, пока…
- Пока что, Августа?
- Пока не поймём, что это всё внутри нас, что этот образ создали мы сами…
- Да, может быть, но…
-  И это будет продолжаться до тех пор, пока не осознаешь, что объект твоего вожделения – обычный человек, а не ангел.
- Это ты так говоришь потому, что разочаровалась в своей любви, что любимый твой кузен оказался не тем человеком.  Я тебя понимаю.  Но Мэри Чаворт не такая, сестра.
- И тебе хотелось бы узнать её любовь, сблизиться с ней?
- Я бы всё отдал за это – и даже жизнь… – вздохнул Байрон и усмехнулся. –  Жизнь – ах, сестра, весь смысл моей жизни и был в ней…
-  Бэби, ты говорил, что и в глазах её видел тоску и боль.  А не могло быть это отражением твоей боли?
- Нет, сестра, они таили в себе такую печаль, но – искрились огнём неистраченной любви.  Глаза её как будто сожалели и в то же время искали любви.
- Так она же любит тебя! – радостно воскликнула Августа, сияя лицом. – Это любовь, брат!  Разочаровавшись в любимом, она перенесла все чувства на тебя.  Раньше ты был для неё младшим кузеном, и на твои чувства она взирала сверху, они вызывали в ней всего лишь интерес. Но теперь всё изменилось, ты повзрослел и стал любимцем всех женщин, твоё имя у всех на устах.
- Если бы так…
-  А хочешь, я увижусь с ней и поговорю: приглашу её в гости к себе, заведу с ней разговор о любви, расспрошу о муже и как бы случайно перейду на тебя.
- Думаешь, она разоткровенничается?
-  Ах, Бэби, между собой у женщин, если они подружатся, не бывает секретов.  Я уверена, она с радостью выложит все свои болячки, а может, и я расплачусь вместе с ней. Иногда это необходимо…
- Только не надо уговаривать её!.. – попросил Джордж.
- Ну что ты, Бэби… – улыбнулась Августа. – Чувства её всё и решат!
- Я буду рад, если она хоть чуть-чуть любит меня… А если нет – значит, не судьба, и мыкаться мне всю жизнь…
-  Хорошо, мой бедный брат…  – обняла его Августа. – Мне очень хочется, чтобы ты был счастлив.  И я надеюсь на это. Завтра же я возвращаюсь домой, а по пути навещу Мэри Энн и приглашу её в гости.  Потом и ты, дорогой брат, навестишь нас – там всё и определится, да так, что никто об этой встрече и знать не будет, – и весело рассмеялась. –  Комар носа не подточит.
- М-м… – блаженно задумался Байрон.
-  Да ты, Бэби, от одного имени её теряешь дар речи, – расхохоталась Августа.
-  Мой добрый гусёнок! – Байрон подхватил её на руки и закружил.  – Если она согласится встретиться тет-а-тет, я стану самым счастливым человеком на свете и до конца жизни буду тебе благодарен, – радовался он одной этой мысли. – Дурочка моя, ты всё больше и больше радуешь меня.  Дай же расцелую тебя, красавица моя, моё второе я, моё зеркальное отражение, сестра моя!  Теперь мы с тобой как одно существо!
- Отпусти же меня, Бэби, а то раньше времени в объятиях задушишь, – смеялась Августа. Оборвав смех, задумалась и посмотрела на брата. – А теперь условимся, как будем общаться втроём, чтобы…
Он вернул её на землю, обнял и расцеловал.
-  Сестра, всё, что будет касаться нашей тайны, мы будем обозначать крестиком, чтобы соблюсти осторожность.  В дальнейшем, где бы я ни был, я смогу спокойно писать письма любимой Мэри как будто тебе, а ты передашь их по адресу.  Только ты и я будем знать, что означают крестики, – он улыбнулся и показал ей кольцо на указательном пальце. – Сестра, видишь это кольцо, его мне подарила Мэри, и я никогда не расстаюсь с ним.

Конец первой книги