Азбука жизни Глава 2 Часть 403 Турбулентность над

Глава 2.403. Турбулентность над облаками

Самолёт, наконец, выбрался из зоны сплошной облачности и теперь летел в бездонной синеве, где солнце ослепительно сверкало на крыле.

Рядом, у иллюминатора, дремал Эдик. Откинув голову, с абсолютным, заслуженным после концерта покоем на лице. Чуть дальше наш гитарист Макс что-то тихо напевал, перебирая пальцами по воображаемому грифу на коленке. А через проход, прикорнув в кресле с наушниками, спал Денис, мой крестник и саксофонист. Позади остался Лиссабон с его овациями, впереди — туманный Питер, дом.

Внешне — всё как всегда.

Но внутри меня бушевала своя турбулентность.

Я смотрела в иллюминатор и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё вчера мы играли на сцене, и зал дышал в такт. А сегодня — просто летим. Молчим. Каждый в своём.

— О чём ты? — голос Эдика прозвучал неожиданно. Он даже не открыл глаза, но каким-то внутренним слухом уловил, что я не сплю, не молчу, а именно думаю.

— О берегах, — ответила я честно.

Он приоткрыл один глаз:

— Каких?

— Своих. Раньше мне казалось, что границы — это стены. Которые надо строить, защищать, отбивать. А теперь думаю: может, это просто берега реки. Ты либо в своём потоке, либо нет.

Эдик окончательно проснулся. Посмотрел на меня тем своим особенным взглядом — которым смотрит только тогда, когда я говорю что-то важное.

— А я недавно понял одну вещь, — сказал он тихо, чтобы не разбудить остальных. — Мы всю жизнь играем музыку. Думаем, что это работа. А на самом деле мы просто ищем способ сказать то, что словами не получается.

— Нашли?

— Не знаю. Иногда кажется, что да. Иногда — что нет.

Макс перестал напевать и прислушался. Денис во сне улыбнулся чему-то своему.

— Помнишь тот разговор на кухне? — спросила я. — Про Обломова, про границы, про невостребованность?

— Помню.

— Тогда я злилась. А теперь понимаю: он был прав. Я проверяла себя на прочность. Всю жизнь проверяла. И только сейчас чувствую, что прочность — это не когда не ломаешься. А когда принимаешь свою форму. Окончательно.

Эдик молчал. Долго. Потом сказал:

— Знаешь, Вика, я тебя всегда любил. Не так, как любят женщины. И не так, как любят мужчины. Я любил тебя как свою ноту. Ту, без которой аккорд не звучит.

У меня перехватило дыхание.

— Эдик...

— Тихо, — он кивнул на спящих. — Я не для того говорю, чтобы ты отвечала. Я для того, чтобы ты знала. На всякий случай. Если вдруг когда-нибудь запутаешься в своих берегах.

Я смотрела на него и видела того мальчишку с подоконника. Который придумал листья, летящие вверх. Который принёс новый свисток, чтобы я не плакала. Который остался рядом на всю жизнь.

— Я не запутаюсь, — сказала я. — Потому что ты есть.

Он улыбнулся — той самой улыбкой, ради которой хочется жить.

Самолёт качнуло. Попали в воздушную яму. Макс чертыхнулся во сне, Денис приоткрыл глаза и снова закрыл.

— Турбулентность, — сказал Эдик.

— Это снаружи, — ответила я. — А внутри — тишина.

Он кивнул и снова закрыл глаза.

Я посмотрела в иллюминатор. Внизу, под белой периной облаков, была земля. Со всей её суетой, войнами, потерями и надеждами. А здесь, в этой стальной птице, летел наш маленький мир. Мир, где главное — не сбиться со своего курса. Не потерять свою ноту.

Самолёт пошёл на снижение.

Скоро Питер. Скоро дом. Скоро новые концерты, новые разговоры, новая музыка.

А главное уже есть.

Мы есть.

И листья всё летят. Вверх. Всегда вверх.

---

P.S. Для Нины Глазуновой

Спасибо вам за эти слова. За "Maybe I, Maybe You", за то, что услышали ту самую ноту. За "Финал, который стал началом". Вы правы: о любви писать можно бесконечно. Потому что любовь — это и есть та самая музыка вне времени.