После

Он сидел у окна, глядя, как дождь полощет крышу соседнего дома — монотонно, неумолимо, смывая следы чьих-то ошибок и бессмысленных грёз. Капли стекали по стеклу бесконечными слезами, рисуя на нём хаотичные линии — такие же сбивчивые и неровные, как мысли в его голове. И казалось, что им конца и края не будет. Они скользили, пересекались, разъезжались в стороны, тщетно пытаясь сложить какой-то, только им понятный рисунок, но каждый раз сбиваясь, теряли направление, превращаясь в ручейки, стекали вниз. 

В висках глухо пульсировало, заглушая биение сердца, — будто сам ритм жизни сместился, ушёл в себя, оставив лишь глухой отзвук. А где-то внутри, скорее всего по центру души, тянулась старая незаживающая рана — не видимая, но ощутимая, будто шрам, прочерченный контурным мелом по самому краю, там, где теряется надежда и выползает гнетущая безысходность.

Некогда эта рана горела огнём — жгучим, беспощадным, выжигая душу, оставляя зарубки в памяти. Зло, нефильтрованное и безжалостное, вязало внутри тугим узлом — так, что становилось больно дышать, будто воздух вокруг сгущался, превращался в вязкую массу. Оно обрушивало хрупкий, прозрачный мир, который он так старательно выстраивал всё последнее время: мечты рассыпались, иллюзии лопались, как мыльные пузыри, оставляя после себя лишь лёгкую радужную дымку, тут же развеиваемую ветром. Не оставалось ничего, за что можно было бы зацепиться, чтобы хоть на миг отпустить волнение, переполнявшее сознание.

«Опыт ранений отнюдь не напрасный», — вспомнились ему строки, когда-то прочитанные или, может, придуманные им же в час отчаяния. Раненый в сердце только крепнет в борьбе. Это всего лишь проверка на прочность — испытание, которое либо ломает, либо закаляет, оставляя на душе свои отметены, похожие на годичные кольца дерева.

Болезненно сшитое красным — любовь, надежда, вера — со временем выцвело, поблекло, но шрам остался. И теперь, нащупывая его мысленно, он понимал: глубину не измерить. Страшно было даже пытаться сделать это, насколько глубока пропасть внутри — словно заглянуть в бездну, которая может затянуть, если смотреть слишком долго.

Иногда, в тихие вечера, когда дождь стучал в окно, а тишина становилась давящей на перепонки, рана напоминала о себе лёгким покалыванием. Тогда он закрывал глаза, позволяя воспоминаниям проплывать мимо, не цепляясь за них. Он знал: душевная боль и переживания стали частью его жизни. Но теперь она не властна над ним. Она — лишь шрам. А он — всё ещё здесь. Живой. Пока. И это радовало. Вселяло надежду, что когда-нибудь всё закончится.

Раньше он постоянно думал о ней. Слова, тяжёлые, давили на язык, застревая в горле, как камни, готовые сорваться в пропасть. Они требовали силы, которой не было. Лучше не думать, но как себя заставить сделать это. Проще было молчать. Проще идти бродом — там, где мысли помельче, где не задеваешь острых краёв, не тревожишь спрятанных надежд. Там, где можно притвориться, что всё в порядке: улыбаться, делать вид, что всё хорошо, что дождь за окном — просто дождь, а не слёзы неба, оплакивающие несбывшиеся надежды.

Со временем он научился исцеляться. Не сразу, но всё же боль постепенно отступила, укрылась где-то внутри, как зверь, забившийся в нору. Всё, что когда-то болело и ныло, кипело, взрывало изнутри, сводило с ума, теперь было скрыто. Захоронено глубоко, под слоями времени, переживаний, но шрам остался. Он тянулся, невидимый, через всю душу, увязая в сознании, — напоминание о том, что было, и знак того, что он всё ещё жив, и каким-то образом вырвавшись из этой испепеляющей страсти...

                март 26г.))