Здесь и сейчас

1.

— Вот ты мне не веришь, Вась, а напрасно! Говорю тебе, я этот двадцать четвёртый год, будь он неладен, по второму кругу живу.

— Да чего же не верить, верю. Я, брат Серёга, такой человек, всем верю, особливо вот за пивком, да в настроении хорошем. По второму, так по второму. А почему, к примеру, не по третьему или пятому?

— Да ты не смейся! Я же тебе как другу, а ты шутки шутишь.

— Ну, хорошо, коли так, скажи, что будет, допустим, на следующей неделе? Ежели ты и взаправду уже проживал в этом году, то всё наперёд должен знать.

Сергей задумался. Прав сосед: знать должен. Вот только разве упомнишь каждый прожитый день, когда они так друг на друга похожи, что и не отличить? Однако отступать не хотелось, поэтому он наморщил лоб, помолчал, изображая задумчивость, и важно произнёс:

— На следующей неделе мы с тобой в субботу после обеда вот на этой самой лавочке пиво пить будем.

Василий засмеялся.

— Ну это и я тебе могу сказать! Тоже мне, пророк! Что-нибудь действительно важное про следующую неделю скажи, тогда, может, и поверю, что не брешешь.

Сергей почесал затылок:

— Про следующую неделю ничего не помню, а вот зимой у нас новый сосед появится. На первом этаже, в угловой комнате, что рядом с Мишкиной.

— Ладно, поглядим! Угадаешь — с меня пузырь, проиграешь — тебе угощать.
Помолчали. Сергей раздумывал, чем бы таким удивить дружка, потому как появления нового жильца ждать придётся аж до следующего января, а ему хотелось немедленного торжества над собеседником.

Василий толкнул его в бок:

— Смотри, какая процессия! И откуда их столько?

Мимо них по улице, громыхая и дребезжа на всю округу, проследовали друг за другом три трактора, посверкивая жёлтыми маячками. И тут Сергея осенило:

— Вась, ты же с утра в баню ходил, рубашку-то, значит, чистую надел?

— И что с того?

— А то, что сейчас голубь…

Он не договорил. С карниза, где ворковали сизари, прямо на плечо Василию упала тяжёлая капля, — и по рукаву растеклось грязно-белое пятно. Василий вскочил и, ругая птицу последними словами, попытался оттереть следы кощунства. Но, видя тщетность своих усилий, плюнул с досадой и снова опустился на лавку. Рванул колечко новой банки, глотнул. Подумал немного, спросил:

— Слушай, а откуда ты про голубя… про то, что он собирался… ну это самое?

— Трактора подсказали. Увидел парад ихний, и меня словно током ударило: вспомнил, как мы с тобой пиво попивали да на них глазели, и тут как раз голубь этот… Веришь теперь?

Тот вздохнул:

— Ладно, бутылка с меня. Что же получается, ты и взаправду второй раз живёшь? Ну, дела! Так что там у тебя вышло с этим будущим соседом из угловой?

— А то, что из-за него я в эту историю с прошлым годом и влип. Он, видишь ли, когда-то в доме этом жил. Я его особо-то не разглядел, но одёжа у него была явно не нынешняя. Давно, значит, жил, может, даже при царе. Так вот. Говорил он, что по глупости, дескать, всё потерял и теперь вроде как проклят, потому что пожелал снова и снова проживать самое счастливое своё время и душу свою для того на кон поставил.

— Призрак, значит, у нас завёлся? Ну прям кино! А ты-то тут причём?

— Я посмеялся над ним, сказал, что не вижу в повторении особого смысла, в моей-де жизни ничего такого не было, чтоб ещё раз хотелось пережить. А он меня неблагодарным обозвал и сказал, что я до тех пор буду в этом вот двадцать четвёртом году мыкаться, пока радоваться каждому дню не научусь.

— Эка завернул! Ну а ты?

— Что — я? Сижу вот с тобой. Пиво попиваю. Радуюсь.

Василий засмеялся:

— Ну, раз такое дело, давай радоваться дальше!

2.

Наташка на цыпочках отошла от окна. Здорово-то как! Призрак в их доме! Конечно, сосед дядя Серёжа мог и приврать по пьяному делу, они с папкой небось не по одной банке уже приняли, но казус с голубем удостоверял правдивость рассказа. Получается, он действительно заранее знал, что так будет?

Главным её увлечением были книги. В мирах, созданных фантазией авторов, происходили удивительные события. Там звенели шпаги — за любовь и честь! Там друг никогда не предавал друга и приходил к нему на выручку по первому зову. Там благородные отважные воины бились насмерть с коварными злобными врагами и всегда побеждали. Там влюблённый рыцарь был готов отдать жизнь ради благосклонной улыбки прекрасной дамы.

Истории вымышленных героев помогали смириться с реальностью — скучной и лишённой какой бы то ни было романтики. Наташке казалось, что, представься ей такая возможность, она бы, ни секунды не раздумывая, поменяла пресное «здесь и сейчас» на таинственное, полное волнующих приключений «там и тогда».

Окончив школу в прошлом году и не добрав баллов для поступления в Тверской университет, Наташка по настоянию родителей пошла работать. Устроилась в библиотеку. Деньги небольшие, зато сколько книг — читать не перечитать! И Наташка читала ночи напролёт. Днём — работа, а после работы надо матери по хозяйству помочь: то одно, то другое, не успеешь оглянуться — день пролетел. Ну и в выходные, конечно, тоже было не до книжек: мать следила, чтобы дочка не пренебрегала подготовкой к экзаменам. Она и не пренебрегала, но обязательно находилось что-нибудь, отвлекающее от зубрёжки.

Вот и сегодня: только засела за учебники, как отец с соседом устроились на лавочке под самым окном. Наташка уже собиралась закрыть окно, чтоб разговоры не мешали сосредоточиться, но вдруг услышала такое, что все планы «учиться, учиться и ещё раз учиться» моментально испарились из головы. У них в доме есть привидение! Настоящее! Как тут усидишь за конспектами?

Решила незамедлительно отправиться на рекогносцировку. Вышла в коридор. Вот она, эта комната, про которую говорил дядя Серёжа. Прижалась ухом к щёлке между косяком и дверью, прислушалась. Тишина. Ну правильно. Даже если там и поселился призрак, так у них, у призраков, в обычае появляться по ночам, а не средь бела дня. Значит, надо будет прийти вечером, лучше ночью, а ещё лучше — в самую полночь.

Наташка поёжилась. Всё-таки в полночь страшновато. Ладно, для начала можно посмотреть, не появится ли призрак вечером. Только вот дверь доской заколочена. Но, с другой стороны, было бы гораздо хуже, если бы её заперли на замок: доску оторвать потихоньку можно, а ключ поди подбери. Это в книгах у героев всегда есть в кармане связка ключей, один из которых обязательно подойдёт к любому, самому хитрому замку, ну или отмычка, на худой конец.


3.

Поздно вечером, когда родители уснули, она потихоньку выскользнула в коридор и, ступая на цыпочках по скрипучему полу, прокралась к таинственной двери.

Доска была приколочена всего двумя гвоздями: одним к левому косяку, другим — к правому. Поддела шляпку прихваченным из сарая гвоздодёром. Гвоздь сидел крепко, но старая доска вокруг него начала разваливаться на щепочки. Тогда Наташка подсунула конец гвоздодёра под её край, нажала…

На этот раз всё получилось как нельзя лучше: доска сорвалась с гвоздя, оставив его одиноко торчать из косяка. Начинающая взломщица осторожно повела доску вниз, и та повисла на оставшемся гвозде. Отлично! Можно будет, уходя, опять вернуть её на место и, если не приглядываться, то и незаметно будет, что отрывали.

Потянула за ручку — дверь с противным скрипом, прозвучавшим, казалось, на весь дом, отворилась. Наташка, затаив дыхание, переступила порог. Нащупала на стене выключатель, щёлкнула кнопкой — под потолком засветилась пыльная лампочка.

Осмотрелась. Ничего особенного. Ни затянутой паутиной старинной мебели, ни скелета, притаившегося в тёмном углу — ничего такого, что, по её убеждению, непременно должно бы находиться в комнате, где обитает привидение.

Старая печь. Какой-то продавленный диван с потёртой обивкой. Неровный пол, покрытый грязным паласом, чтобы скрыть полусгнившие доски. Колченогий стул, одиноко стоящий посередине комнаты. В окне — разросшийся между давно не крашенными рамами вьюнок, каким-то образом нагло проникший с улицы. Ну разве может уважающий себя призрак обитать в таком убогом жилище? Наташка разочарованно вздохнула. Эх, дядя Серёжа, выдумал ты всё, а она поверила!

Ещё раз оглядела комнату. Может быть, тут всё-таки найдётся хоть какой-нибудь намёк на мрачные тайны и невероятные события? Прошлась по комнате, спотыкаясь о неровности пола, коварно замаскированные паласом. А вдруг под ним скрывается вход в подземелье? «Ага, щас!» — усмехнулась про себя. Откуда здесь подземелье! Максимум — люк в погреб. А если там зарыт клад? Решительно скатала палас в неуклюжий рулон, обнажив дощатый пол. Из щелей между досками потянуло землёй, плесенью и мышами.

Включила фонарик на мобильнике, посветила в самую широкую щель — не видать ли чего? О! Что-то есть! Похоже на цепочку. Чем бы её поддеть? Подобрала какой-то кусок проволоки, валявшийся возле печки, согнула крючком, поковыряла в щели — ага, попалась! Подцепила свою находку, вытянула.

Что это? Медальон? Сердечко на тоненькой почерневшей цепочке. Вот тебе и клад! Внутри, конечно, хранится миниатюрный портрет прекрасной дамы и золотистый локон — в книжках так всегда бывает! Вот только как бы его открыть? Это маленькое отверстие явно предназначено для ключика, но где тот ключик? Ладно, утро вечера мудренее, пора уходить, пока кто-нибудь не застукал её здесь.

Выключила свет, прикрыла дверь, аккуратно надела доску на гвоздь — ну вот и незаметно совсем! — и, довольная результатом своей поисковой экспедиции, отправилась спать.
Всё утро воскресенья ушло на попытки открыть медальон. Чего Наташка только не перепробовала! В ход пошли шпильки, булавки, кусочки проволоки… напрасно! Когда она, уже совсем было отчаявшись, вытащила отцовский ящик с инструментами и принялась, безо всякой надежды на успех, его перетряхивать, на глаза ей попался набор часовых отвёрток. Вряд ли отец когда-нибудь пользовался ими, уж больно миниатюрны были они для его загрубевших пальцев.

Покопавшись в коробочке, Наташка выбрала одну — совсем тоненькую, с жалом, напоминающим звёздочку с шестью лучами. Трудно вообразить винтик, для которого отвёртка была предназначена, но, когда Наташка вдела её в отверстие для ключика и осторожненько повернула, прозвучал едва слышный щелчок и крышка медальона откинулась.

Внутри действительно оказалась миниатюра — портрет девушки. Наташка поднесла медальон поближе к окну. Красивая! А портрет, сразу видно, старинный: локоны, кружева — сейчас такого не увидеть. Лицо незнакомки кого-то смутно напоминало, но необычная причёска и наряд отвлекали внимание, и вспомнить никак не удавалось.

Закрыла медальон. Собрала разбросанные инструменты, сложила в ящик, задвинула в угол кладовки. Отвёрточку, так удачно сыгравшую роль ключа, сунула в карман: пригодится, а папке она всё равно не нужна. Теперь хорошо бы привести в порядок находку, серебро-то совсем почернело от долгого пребывания в сырости.

Порывшись в интернете, нашла, что лучше всего использовать пасту ГОИ, но на случай отсутствия таковой предлагались и простые домашние средства: сода и уксус (почему-то обязательно белый — это что, какой-то особенный?), сода и соль, разведённый водой нашатырный спирт и даже обычная зубная паста. Перепробовала всё и осталась довольна результатом: цепочка и медальон засияли как новенькие.

Не устояла перед искушением и примерила находку. Полюбовавшись на себя в зеркало, всё же сняла цепочку и сунула в карман: мать заметит, начнёт выпытывать, где взяла да зачем полезла в чужую комнату.

Вечером снова достала медальон, надела, покрутилась перед зеркалом и отправилась спать.

Ей снилась зеленоватая мутная вода и сквозь неё — тусклое пятно солнца. Она сдерживала дыхание, сколько могла, боясь, что, вдохнув воду, потеряет силы сопротивляться нестерпимому желанию дышать, начнёт барахтаться и не сможет довести задуманное до конца.

Но удушье, ставшее невыносимым, заставило сделать вдох, вода попала в бронхи, она закашлялась, снова и снова вдыхая воду, забилась в судорогах, уже не думая ни о чём, кроме одного: воздуха! Воздуха!

Проснулась с криком, села, задыхаясь и жадно хватая воздух ртом.

В дверь заглянула испуганная мать:

— Что случилось? Что ты кричала?

Ответить смогла не сразу, голос не слушался. Прошептала:

— Кошмар приснился… Будто я тону…

Мать проворчала:

— Читаешь всякую чушь перед сном, вот кошмары и снятся, — Прикрыла дверь и ушла. Слышно было, как она говорит отцу: — Ничего страшного, сон ей привиделся.
До самого утра не сомкнула глаз. Так и лежала, глядя в темноту и вспоминая пережитый во сне ужас.

4.

— Что с тобой, Ната? — допытывалась Маринка. — Наверно, уже неделю ходишь сама не своя. Вздрагиваешь да оглядываешься на каждый стук. Думаешь всё время о чём-то, отвечаешь невпопад. Случилось что?

Наташка оглянулась, потом спросила тихо:

— Никому не скажешь?

— Когда это я что разболтала? — возмутилась Маринка.

— Хорошо, — поколебавшись, сказала Наташка, — ты только не смейся, ладно?

Подруга, любопытная как все подруги, нетерпеливо кивнула: говори, дескать, не тяни!

— Ну слушай. Но не забудь: ты обещала! Сны мне снятся.

— Удивила! Сны всем снятся. Было бы из-за чего переживать.

— Да нет! — отмахнулась Наташка. — Ты не понимаешь. Они… ну, как настоящие. Я иногда сама не могу разобрать, где сон, где явь. Вот сейчас — может, это мне снится, что мы с тобой разговариваем? Я проснусь, и окажется…

— Ну ты даёшь! — засмеялась подруга. — Может, ты того? Сдвинулась? — Она постучала указательным пальцем по лбу. — Давай-ка выкладывай, вместе разберёмся, что снится, что не снится.

Наташка пожала плечами. Разве можно разобраться в чужих снах?

— Даже не знаю… Понимаешь, в этих снах я дочка богатого купца. У нас такой большой, — Наташка широко раскинула руки, — дом. И ещё снится мне, что есть у меня жених. Будто наши отцы, его и мой, смолоду друзьями были. И компаньонами. Вот и хотели они нас, детей своих, как взрослыми станем, поженить. Но неожиданно отец моего наречённого жениха скончался, и он остался круглым сиротой, потому что мать его умерла, ещё когда он родился. С тех пор он в нашей семье жил, мы вместе воспитывались и дружили с самого детства. А когда он вырос, отцовское наследство получил да сам стал купцом, мой папенька… — Она осеклась. — Отец мой помогал ему в делах советом и наставлением.

— Папенька! Советом и наставлением! — передразнила её Маринка. — Ты уж и выражаться начала, как купеческая дочка.

— Будешь смеяться, не стану рассказывать! — возмутилась Наташка.

— Извини, больше не буду. Ты давай, дальше-то что было?

— Так я не знаю, это же не кино! Мне разное снится и не подряд. То представляется, как мы, маленькие ещё, играем в детской под присмотром нянюшки. То обручение наше видится, как папенька нас благословляет. А иногда, — Наташка понизила голос, — мне снится, что я вроде как простудилась очень и болею. И слышу, доктор за дверью тихо говорит маменьке: «Воспаление лёгких, что вы хотите. Радуйтесь, что не чахотка. Молитесь! Бог даст, поправится». А один раз совсем страшное снилось, будто я тону и вода вокруг меня мутная такая. А я стараюсь не дышать, чтобы скорее… — Наташка замолчала, поёжилась. — Нет, не могу об этом рассказывать.

— Ничего себе… — протянула Маринка. — И давно это с тобой?

Наташка задумалась.

— Не то чтобы давно. Подожди… Первый раз сон, будто я тону, мне приснился после того, как я в комнату заходила, в угловую, в которой никто не живёт. Помнишь, я показывала тебе окно, где вьюн между рамами разросся? Ну вот. Папка с соседом, дядей Серёжей, пиво в саду пили, суббота была, а дядя Серёжа рассказывал, что он, дескать, призрака в нашем доме — в той самой комнате — под старый Новый год встретил. Мне интересно стало, ну я вечером потихоньку туда и пробралась. Точно! После этого. Я в той комнате медальон под полом нашла, а больше ничего интересного там не было.

— Какой медальон? Ты не говорила мне.

— Да вот он, смотри. Я про него никому не рассказывала.

Наташка расстегнула верхнюю пуговицу блузки и показала подруге серебряное сердечко.

— Красивое!

— Это что! Видишь, дырка для ключика? Там внутри портрет. Сейчас покажу.

Наташка порылась в ящике письменного стола, достала отвёрточку, сняла медальон, открыла крышку и протянула подруге:

— Смотри.

— Ух ты! — восхитилась Маринка. — Дай-ка поближе посмотреть.

Поднесла миниатюру к окну, пригляделась.

— Ой, это же ты! Вылитая! Только причёска совсем другая. Вот здорово! Слушай, а может, тебе твоя прошлая жизнь снится?

— Будет тебе болтать! — Наташка была не расположена к восторгам. — Лучше посоветуй, как мне во всём этом разобраться. Я уже путаться начинаю, где сон, где явь. Недавно отца папенькой назвала, да ещё и на вы. Хорошо, никто внимания не обратил. А вчера вечером — добавила она, опасливо оглянувшись, — я вышла в коридор и увидела, как он заходит в ту самую дверь.

— Кто заходит? Твой отец? Ну и что?

— Ты что — совсем дура? Говорю же: ОН. Жених этот мой!

Маринка посмотрела на неё с недоверием. Жених из сна? Заходит в дверь? Нет, конечно, в кино и не такое бывает, но одно дело — в кино, а совсем другое — в жизни. Сны ей снятся! Подумаешь! Во сне чего только не увидишь. И что такого, если в комнате, где давно никто не живёт, найдётся потерянная кем-то вещица? А портрет… Ну и что — портрет? Наташка просто всё придумала. Она всегда была фантазёркой. Нарисовала свой портрет с локонами и в старинном наряде, вставила в медальон и теперь хочет убедить, что вся эта чепуха с появлением какого-то там «жениха» была на самом деле. Корчит из себя героиню романа и думает, кто-нибудь ей поверит. Тоже мне, героиня! Воображала несчастная! А может, она с ума сошла?

Маринка на всякий случай отодвинулась от подруги.

— Знаешь, мне вообще-то уже пора. Мама просила ещё в магазин забежать, хлеба купить. Пойду я, а?

Наташка заметила перемену в её настроении. Не верит! Ну и ладно. Вздохнула:

— Иди, конечно.

5.

— Здесь и сейчас, — бормочет Наташка. Вздыхает и повторяет: — здесь и сейчас…

Вот уже с полчаса она сидит в этой неудобной позе, поджав под себя ноги и выпрямив спину, и пытается ни о чём не думать, а только следить за дыханием: вдоооох — пауза — выыыдох… Но отогнать докучливые мысли никак не удаётся.

— Так нельзя, — говорит себе Наташка, — надо сосредоточиться! Ничего нет, есть только здесь и сейчас!

После неудачной попытки посоветоваться с лучшей подругой — с бывшей лучшей подругой! — она решила больше не искать ничьей помощи, а попробовать справиться с ситуацией самостоятельно. Покопалась в библиотеке, навела справки в интернете, да только без толку, ничего похожего на свой случай не нашла. Медальон всё-таки сняла, засунула в ящик письменного стола и с тех пор никаких призраков больше не встречала, а сны, так пугавшие её, перестали сниться.

Сниться-то они перестали, да вот только не забылись! Воспоминания о событиях, пережитых во сне, ничем не отличались от воспоминаний о происходившем наяву. Всё перепуталось, и она уже не смогла бы сказать, что же с ней было на самом деле, а что приснилось.
Помучившись неделю-другую, Наташка решилась снова надеть медальон: может быть, удастся как-нибудь распутать этот клубок. В первую же ночь ей снова приснился сон.


Семья собралась за обеденным столом. Папенька прочитал молитву, осенил себя крестным знамением и взялся было за ложку, но тут вошёл слуга и подал ему письмо. Папенька нахмурился, он не терпел никаких дел за трапезой, но ложку отложил, вскрыл конверт, прочитал. Переменился в лице, побагровел, стукнул кулаком по столу:

— Прощелыга! Не бывать свадьбе! Отменяю помолвку!

— Как же так, папенька? — бросилась она к отцу. — Что случилось? Почему? Чем я провинилась? — Голос сорвался, слёзы набежали на глаза.

— Не плачь, Наталья, — сказал отец, комкая письмо, — не твоя вина. Другого жениха тебе сыщу.


Проснулась в слезах. Тревога сжимала сердце. Николенька! Что могло случиться? Опомнилась — это же сон! Сон?

Встала, оделась. Взяла фонарик и вышла в коридор. Замерла на секунду, вслушиваясь в тишину спящего дома. Бесшумно ступая, подошла к заколоченной комнате, сняла доску, распахнула дверь — и отпрянула.

Комната, которую в первое своё посещение она видела заброшенной, заставленной каким-то старым хламом, изображающим мебель, неузнаваемо преобразилась. Ковёр на полу, обстановка — такую ей приходилось видеть только в музее да в кино: обтянутый шёлком диван, изящные шкафчики с безделушками и посудой, посередине столик на изогнутых ножках, на нём часы. Какие красивые! Корпус золотой, — листья, цветы, завитушки, — а на циферблате вместо цифр диковинные значки. Наташка застыла, засмотревшись на эти чудеса.

Звук шагов по коридору вернул её к действительности. Наташка быстренько закрыла дверь и юркнула в себе. Ей совсем не хотелось, чтобы кто-то увидел, как она заглядывает в чужую комнату.

До утра ей не спалось: какой уж тут сон! А когда ночная темнота за окнами сменилась предрассветными сумерками, она снова прокралась к заветной двери. Прислушалась. Тишина! Затаив дыхание, чуть-чуть приоткрыла дверь, заглянула в щёлку…

В тусклом свете пасмурного утра перед ней предстало всё то же запустение давным-давно покинутого жилья. Как же так? Ей всё приснилось? Быть того не может! В полной растерянности вернулась к себе.

Весь день Наташка думала только об одном: почудилась ей та преображённая комната или была на самом деле? Если связать всё воедино: неотличимые от реальности сны, что снятся ей ночь за ночью, медальон с её портретом, комнату, так странно меняющую свой облик, то получается какая-то странная мистическая история, совсем как в её любимых романах. А незнакомец, что входил в дверь этой самой комнаты?! «Не незнакомец, нет, — явилась странная, будто чужая мысль. — Это был Николенька, мой жених!» Ну вот, опять! Нет у неё никакого жениха! Да что же это такое?!

6.

Вечером она твёрдо решила получше обследовать загадочную комнату. В конце концов надо разобраться в том, что происходит, а то от этих беспрестанных раздумий можно и вправду с ума сойти. Если окажется, что там ничего нет, она возьмёт молоток и заколотит эту чёртову дверь, чтобы не возникало искушения ещё разок туда заглянуть, а медальон с портретом, так похожим на неё, бросит в щель, где его и нашла. Пусть валяется хоть до скончания времён! Не будет медальона — исчезнут и сны, так невыносимо похожие на реальность.

А вдруг она заглянет в дверь, а там… Ну на этот раз она ни за что не испугается, а войдёт — и будь что будет!

Размышляя таким образом, Наташка сварила себе кофе, чтоб не клонило в сон, и принялась дожидаться полуночи. Она пойдёт туда именно в полночь. Самое время для привидения, если оно и взаправду поселилось в угловой комнате. А если нет, так тем более бояться нечего: подумаешь — полночь! Ну встретятся стрелки на цифре двенадцать — и все дела. Тут ей припомнились странные значки на циферблате удивительных часов — и по спине пробежал холодок. Стоп. Вот об этом лучше не думать.

Чтобы придать себе храбрости, сунула в карман свой заветный талисман — маленький многогранник из тёмно-зелёного стекла. Давным-давно, когда они с ребятами лазили по крепостному валу в городском саду, она подобрала там эту красивую стекляшку, похожую на звезду с двенадцатью лучами. Пал Палыч, сосед со второго этажа, — кстати, он жил как раз над той самой комнатой! — сказал ей, что эта штука называется звёздчатый додекаэдр. Наташка, тогда ещё второклассница, и понятия не имела, что такое додекаэдр, но слово ей понравилось. Было в нём что-то таинственное. До-де-каэдр, да ещё звёздчатый! — звучало необыкновенно и загадочно. Может быть, он принадлежал какому-нибудь кудеснику-чародею или даже пришельцу с далёкой звезды? Она решила, что её находка непременно должна приносить удачу, и с тех пор брала зелёную звёздочку с собой на все контрольные и экзамены. «А когда сдавала ЕГЭ — забыла, потому и сдала неважно», — вздохнула Наташка.

Около полуночи она потихонечку прокралась к угловой комнате. В доме было тихо — ни скрипа, ни шороха. Сняла с гвоздя доску, приложила ухо к щели между дверью и косяком — тишина. А чего она ожидала? Там же просто пустая комната. Но тут из-за двери до неё донёсся мелодичный перезвон: часы били полночь. Рывком, чтобы не передумать, распахнула дверь и, зажмурив глаза, шагнула через порог…

— Натали! Наконец-то!

Вздрогнула и открыла глаза.

Комната — такая, как привиделась ей вчера, — неожиданно показалась Наташке хорошо знакомой.

«Ещё бы, конечно, знакомой: это же комната Николеньки, моего названого братца, а теперь — жениха», — подумала Натали.

Наташка тряхнула головой, отгоняя наваждение. Какого названого братца?! Какого жениха?!

Николенька молча смотрел на неё. Подождав, пока она оглядится, заговорил:

— Не пугайся. Я знаю, что ты — не она, не моя Натали. Но вы с ней так удивительно похожи! Ты же видела портрет в медальоне?

Наташка оторопело кивнула.

— Много лет год за годом я возвращаюсь сюда, чтобы вновь и вновь переживать самое счастливое время моей жизни — год, когда она стала моей невестой. Я никогда не мог смириться — и не смирюсь! — с тем, что потерял её навсегда. Конечно, это была моя вина, но любая вина может быть искуплена и прощена! Когда я впервые увидел тебя, то понял: ты послана мне самим Провидением, чтобы исцелить и спасти мою душу. Это я оставил для тебя медальон. Он должен был поведать тебе нашу печальную историю. Ты помнишь свои сны?

— Сны? — прошептала Наташка, голос отказывался служить ей, слишком невероятным было всё происходящее. — Сны? — повторила она чуть громче. — Эти сны чуть не свели меня с ума, я почти перестала понимать, какая моя жизнь настоящая: та, что происходит наяву, или та, что снится мне каждую ночь.

— Прости, я хотел, чтобы ты почувствовала себя ею — той Натали, которая была предназначена мне, а потом забыла меня. Я никогда не смогу простить ей измену. Но ты — если согласишься остаться здесь и принять воспоминания, которые нашёптывают тебе сны, как свои, — ты станешь ею, такой, какой она была до того, как по настоянию отца согласилась расстаться со мной. И всё пойдёт по-другому. Мы уедем, обвенчаемся, и никто не сможет разлучить нас.

— Как странно вы говорите… Остаться здесь? Но как же моя жизнь?

— Твоя жизнь? Признайся, разве она не казалась тебе слишком пресной и скучной? Неужели ты никогда не мечтала стать героиней романа? С тех пор, как ты носишь мой медальон, я читаю в твоей душе, как в открытой книге, мне ведомы все твои тайные мечты и желания. Я понимаю твои колебания, но поверь, я сделаю всё, чтобы ты была счастлива. Пойдём со мной, я хочу показать тебе заветное место, которое ещё помнит слова нашей любви.

— Сейчас? Среди ночи?

Николенька рассмеялся:

— Ночи? Доверься мне, и ты увидишь, как ярко сияет солнце там, куда я зову тебя! Закрой глаза и дай мне руку. Смелее!

Наташка, словно околдованная его уверенностью, протянула руку и зажмурилась.

— Ну вот, теперь смотри!

Открыла глаза, огляделась, узнавая и не узнавая место, где оказалась.

Слева и чуть позади — двухэтажный дом с каланчой. Дом знакомый: сколько раз она мимо пробегала, — но откуда взялась каланча? Да и сам дом выглядит несколько иначе, чем ей помнилось. Через дорогу, наискосок от дома, на высоком берегу — Ильинско-Преображенская церковь. Когда это её успели отреставрировать? Даже крест наконец-то поправили, а то казалось, что он вот-вот упадёт. И берег совсем не заросший — ни деревьев, ни этого гадкого борщевика, постепенно расползающегося по всему городу.

Впереди поблёскивает на солнце Кашинка. Дальше, за рекой, синеют в небе купола Воскресенского собора, он хорошо виден, потому что… потому что… его не заслоняют корпуса завода, их попросту нет! Но и это не всё. Исчезли многие знакомые с детства здания, вместо них на фоне неба выделяются стройные силуэты храмов и колоколен.

Справа, недалеко от Судейского моста, — почему он деревянный?! — на месте берёзовой рощи белеют глухие стены с круглыми угловыми башенками и высокой колокольней над воротами. За стенами виднеются два пятиглавых собора — белоснежный и красного кирпича.
— Ты помнишь это место?

— Ещё бы! — улыбнулась Натали.

— Что это? — спросила Наташка, указывая на стену и соборы.

— Ты забыла? — удивился Николенька. — Дмитровский монастырь.

— Дмитровский? Но он же разрушен!

Николенька удивлённо взглянул на неё.

— Разрушен? Кто же посмеет поднять руку на такую красоту?

Наташка зачарованно смотрела на город. Так вот ты каким был, Кашин… Конечно, она бывала в краеведческом музее, но одно дело — разглядывать старые фотографии, и совсем другое — увидеть воочию!

Голос Николеньки вывел её из задумчивости.

— Что? — переспросила она.

— Я спрашиваю, помнишь ли ты, как на этом самом месте мы с тобой поклялись никогда не расставаться?

— Помню, — сказала Натали.

— Как я могу помнить? — воскликнула Наташка. — Это была не я!

— Нет! — твёрдо сказал он. — Это была ты. Дай руку, я надену тебе на палец кольцо, которым мы обручились с тобой и которое ты вернула мне по приказу отца. Ты согласна?

Натали улыбнулась и кивнула, протягивая ему руку.

— Я не хочу! Я не твоя Натали! Отведи меня обратно! — закричала в отчаянии Наташка. Отдёрнула руку, сунула в карман. Пальцы нащупали что-то твёрдое и колючее. Её талисман! Крепко-крепко зажмурилась, сжав в кулаке острые лучи додекаэдра, сделала шаг назад и…

…чуть не упала, оступившись на неровном полу всё той же комнаты с остатками старой мебели и наглым вьюнком между гнилыми рамами. Она заснула здесь? Нет, этого не может быть! Она слишком хорошо помнит берег Кашинки, монастырь, Николеньку, протягивающего золотое колечко…

Наташка рванулась прочь из комнаты, почти выпала в коридор, захлопнула за собой дверь.

— Возвращайся, — донёсся до неё голос Николеньки, — я буду ждать тебя.

7.

Несколько дней Наташка, ложась спать, оставляла гореть ночник. Стоило остаться одной — и ей слышались слова Николеньки: «Возвращайся. Я жду тебя!» Наташка вздрагивала и оглядывалась при малейшем шорохе.

«Не хочу! — твердила она. — Ни за что больше не пойду в эту проклятую комнату!» Иногда она начинала сомневаться, не сходит ли с ума. Сказала же Маринка, что она «сдвинулась»! И не с кем посоветоваться. Кому такое расскажешь?

Как-то во дворе Наташке встретилась тётя Шура, соседка со второго этажа. Недавно она вышла замуж, повергнув этим в изумление весь дом. Замуж! В её-то годы! А ещё Наташка вспомнила, как мать говорила отцу, что старуха не совсем в здравом уме: кто-то, дескать, слышал, как она с зеркалом разговаривает. «Наш человек! — усмехнулась Наташка. — Если она и впрямь с зеркалом беседует, то должна меня понять. Рыбак рыбака…»

Поздоровалась. Немного поколебавшись, спросила:

— Тёть Шур, вы не очень торопитесь?

Та взглянула на неё:

— Случилось что?

— Понимаете… — начала Наташка и замялась, желая и не решаясь рассказать о том, что лишало её покоя и заставляло усомниться в здравости собственного рассудка. — Тут такое дело… Ну… Мне надо с кем-нибудь посоветоваться, потому что… Нет, извините, наверно, я напрасно…

Тётя Шура нахмурилась.

— Что за дело? Рассказывай уж, раз начала! Да пойдём-ка лучше ко мне, не посреди же двора разговоры разговаривать. Моего Алексея Иваныча сейчас дома нет, никто нам не помешает.

И, не слушая уже Наташкиных смущённых отнекиваний, направилась в подъезд и начала подниматься по лестнице. Наташке ничего не оставалось, как пойти следом.

Вошли. Тётя Шура кивнула на стул: садись, мол. А сама захлопотала: поставила на плиту чайник, достала из буфета чашки, вазочку с конфетами и печеньем.

Наташка вконец растерялась. Она всё порывалась встать и уйти, но старуха строго сказала:

— Сиди уж! Раз совета захотела от чужого человека, значит, дело-то у тебя серьёзное. Сейчас за чаем мне всё и расскажешь. Может, и помогу чем, кто знает.

Забулькал, заплевался на плите чайник, тётя Шура разлила по чашкам заварку, разбавила кипятком, пододвинула конфеты.

— Пей! И рассказывай.

Наташка сама себе удивлялась: что она, в самом-то деле, сама же напросилась с разговором! Наконец собралась с духом и торопливо, то и дело запинаясь, поведала соседке всю историю. И замолчала, боясь поднять глаза, ожидая, что та сейчас засмеётся или, ещё хуже, скажет: «Не у меня совета спрашивай, а у доктора. Лечиться тебе надо, дорогуша. Совсем у тебя мозги набекрень!»

Однако тётя Шура молчала. Потом, видя, что продолжения не будет, произнесла медленно и задумчиво:

— Нехорошо… По всему видать, попала ты в такую историю, что сразу и не распутать. Слышала я от своей бабки про наш дом, да всегда считала, что выдумка это, небывальщина. Но выходит, что бабкина сказка к тебе самое что ни на есть прямое отношение имеет. Дом-то наш старый, лет сто пятьдесят, а то и двести тому назад построен. Купец тут жил, фамилию не упомню, но богатый был, хоть и не из самых именитых. И была у того купца дочь, Натальей её звали, вот как тебя. А ещё был приёмыш, Николенька, сын и наследник его покойного друга и компаньона. Как родного сына купец его воспитывал, к делу приучал, а когда тот совершеннолетия достиг, передал ему отцов капитал, чтобы уже сам хозяйствовал. Парень-то толковый был.

Николай и Наталья вместе выросли и, дело молодое, полюбили друг друга. Купец не препятствовал, и, как исполнилось дочери восемнадцать (Николай-то постарше был), состоялась помолвка. А насчёт свадьбы купец условие поставил, что должен будущий зять крепко на ноги встать, дело собственное завести, да чтобы оно доход приносило. Иначе на что семью содержать?

Всё бы хорошо, да завёлся у жениха новый приятель, и приятель этот приохотил его к карточной игре. С тех пор всё пошло наперекос. В короткий срок Николай всё состояние отцово спустил, да ещё и в долги влез. Мало того! Чтобы с кредиторами расплатиться, он векселя будущего тестя подделал. Тот, как узнал, страшно разгневался, да помолвку и отменил. Дочь, Наталья-то, очень горевала, утопиться пыталась. Вытащили, откачали, жива осталась, но долго болела: простудилась сильно. Однако обошлось, выздоровела.

Вскорости отец решил выдать её за другого. Она поплакала, конечно, но воле родительской покорилась. Николай грозился венчанию помешать, скандал учинить и свадьбу расстроить, да только купец меры принял, нанял охрану, и его даже близко к церкви не подпустили, а на следующий день молодые уехали в Тверь. Николай же исчез. Наверняка никто не знал, но ходили слухи, что застрелился он, так и не простив своей невесте, что за другого согласилась выйти. Он-то надеялся, что она отца умилостивит и их свадьба всё-таки состоится. Получив приданое, Николенька с долгами бы расплатился, а как дальше у них всё бы сложилось — о том мы только гадать можем.

Такая вот история…

И я думаю — не зря портрет в медальоне на тебя похож. Может быть, та Наталья роднёй тебе приходится. Вот и имена у вас одинаковые, и сны твои больно бабкину историю напоминают, а слышать ты её ни от кого не могла. Уж не тот ли самый купеческий сынок мерещиться тебе стал? Если он и вправду руки на себя наложил, то душа его не упокоилась и в доме нашем вполне обитать может. А знаешь что… Позову-ка я одну советчицу, уж она точно сможет во всём разобраться. Только дай мне слово не болтать попусту. Так что? Обещаешь?

Наташка кивнула.

— Ладно, но смотри, давши слово — держись! — сказала тётя Шура и, обернувшись к большому зеркалу, добавила: — Александра, ты всё слышала? Советом не поможешь ли?

«Ну вот, — подумала Наташка, — кажется, она и впрямь того… Зря я ей рассказала!» Она хотела уже поблагодарить за чай, распрощаться и уйти, но увидела, как отражение тёти Шуры переступило через раму в комнату.

— Ой… — только и смогла вымолвить Наташка. Будь на её месте Натали, она, конечно, упала бы в обморок, но Наташку после общения с настоящим призраком уже трудно было напугать: из зеркала, так из зеркала. Удивительно, конечно, но не более того.

— Ты, Шурка, сначала всё-таки предупредила бы девочку, к кому собираешься за советом да помощью обращаться, а то она небось уже решила, что ты не в своём уме, — ворчливо сказала Александра. — А что касается совета… Жить можно только одной жизнью и только её помнить. Сколько бы раз мы ни приходили в этот мир, свои прошлые жизни нам вспоминать не дано, и это к лучшему: ни один рассудок такого не выдержит. У тебя, девочка, сейчас два пути. Ты можешь остаться самой собой, такой, какая ты сейчас. Тогда надо избавиться от чужих воспоминаний, иначе недолго и с ума сойти. Либо ты можешь предпочесть более романтическую судьбу: вернуться в прошлое и, забыв теперешнюю себя, стать Натали, той самой, чей портрет скрыт в найденном тобою медальоне. Тогда изменится её будущее в том далёком прошедшем. Неизвестно, к счастью или горю, но оно станет другим. Что ты предпочтёшь?

Наташка растерялась. Ничего себе! Ей, конечно, всегда хотелось романтической любви и приключений, но если по-честному, то и её собственная жизнь совсем не так уж плоха: вон какие события в ней происходят, ни в одной книжке про такое не прочитать! И вот так вдруг взять да поменять её на чужую? К тому же получается, что тогда она будет уже совсем не она, а какая-то Натали — так какой смысл в этой замене?

— Я… я не знаю. Но мне жалко его!

— Николая?

— Да. Он лишил себя жизни, потому что у него отняли любимую. Теперь он хочет её — меня — вернуть.

— Так ли? Он запутался в долгах, и женитьба на дочери богатого купца была его единственном шансом расплатиться с кредиторами, но, решившись на подлог, он лишил себя этого шанса. А вдруг только потому он и хочет вернуть себе невесту, а с ней и богатое приданое? Что ты на это скажешь?

Наташка растерянно молчала. Такой вариант не приходил ей в голову.

— Николай сам виноват, что погубил своё счастье, — сказала тётя Шура. — Если бы он повинился перед приёмным отцом, поклялся, что бросит игру, кто знает, может быть, тот и простил бы его.

— Но он раскаивается! И потом, вдруг в той истории, что ваша бабушка рассказывала, одни выдумки, а на самом деле всё было не так?

Тётя Шура покачала головой:

— Всяко может быть, только верится с трудом.

— Я пойду туда ещё один раз, — решительно сказала Наташка. — Мне надо понять, как же всё было по правде.

— Стоит ли? Минувшее не исправить, всему своё время. Его жизнь осталась в прошлом, а твоя — здесь и сейчас.

— Но если он любит меня? Если я могу его спасти? Я знаю, я читала! В книжках всегда так. Я буду как героиня романа!

— Ну-ну, — сказала Александра, — ступай. Только не ошибись.

8.

Незадолго до полуночи Наташка открыла заветную дверь и вошла. Комнату освещали пять свечей в высоком канделябре. Отблески их огней отражались в оконных стёклах, играли на золотых завитушках настольных часов, стрелки которых почти сомкнулись на странном значке, заменявшем цифру двенадцать, оставалось ещё несколько минут.

Возле столика с часами стоял Николенька. Казалось, он был совершенно поглощён созерцанием таинственных символов — рун? иероглифов? — на циферблате. Услышав, как вошла Наташка, он повернулся к ней.

— Ты всё-таки пришла! Теперь я спасён! Моя карта ещё не бита!

Наташка молчала. Зачем она пришла?! Александра права, у него на уме одни карты! Как говорила бабушка, горбатого могилка исправит.

— Это правда, что ты подделал векселя человека, который заменил тебе отца?

Он замялся на миг, потом ответил, глядя в сторону:

— Меня вынудили к тому обстоятельства. Но скоро я поправлю свои дела и верну ему всё. Вот увидишь!

— И как же ты собираешься это сделать, если…

— Мне теперь известно нечто, что даёт власть над временем. Благодаря этому знанию, я могу заранее увидеть, какая карта мне придёт и…

— «Три карты, три карты, три карты…» — вздохнула она. — Ты никогда не сможешь победить свою страсть к игре?

— Ты не понимаешь! Зачем отказываться от игры? Карты принесут мне… нам богатство! Нужно лишь твоё согласие. Мы сбежим, тайно обвенчаемся, тогда твой отец не сможет разлучить нас и…

— …и ты получишь деньги, чтоб расплатиться с долгами и снова играть! Я понимаю слишком хорошо. Мне жаль. Прощай. Я ухожу.

— Нет! Сейчас пробьют часы — и наступит будущее, наше с тобой общее будущее! Без тебя у меня есть только прошедшее, и только ты одна можешь дать мне возможность вырваться из его когтей. Ты же любила меня, ты обязана мне помочь! Я не позволю тебе уйти!

Наташка в отчаянии оглянулась. Что же делать? Эти часы на столе — стрелки вот-вот сомкнутся на том таинственном знаке, что занимает место цифры двенадцать. И тогда… Он сказал, что тогда наступит будущее. Будущее в прошедшем? Словно грамматику повторяешь! Не может быть будущего у прошедшего. Это обман. Что было, то ушло, утекла вода! Есть только здесь и сейчас, время не повернуть.

— Какие красивые часы! Таких не было в доме у батюшки, — удивилась Натали.

Наташка вздрогнула. Вот оно! Часы! Часы со странными значками на циферблате. Это они дают Николеньке возможность вновь и вновь возвращаться из прошлого. Эти колдовские часы и есть его проклятие, и вот-вот они станут проклятием и для неё!

В часах что-то заскрипело, заскрежетало — сейчас они пробьют полночь и наступит это самое будущее в прошедшем!

Наташка рванулась к столу, схватила часы — какие тяжёлые! — и что было сил бросила об пол. Корпус раскололся, золочёные колёсики и шестерёнки раскатились по полу.

— Нет! — закричал Николенька.
Распахнув старые рамы, в комнату ворвался ветер, по пути срывая заполонившие окно плети вьюнка. Зазвенели, рассыпаясь осколками, стёкла. Вспыхнули — и погасли свечи. В наступившей темноте ветер метался по комнате, ударял в стены, подхватывая, роняя, разбивая, унося…

Наташка, задыхаясь в этом безумном вихре, вжалась в стену, пытаясь удержаться на ногах, не имея сил кричать, не понимая, что творится вокруг, совершенно теряя голову в шуме и свисте…

Внезапно всё стихло. В слабом свете наступающего утра Наташка оглядела разгром, царящий вокруг.

Окно распахнуто настежь, рамы кое-как болтаются, почти сорванные с проржавевших петель. Обрывки вьюнка свисают с подоконника, валяются по всему полу вперемешку с кусками корпуса расколовшихся при падении часов, разлетевшимися во все стороны колёсиками, пружинками, шестерёнками и осколками загадочного циферблата.

Чуть скрипнув, открылась дверь. На пороге стояла тётя Шура. Или это была Александра?

— У тебя всё в порядке? — спросила она, оглядывая комнату. — Ну и кавардак… Что здесь произошло?

— Ничего. Я разбила часы. Проклятие снято. Он больше не вернётся.

— И тебе не жаль? Ты же так мечтала оказаться на месте героини старинного романа!

— Нет. Вы были правы, всему своё время. Моё — здесь и сейчас.