Зелёный ад, глава 1

нейросетевой эксперимент №3, по мотивам лора игры quasimorph, события, разворачивающиеся до открытия феномена квазиморфизма, эксперименты на Венере и катастрофа, последовавшая за этим


ГЛАВА 1



Трусливые и лживые твари, животные, ничтожества, нет, эти двуногие хуже любой плесени, но ещё хуже их притворство, мимикрия, под этими оболочками может прятаться всё что угодно. Если я и создам чудовищ, то это будут честные монстры. И именно потому они будут по-настоящему прекрасными.


Из дневников доктора Эйпшвица

…

-1-

Жизнь – боится, она параноидальна, она накапливает, откладывает про запас. Нам это не подходит, особенно на Венере, нам нужно что-то отчаянно храброе, живучее, то что не боится сломать зубы о камни. Нам нужны организмы, что не будут цепляться за своё существование, за форму, код, узкий коридор выживания.
Барьером была консервативная биология. Жизнь, как её понимали до него, была параноидальным накопителем. Каждая клетка, каждый организм цеплялись за свою форму, свой код, свой узкий коридор выживания. Страхи тут ни к чему, новые формы жизни должны стремится к мутациям, искать их, никакой идентичности, никакой принадлежности к виду. И потому мы рады представить вам проект «Зелёный Шторм», который станет актом милосердия. Мы готовы освободить жизнь от врожденного, инстинктивного страха.

На главном экране лаборатории возник скрин, пересланный Малаховым. Это была аномальная колония 7-Бета. И Эйпшвиц с удовлетворением отметил, что её филумы тянутся к чужеродной органике. Другие, могли бы встревожиться или содрогнуться от омерзения, но это были симптомы всё того  же параноидального существования, где выживание является главной целью. Не размножение, не полезные трансмутации, а просто жалкое выживание отдельных особей, которые цепляются за что придётся и трясутся в ужасе, пока их кто-нибудь не прихлопнет. Ничтожества! Удивительно, как они смогли продвинуться так далеко, даже добрались до Венеры, даже смогли соорудить на её поверхности этот гермокупол, под который раскинулось несколько модулей исследовательской станции. Ну да, для кого-то это достижение, но не для Эйпшвица. Венеру надо преобразить, планету надо заселить в кратчайшие сроки, но обычные методы здесь не работают – температура, давление, снаружи ад во всех смыслах.  И победить этот ад, видимо, способно только что-то адское, дьявольское, само по себе. Людишки в скафандрах здесь бесполезны, как и их машины, которые в считанные минуты разъедает кислотой, плавит и корёжит. Здесь нужна другая сила, сила, что не боится перемен, сила, что может переваривать камни, сама мочиться кислотой, нежиться на местном солнышке так, будто на курортном пляже. Это должно быть что-то аномальное, как например 7-бета. Первый шаг сделан, док любовно погладил контейнер со шприцами, наполненными жидким раствором мутагена «Феникс».


-Состав финализирован, — произнёс он,  — с помощью этого препарата мы можем разозлить кого угодно, а в драке с таким чудовищем как Венера – этой злости должно быть много, очень много.

Ассистент, молодой биотехнолог Ли Чен, сглотнул. Его собственный нейромонитор, который Эйпшвиц требовал носить всем членам команды, показывал всплеск кортизола. Страх. Консерватизм.

-Доктор, симуляции с применением «Феникса» показывают непредсказуемую реакцию в большинстве случаев. Цепи обратной связи могут замкнуться. Возникнет каскадная рекомбинация…

-Я знаю, именно поэтому я приказал отключить всех нейро-агентов. А рекомбинация — это и есть наша цель, Ли, — сказал Эйпшвиц, не отрывая глаз от экрана, - ты же понмиаешь, что мы хотим рекомбинировать планету. Нам надо что-то сделать с этой жарой, давлением. Мы замахнулись не на какой-то спутник или астероид, а на шарик, диаметром чуть меньше земного. И нам нужно кое-что покруче, чем, как ты говоришь, каскадная рекомбинация.

Он развернул один из мониторов. На нём отображались строки генетического кода штаммов первого поколения. Участки, отвечающие за апоптоз, за стабильность мембран, за распознавание «свой-чужой».

 —Взгляни-ка сюда, - сказал доктор, - мы убрали своих и чужих, больше нет никаких наших. «Феникс» видит только интересное и полезное. Интересно все то, что может быть полезным, как и наоборот.

Он повернулся к лабораторной установке. За толстым слоем оргалита, в специальной камере были созданы условия, имитирующие поверхность Венеры  — высокое давление и температуру, сернокислую среду. На этот субстрат капля за каплей подавался раствор «Феникса».

- Мы уже убедились в том, что Феникс – это биологическая атомная бомба. Именно так мы потеряли предыдущую станцию … Наш дружоквырвался за пределы рабочей камеры и всё сожрал с потрохами. Теперь мы подаём только ослабленный раствор, и как видим препарат всё делает правильно. В венерианском аду могут выжить только синтетические прионы — автокаталитические белковые структуры, способные менять форму других белков. Их собственная ДНК — это замкнутый, императивный язык, - продолжал Эйпшвиц, как бы рассуждая вслух.

-Феникс…  - продолжил он, - замечательное название, вам не кажется? Мы можем  с его помощью заставить лишайник попытаться прочесть структуру скалы и инкорпорировать её силикаты. Или заставить бактериальный мат распознать структуру другого мата как более совершенную и начать саморекомбинацию по его образцу.

-Это… породит хаос, — наконец выдавил Ли, - и я не уверен, что это будет экосистема.

Эйпшвиц прямо посмотрел прямо на него. В его глазах не было ни восторга, ни фанатизма. Был холодный, почти нечеловеческий расчет.

-Ли, ты ошибаешься. Хаос — это отсутствие какой-либо формы. То, что мы запустим, будет генерацией форм, новых форм жизни с невообразимой скоростью. Это не хаос. Это ускоренная, направленная эволюция. Без тупого фильтра естественного отбора.




-2-


Док распорядился активировать протокол «Феникс». Автоматическая система на «Грин-Куполе» получила команду. Внешние камеры VV и «Грин-Купола» зафиксировали одно и то же. Не вспышки. Не взрывы.

Сотни, тысячи тонких, почти невидимых трасс, уходящих с орбиты в оранжевую мглу. Как иглы, вонзающиеся в кожу планеты. Это капсулы-биореакторы второго поколения уходили вниз, пряча внутри себя бомбопакеты новой жизни.

Потом — тишина. Несколько минут ничего.

А затем в точках падения капсул возникли локальные очаги свечения, холодной биолюминесценции. Потом свечение начало расползаться.. Одно пятно касалось другого, и между ними вспыхивала яркая соединительная нить. За час вся область стагнации «Дельта» превратилась в паутину из светящихся зелёных линий.

-Дайте приближение, - скомандовал Эйпшвиц. На экранах возникли спутниковые изображения местности. Отсюда нельзя было разглядеть всех деталей, но все присутствующие видели нечто напоминающее … кипение. Словно биомасса выплёскивалась из огромного котла.

Всё выглядело так, будто она не росла, а вскипала, касаясь мёртвой венерианской земли.

-Это реакция…, - прошептал Ли Чен, - очень и очень бурная.

Действительно, на поверхности планеты возникали метровые слои пенистой, пузырящейся субстанции, которая поглощала свет и излучала собственный, ядовито-зелёный. Это не было жизнью в привычном смысле. Это был процесс. Гиперускоренный метаболизм, ассимиляция, рекомбинация. Пена поглощала реголит, выделяя кислород и тепло. Датчики зашкаливали.

В лаборатории «Улей» стояла тишина, нарушаемая только тихим перешёптыванием приборов. Ли Чен смотрел на экран с выражением оцепенения, близкого к кататонии.

Эйпшвиц наблюдал. Он не улыбался. Его нейромонитор показывал всплеск окситоцина. Гормона привязанности. Постепенно возникающей привязанности к своему творению.

-Смотри, Ли, — прошептал он. — Они не просто растут. Они познают, они общаются, они за часы колонизируют то, на что  у нас уходили годы.



-3-


Станция «Наблюдатель-1», подвижная платформа на краю зоны «Дельта». 02.09.2195.


Тепловизор Сергея Малахова был ослеплён. Экран заливал сплошной белый шум, перемежаемый участками, где цифры уходили в нечитаемый синий спектр — температура выше 500°C. Это была не геотермальная активность. Пена, порождённая «Фениксом», вела себя так, будто была огромным организмом в состоянии гиперактивного анаболизма. Она не просто потребляла венерианский реголит — она его переваривала, выбрасывая в атмосферу шлейфы перегретого кислорода, паров серы и сложных углеводородов.

Сергей отключил термодатчики и переключился на обычную оптику. Картинка была не лучше. Ландшафт, который ещё неделю назад был пустынным, стабильным полем застывшей лавы, теперь напоминал поверхность гигантского, больного органа. Все покрывала кипящая, пульсирующая биомасса зеленовато-чёрного цвета. Она колыхалась, как желе, выбрасывая время от времени фонтаны густой слизи, которая застывала в воздухе и падала обратно, образуя причудливые, похожие на кораллы структуры.

— Это не рост, — пробормотал он, записывая отчёт на  диктофон, — это перепрошивка, катализаторы Эйпшвица заставляет биомасса воспринимать неорганику как пищу, это фантастика, революция в терраформировании, но… но процесс идёт слишком быстро, и всё вышло из-под контроля, это…

Он замолчал, подбирая слово. Его мозг предлагал термины: «раковая опухоль», «экологический коллапс», «цепная реакция». Все они были неточны. Это была фундаментальная смена парадигмы. Биосфера перестала быть совокупностью организмов. Она стала единым биохимическим реактором, целью которого было не выживание, а максимально быстрое преобразование окружающей среды в нечто… совместимое с собой.

Внезапно гудение изменило тональность. Низкие частоты стали затихать. Кипение на переднем крае пены начало стихать. На его месте появлялась мутная, серая плёнка.

—Эй там наверху, - прокричал он в комлинк,  но связи по-прежнему не было.

Плёнка утолщалась на глазах. Минута — и она превратилась в корку толщиной в сантиметр. Ещё пять минут — и она достигла десяти сантиметров, а её поверхность стала меняться, приобретая цвет тёмного, почти чёрного янтаря. И она не была статичной. В её толще что-то двигалось — пузыри, тени, целые потоки более тёмного вещества. Это напоминало застывающую лаву, но с одной разницей процесс шёл в обратную сторону. Корка словно формировала панцирь над всё ещё бушующей под ней пеной.

— Минерализация, — записал Сергей, — биополимеры связывают силикаты, карбонаты, выпавшие металлы. Формируют защитный слой. Но зачем? Чтобы понизить температуру? Чтобы изолировать процесс? Или…

Он запустил зонд. Небольшой ударный бур на дистанционном управлении опустился на свежеобразовавшуюся корку в десяти метрах от платформы. Бур активизировался. Обычный реголит он бы прошёл за секунды. Но корка не поддавалась. Материал не крошился, а  вёл себя вязко, упруго, как очень плотная резина. Датчики бура зафиксировали аномальное поглощение вибраций. Материал гасил механическую энергию, преобразуя её в тепло, которое тут же рассеивалось вглубь.

Наконец, бур пробил слой. И тут же его камера ослепла, вместе с этим по ушам резанул пронзительный визг, словно Сергей своим буром резал по-живому.
 
— Чёрт, — выругался Сергей, отдергивая руку от сенсошара, как от раскалённого металла. Его вестибулярный аппарат отреагировал мгновенно — голова закружилось, накатил приступ тошноты.

Он отдал команду зонду на захват пробы. В тот момент, когда бур вышел из отверстия, корка вокруг него сжалась.  Отверстие закрылось за считанные секунды, оставив после себя лишь небольшой, быстро исчезающий шрам.

-Она живая. И она реагирует на повреждение.

Зонд вернулся на платформу. Образец, помещённый в карантинный бокс, представлял собой не кусок породы, а нечто среднее между кожей и смолой. На срезе были видны слои — тёмный внешний, более светлый внутренний, и в самом центре — тончайшая, светящаяся голубым сеть, похожая на мицелий или нервные волокна.

Сергей запустил спектральный анализ. Результаты заставили его замолчать на долгие минуты.

Материал корки не был инертным. Он проявлял свойства пьезоэлектрика — генерировал слабый электрический ток при механическом воздействии. Более того, в его структуре были вкрапления органических соединений, работавших как примитивные фоторецепторы и хеморецепторы. Корка не просто изолировала. Она чувствовала. Давление, свет, химический состав атмосферы.

Она была сенсорной оболочкой. Кожей.

А под ней, в кипящей пене, шёл процесс, значение которого Сергей только начинал понимать. Пена перерабатывала планетарное вещество. Корка образовывала что-то вроде панциря, брони от экстремальных внешних условий.  Но каким-то парадоксальным образом, эта кожа, кора, бог знает что, реагировала на раздражители… как будто была живой, была частью организма.

Он посмотрел на горизонт. Там, где раньше заканчивалась зона «Дельта», теперь вздымался тёмный, волнообразный гребень нового биополимерного покрытия. Процесс шёл с нарастающей скоростью. Через день, максимум два, эта кора сомкнётся с другими участками, образовав сплошной покровный слой над тысячами квадратных километров.

И тогда всё, что происходит под ней, станет невидимым. Запечатанным в автономном биореакторе планетарного масштаба, который сам решает, что ему нужно, и сам реагирует на внешние раздражители.

Он отправил отчёт. Не только данные. Свою гипотезу, сформулированную сухим, техническим языком, и там были такие строки: «Предлагается классифицировать как квазиорганизм «Тип-1». Рекомендую немедленную приостановку любых внешних воздействий и переход в режим пассивного наблюдения.»

Ответ от Эйпшвица пришёл через двадцать секунд.
 
-Наблюдение подтверждает успешную реализацию протокола «Феникс». Система демонстрирует признаки саморегуляции и формирования границ — ключевые атрибуты сложной жизни. Готовимся к следующей фазе эксперимента.

Сергей отключил терминал. Он посмотрел на тёмный гребень коры, ломающий линию горизонта, словно горный хребет, минуту назад которого ещё не было. Он хотел и не хотел как можно быстрее свалить отсюда.