Мужское самоутверждение Часть пятая

Люда

В конце мая  встретил Люду – в первый раз за последние три месяца. Увидев меня, она изменилась в лице, побагровела, даже отшатнулась в сторону от потрясения. Она заметно похудела, и ее фигура стала еще совершеннее. «А она не дурна!» -  отметил  я.
- Здравствуй, Люда! - бодро сказал я, когда мы поравнялись.
Я хотел обменяться с нею  парой фраз, но,  поздоровавшись, она  прошла мимо. Я мог бы ее остановить, но мне не хотелось возобновлять с нею отношения. Я считал, что она полностью себя исчерпала.
Дней через пять возле магазина «Луч» я снова встретил ее. Увидев меня, она вскрикнула, отшатнулась в сторону. Она была настолько эмоциональна, что не могла скрыть своего потрясения. Я еще раз отметил, что тело у нее великолепное, совершенное, формы  безупречные.
Приближаясь к ней, я замедлил шаг, давая понять, что хочу поговорить с нею.
- Как поживаешь? – спросил я, останавливаясь.
- Первого июня еду в Питер на конференцию, - сообщила она, просияв.
Я понимал, почему ее так радует эта поездка: на конференции она надеялась встретить главного мужчину своей жизни.
-  Это замечательно. Там ты пообщаешься с людьми, у которых есть настоящая культура философского мышления, -  сказал я.
Мой подчеркнуто серьезный вид  надежно маскировал иронию, которой была пронизана эта фраза.
Я намекал на ее давнее заявление, что, кроме нее, получившей базовое философское образование в Ленинградском университете, у нас в Везельске, в частности  на кафедре философии,  нет людей с настоящей философской культурой мышления. Конечно, ее утверждение содержало зерно истины: настоящих мыслителей у нас не было.  Но трудно было согласиться с тем, что сама она  является приятным  исключением.
- Да. Может встречу!  – сказала она.
Из уст ее стали вырываться прерывистые дробные  звуки, которые с каждой секундой становились все выше и выше, - так она смеялась.
Она приложила ладонь ко лбу, словно защищая глаза от солнца,  поглядела по сторонам и сказала скептически:
-  Здесь никого не увидишь. А если увидишь, то  потом оказывается, что и они … - она оборвала фразу, но по интонации, мимике можно было догадаться,  что  редкие философы, встречающиеся в нашем городе,  на поверку оказываются существами примитивными и неполноценными.
«Может, она и не глупа, - подумал я, - может, она чувствует иронию. Возможно, уловила мой намек. Но она слишком эмоциональна, слишком экзальтированна. Поэтому и производит впечатление глупышки».
- Старшим не сделали? – поинтересовался я.
- Нет, все по-старому.
- Бедствуешь? Денег мало. Сколько сейчас получаешь?
- Тысячу сто.
- Тяжко приходится.
- Тяжко, - в ее голосе появились жалобные нотки.
- А кого-нибудь в старшие у вас провели?
- Нет, никого. Так вот и живу.
- Представляю, как тебе тяжело.
- Да, плачу по ночам. Прямо реву. – Она снова захихикала.
Во мне шевельнулась жалость. «Плачет по ночам, но не из-за денег, а от одиночества», - мелькнуло у меня в голове. Жалость усиливалась, разгоралась. Захотелось прижать ее к себе, погладить по голове, утешить. Но ее манерный смех гасил благородное чувство. Я смотрел на нее и мучительно думал: пригласить или нет. «Нет, не приглашу, с ней покончено», - решил я.
- Извини, Коля, я спешу, - сказала она. – Мне на кафедру.
Мы разошлись в разные стороны.
«Несомненно, меня она считает подлецом, - думал я. – Она потратила на меня несколько месяцев, а я так и не женился на ней, хотя и подавал надежды, играя роль мужчины с серьезными намерениями. А потом взял и без всяких объяснений исчез. Но как на ней жениться? Она даже не пытается скрыть, что не любит меня. Смех фальшивый. Экзальтированна. Разве я смогу жить с такой!»

Вступительный экзамен
Когда я проходил мимо  кабинета ФОПа, внезапно в голову мне пришла мысль: «Зайду к Кате!»   
Она сидела за машинкой, что-то печатала. Кроме нее в аудитории находились еще три женщины и ее сын.  Я не знал, чем мотивировать свой визит. Что мне, женатому мужчине, надо на ФОПе? Меня охватило смущение.
- Проходите, проходите, Николай Сергеевич, – мягким голосом проговорила Катя.
Я подошел к ее столу. Листы белой бумаги были вложены в каретку пишущей машинки.
- Что печатаете? – спросил я, чтобы начать разговор.
- Разное.
- Как поживаете?
- Да ничего. Хорошо. – Печальная улыбка осветила ее милое лицо.
- Поздоровайся с дядей, - сказала она Сереже, сидевшему рядом с нею на стуле.
За зиму он значительно подрос, изменился.
- Здравствуй, - звонким голосом, бодро сказал мальчик.
- Ты помнишь меня? – спросил я. – Помнишь, как меня зовут?
- Не помню, - растерянно проговорил Сережа.
Я расстроился.
- Полетим еще? – неожиданно спросил малыш.
- Куда?
- В космос.
- Так ты помнишь меня, - обрадовался я, - ты лишь забыл, как меня зовут.
- Конечно, - подтвердила Катя.
- Пойдем покатаемся на карусели, - предложил Сережа, демонстрируя прекрасную память.
Я не возражал.
- Нет, дядя Коля занят, - строго сказала сыну Катя.
Меня осенило:
- Слушай, а у тебя листка  бумаги не найдется?
- Найдется. А зачем тебе? – В ее глазах появилась хитринка.
- Заявление надо написать в профком. Путевка в дом отдыха нужна.
Минут через пять заявление было написано. Катя предложила отредактировать его. «С какой стати? Что она, стилист, что ли? Да если даже  и есть недочет, то не переписывать же все заявление». Я сообразил, что она хочет познакомиться с содержанием заявления. Давало о себе знать женское любопытство. Чтобы она убедилась, что в дом отдыха я собираюсь ехать один, без семьи, я дал ей листок.
«Здорово получилось, - подумал я. - Теперь мой визит мотивирован: зашел, чтобы взять лист для заявления».
Я направился к выходу. Катя встала из-за стола, чтобы меня проводить. В коридоре мы остановились.
- Когда придешь? - спросил я тихо.
- Скоро отвезу Сережу, и мы придем.
- Приходи одна, - попросил я.
Она загадочно улыбнулась. Мы стояли вплотную. Серый пиджак вносил в ее облик элемент официальности, но огромное декольте придавало ей пикантность.   
- А ты опять хорошеешь, - сказал я. –  У тебя поразительно нежная кожа.
- Да, некоторые знают, какая у меня кожа, - улыбнувшись, сказала она.
Намек на событие,  участником которого я был год назад, доставил мне удовольствие, но слово «некоторые», допускавшее, что оценить   красоту ее тела могли и другие мужчины, вызвало у меня легкую вспышку ревности, которую я тут же погасил усилием воли.
- Надеюсь, немногие, - пошутил я.
- Конечно! – сказала она. - Вы случайно вступительные экзамены у заочников не принимаете? – спросила она.
- Кажется, принимаю. А что?
- У меня родственница поступает на литфак.
- Постараюсь помочь.
Из маленькой аудитории к нам вышла женщина лет пятидесяти,  невысокого роста, стройная, смуглая, с большой коричневой родинкой на щеке – начальница Кати. На ее носу  сверкали очки, на лице играла улыбка.
- Николай Сергеевич не член комиссии? – спросила она приглушенным голосом. – Может, сможет помочь?
- Мы уже об этом говорим, - сказала Катя.
- Постараюсь, - сказал я.
Начальница ушла.
- Ты знаешь, какие у меня твердые принципы, - сказал я. – Но чего не сделаешь ради красивой женщины!
- Да, - улыбнулась Катя.
- А как ее фамилия?
- Перед экзаменом я тебя найду.
У меня возникло подозрение, что она не помнит фамилию своей «родственницы».
Я попрощался.
- До встречи, - ответила она. Ее рука прикоснулась к моей руке, в глазах засветилась нежность.
Я вышел из аудитории. В голове зазвучал злобный голос Макарова: «Она тебя использует. Ты поможешь ее родственнице  поступить, а она тебя кинет, не допустит до своего тела». «Ну и что, - мысленно ответил я другу. – Обойдусь и без вознаграждения. Да и что изменит еще одно сближение с нею? Все равно мой донжуанский список она пополнила уже год назад. Зато если я начну помогать ей, жизнь станет интересней – появится драма, развитие сюжета».
Приближался экзамен, а Катя не подходила. Правда, я не был уверен, что я вхожу в состав экзаменационной комиссии. Надо было уточнить у заведующей, но разговор с Суворовой был мне неприятен, и я откладывал его со дня на день.  Пока я собирался с духом, чтобы обратиться к заведующей с вопросом, ко мне подошла  Марина, наша лаборантка, маленькая, стройная женщина лет тридцати с красными щеками и неровной кожей, назначенная секретарем приемной комиссии,  и спросила, член ли я экзаменационной комиссии.
- Кажется, да. А что?
- Сегодня первый экзамен. А никто не знает, кто будет принимать.  Никогда такого не было, - проговорила она с отчаянием.
Я запаниковал: если не помогу Кате, то на ее благосклонность трудно будет рассчитывать. Мне же не хотелось упускать великолепный шанс еще раз сблизиться с женщиной, от которой я был без ума.
Я бросился на поиски Суворовой.
Посмотрев мою нагрузку, она сообщила, что на вступительный экзамен мне запланировано тридцать часов.
Я побежал на ФОП к Кате. Увидев меня, она вышла из маленького кабинета в проходную аудиторию.
- Что же ты не подходишь? – спросил я. – Сегодня же первый экзамен.
- Марина сказала, что ты не член комиссии. Она не нашла тебя в списках.
- Не знаю… Я член. Ты с кем-нибудь, кроме меня договаривалась?
- Я просила Марину. Может, она кого-нибудь сможет попросить.
- Это ненадежно. Кто принимает экзамен в группе твоей родственницы?
- Не знаю. Никто не знает. Даже Марина не в курсе дела.
- Хорошо. В какой она группе?
Она зашла в кабинет, а через несколько минут вернулась с листком, на котором были записаны данные о ее протеже.
«Родственница»  (ее фамилия была Есина)  была включена во вторую группу.
- Да вот она, - Катя повернула голову  в сторону девушки, сидевшей за столом и погрузившейся в чтение каких-то записей. У девушки были длинные пышные волосы, ее миловидное лицо походило на лик Кати.
Начало экзамена приближалось, а я не знал, включен ли я   в «бригаду» экзаменаторов и могу ли я сегодня приступить к работе.
В кабинете литературы я нашел Полякову, председателя экзаменационной комиссии.
- Экзамен сегодня, - сказала она.
- А когда мне можно приступить?
- Хоть сегодня.
- Я хотел бы сегодня. Мне надо выполнить нагрузку пораньше. В июне у меня большая нагрузка на заочном отделении, - говорил я, с трудом скрывая волнение.
- Хорошо. Во вторую группу пойдете. С Любовью Ивановной.
«Здорово, - подумал я. – Мне как раз и надо во вторую группу. Это судьба».
Я прибежал в деканат.
- А вас в приказе нет, - сказала Добродомова. – Суворова вас не включила.
- Этого не может быть. Я сегодня был у нее. У меня в нагрузке есть тридцать часов.
Она потребовала у секретарши все приказы. Действительно, моей фамилии в приказе ректора  не было.
- Я не возражаю против вашей кандидатуры, - сказала Добродомова. –  Люда Полякова говорила, что не хватает одного человека.
Она сама от руки написала текст приказа.
- Валя, отпечатайте сейчас же, - сказала она секретарше.
Когда документ был готов, она сказала мне властным голосом:
- Вы должны попасть на прием к ректору немедленно. Сами отнесите приказ, чтобы он был подписан быстрее.
Приемная ректора до отказа была заполнена посетителями, но секретарша отсутствовала. Я оставил заявление на столе, написав записку: «Декан Добродомова просит как можно быстрее подписать заявление, так как не хватает экзаменатора, а сегодня экзамен».
Я зашел на кафедру. Навстречу шел Драгунский.
- Нас отставили! – сказал он. На его лице застыла недоуменная, растерянная улыбка.
Я его не понял и попросил уточнить, откуда нас отставили.
- Из комиссии, - сказал он.
- Почему? – удивился я.
- Зайди к заведующей. Узнай. Она там. – Он показал глазами на «закуток»  за шкафами. Я поспешил за разъяснениями.
- Да, - подтвердила Суворова, -  Драгунского и вас ректор вычеркнул из списка.
- Почему? – встревожился я.
Я опасался, что поступок ректора   -  проявление недоверия и неприязни ко мне со стороны администрации (ведь я боролся с нею за квартиру).
- Не знаю, - сказала Суворова. – Он ответил невразумительно.
Чтобы Суворова не подумала, что у меня есть какой-то личный интерес попасть в комиссию, я сказал:
- У меня большое недовыполнение. Я же в апреле, в мае мало работал. В первом семестре недовыполнил.
Я снова бросился в деканат.
- Ректор вычеркнул Драгунского, - сказала деканша.-  В прошлом году он из двадцати пяти человек завалил восемнадцать. Поставил восемнадцать двоек. Ректор сказал: «Не надо. Из-за него мы набор не сделаем. Он еще и Довыденко исключил. Тот тянет в институт кого попало. Вы должны попасть на прием к ректору немедленно.
Я побежал к ректору. Секретарши в приемной  по-прежнему не было, но и мое заявление, оставленное час назад на ее столе, тоже отсутствовало. Значит, оно попало к ректору.
Я решительно открыл дверь ректорского кабинета. На приеме у него уже было три человека.
- Извините, - сказал я. – Я отниму у вас полминуты. Через десять минут начинается экзамен. Не хватает экзаменатора. Подпишите ли вы заявление декана о зачислении меня в экзаменационную комиссию?
Ректор снисходительно отнесся к моему дерзкому вторжению на его территорию.
- Идите принимайте, - сказал он. - Подпишу.
Его рука подняла кипу заявлений, лежавшую перед ним. Не дожидаясь, пока он найдет мое заявление и подпишет его, я вышел из кабинета.
Я прибежал к Поляковой в начале третьего.
- Вы во второй группе. Любовь Ивановна уже пошла.
Когда я зашел в аудиторию, Топорова, моя партнерша, уже разложила билеты на столе. Я стал рассыпаться перед нею в извинениях: мне хотелось установить с нею хорошие отношения.
- Ну что вы. Пустяк, - сказала она. – Вы меня тоже минут на десять отпустите, когда билеты возьмут. Мне надо…
- Да хоть на час! – воскликнул я.
Любовь Ивановну считали занудой. К ней никто никогда не обращался за помощью, даже ее начальник.
Дверь скрипнула. В проеме двери я увидел Ройтмана. Жестом он подозвал меня к себе и передал список абитуриентов, которых надо было «поддержать».
- За Есину Кожин просит, - шепнул он.
Я переписал фамилии студентов на листок, положил его перед собой.
В аудиторию зашла Добродомова, села за стол, стала слушать ответы. Затем дала установку:
- Двойки ставьте только в том случае, если человек вообще молчит.
- Понятно, - сказал я солидно. – А то набор сорвем. Ведь впереди сочинение. На сочинении многие завалятся.
- Правильно понимаете, - похвалила меня деканша.
  Она увидела листок, лежавший передо мной, обо всем догадалась и бросила на меня суровый взгляд, говоривший: «Вот почему вы так рвались в комиссию». Мне стало стыдно. Я пожалел, что не сообразил перевернуть листок. У начальников странная позиция: они  без всякого зазрения совести просят за своих протеже, но начинают благородно негодовать, если,   не дай бог,  узнают, что ты выполняешь просьбу других людей –  в частности начальников меньшего ранга.   Эта странная игра меня утомляла.
Как только Добродомова ушла, мы разделились на два потока: за одним столом я выслушивал ответы по русскому языку, за другим Любовь Ивановна -  по литературе. Итоговую оценку мы ставили согласованно.
Пришла Полякова, села за стол рядом с нами, экзаменаторами.  Подходила очередь Есиной. Нельзя было допустить, чтобы она отвечала в присутствии Поляковой. Пришлось лавировать.
Растерянный вид Есиной говорил о том, что она нуждается в консультации. Чтобы замаскировать свой интерес к ней, я подходил по очереди ко всем абитуриентам, давал им советы. Есиной попался вопрос, от которого веяло нафталином: «Осуждение несправедливости самодержавия в произведениях Державина, Фонвизина и Радищева». Попробуй вспомни. Да и когда это Державин,  воспевавший монархов, осуждал самодержавие?
Когда Полякова ушла, я дал Есиной сигнал: «Отвечайте». Она быстро ответила на вопросы по русскому языку. Я исправил ошибки на ее листке. Поставил «5». Когда она отвечала на вопросы по литературе, я подсел к Топоровой, чтобы оказать на нее давление. Есина, естественно, отвечала слабо. Я сидел напротив ее и говорил:
- Ну что это за вопрос? Кто на него может ответить?
Топорова, безусловно, догадалась о моей заинтересованности и поставила Есиной  четыре балла.
Впереди был еще экзамен. «Если она поступит, интересно, ждет ли меня вознаграждение или Катя увильнет от сближения?» – думал я.  В памяти всплыло, что за  Есину просил Кожин, и меня обожгло чувство ревности: «Может, Катя и с Кожиным переспала?»  Затем я  поспешил себя успокоить:  «Какое мне дело до ее частной жизни? Она свободный человек. Глупо было бы думать, что у нее нет любовника. Надо приучать себя делить женщин с другими мужчинами».

Катя
Чтобы успеть на фильм «Богатые тоже плачут», студенты-заочники, у которых я читал спецкурс «Стилистика художественной речи», еще в начале лекции попросили меня  отпустить их пораньше. Мне не хватило твердости им отказать, хотя я понимал, что, если занятия проверят представители администрации, меня ждут серьезные неприятности.   
Я был в ударе. В аудитории находилась Катя. Я понимал: от того, какое впечатление произведет на нее моя лекция, зависят наши отношения; если ей будет скучно, то вряд ли можно рассчитывать  на интимную близость.  Шутки, интересные примеры из классиков сыпались из меня как из рога изобилия.
- Антонимы используются при создании парадоксов, - говорил я. – Много таких парадоксов у Оскара Уайльда. Один из них: «Естественность – это поза». Слова «естественность» и «поза» являются антонимами. Другой парадокс я предлагаю вам закончить самим: «Лучший способ избавиться от искушения… Продолжите.
-  Нужно искуситься, - сказала   студентка.
- Правильное направление мысли. У Оскара Уайльда этот парадокс звучит так: «Лучший способ избавиться от искушения – поддаться ему». «Избавиться», «поддаться» также являются антонимами.
Я даже привел в качестве примера собственный парадокс, тоже построенный на открытом употреблении антонимов: «Альтруизм – это утонченная форма эгоизма». (Правда, спустя много лет я нашел похожее высказывание в «Энциклопедии афоризмов».)
Читая лекцию, я не выпускал из вида Катю. Было заметно, что она потрясена моим лекторским мастерством. Видимо, она не ожидала от меня  такой ораторской прыти.
Часы показывали 18.30.
- Мое время истекло, - сказал я. – Можете идти смотреть свой фильм.
Я посмотрел в сторону Кати и Светы, сидевших рядом, и подумал: «Подождать или уйти? Надо бы пригласить их в гости». Но, поразмыслив, я решил, что время для такого приглашения неподходящее.  Не стоило портить впечатление от лекции банальным приглашением. Я попрощался и вышел из аудитории. Настроение у меня было приподнятое. По пути я зашел в 214-ю аудиторию, где коллеги по экзаменационной комиссии проверяли вступительные сочинения.
- Моя помощь нужна? – спросил я Полякову.
- Возьмите у кого много.
Проверяющие уткнулись в листы: никто не хотел делиться со мной сочинениями, всем хотелось поскорее выполнить нагрузку, запланированную на работу в приемной комиссии.
- Если помощь не нужна, я уйду. Я зашел к вам на всякий случай: вдруг у вас запарка.
Я продолжил свой путь. Возле аудитории меня поджидали Катя и Света.
- Нам надо поговорить, - сказала Катя. – Зайдем к нам на ФОП.
Я последовал за подругами. Когда мы укрылись в аудитории, Катя извлекла из сумочки сверток и протянула его мне:
- Это вам передала Лидия Петровна.
Из-под газеты торчала металлическая пробка.
- Нет, не надо, не возьму! – вскричал я. – Зачем? Я же из дружеских побуждений помог…
Я был разочарован: в глубине души я надеялся, что мои старания будут вознаграждены  бурной ночью с Катей, мне же предлагали жалкий суррогат  - бутылку водки.
- Все это понимают. Возьми, - настаивала Катя.
- Не могу. Ты знаешь мои принципы.
- Ну что за принципы? Причем здесь принципы? Что тут такого? – на ее лице отразилась досада.
- Выпейте сами. Я же водку не люблю. У меня есть вино. Спрячьте.
Катя положила сверток в сумочку.
- А мне это даже нравится, - сказала Света.
Мне стало неловко оттого, что меня считают более благородным и бескорыстным человеком, чем я есть на самом деле. Я решил снизить свой образ.
-  Конечно,  дело не только в принципах. Здесь есть и расчет, - признался я.
- Вот именно! –  проговорила Катя с досадой.
Мне не понравилось легкое согласие Кати, поэтому я добавил:
- Но и в принципах тоже. Это как раз тот редкий случай, когда принципы и расчет не противоречат друг другу.
- А почему ты меня обманула?  - обратился я к Кате. – Ты говорила, что поступает твоя родственница, а оказалось, что это племянница Лидии Петровны.
Лицо Кати изобразило смущение:
- Выдали меня…
- Для нее я не стал бы стараться. Когда вы ко мне придете? Может, завтра?
Света замялась. На лице ее появилась растерянность. Видно было, что следующий день  у нее был занят.
- Скажешь, что у тебя четвертая пара, - посоветовала ей подруга.
Договорились встретиться в семь вечера.
Вечером я думал о предстоящей встрече. Что я хочу? Какая моя цель? Переспать с Катей. Покорить ее. Насладиться ее великолепным телом. Закрепить прошлогодний успех. Но захочет ли она остаться у меня на ночь? Вдруг скажет: «За кого ты меня принимаешь? Ты что, считаешь, что я должна тебя таким образом отблагодарить за племянницу Лидии Петровны?  Ты поэтому от водки отказался? Хочешь натурой взять? Как это низко! Это даже хуже, чем брать взятки».  Необходимо что-то предпринять, чтобы она отдалась мне.  Прежде всего, надо напоить подруг. В пьяном виде женщины теряют над собой контроль, кроме того,  опьянение позволяет им в какой-то степени сохранить лицо.   
Я определил такую последовательность действий: сначала пьем алкоголь, танцуем, провожаем Свету, затем я предлагаю Кате вернуться ко мне. «За кого ты меня принимаешь! – возмутится она. «Если не хочешь со мной спать, то и не надо. Мы будем спать на разных кроватях. Но возвращаться в общежитие, будить вахтера неразумно». Мы придем ко мне и вначале ляжем на разные постели, но затем я перейду к ней.
Утром я купил в магазине колбасы, яиц, хлеб (картошка у меня еще была) и занялся уборкой. «Хорошо, что меня хоть изредка навещают женщины, - думал я. – Если бы не их визиты, у меня в квартире был бы бедлам».
Весь день прошел в мучительном ожидании. В шесть часов я занялся приготовлением ужина. В начале восьмого я посмотрел в окно и увидел Катю и Свету, приближавшихся к нашему дому. Походка у Кати была легкая, летящая.  Женщины скрылись из вида и почему-то  долго не появлялись в моей квартире. Наконец, раздался звонок.
- Я бы ни за что не нашла квартиру, если бы не Света, - сказала Катя, зайдя в коридор. – Я плохо запоминаю.
- А у меня хорошая память, - похвасталась Света.
Я вернулся к плите. Женщины  предложили мне помощь. Но я  отказался, так как  почти все блюда: жареная картошка, яичница, порезанная колбаса – были готовы. Чтобы гости не скучали, я предложил им порезать хлеб, что они с удовольствием сделали.
Мы  переместились из кухни в спальню: там обстановка была праздничней.
Сели за стол. Я наполнил рюмки вином («хунчанд»). Из Катиной сумочки вынырнула бутылка водки. По всем приметам, эта была та же самая бутылка, от которой я отказался накануне. На этот раз я не стал спорить, бутылку взял.
- Зря принесли. Я водку не люблю. К тому же у меня вина много. Будем пить вино.
- Хорошо, - согласилась Катя. – Будем пить вино, а водку спрячь в холодильник.
Мы вспомнили девочку, которую я протаскивал на экзаменах.
- Они-то понимают, что я не для них старался? – спросил я Катю.
- Понимают, конечно. Лидия Петровна говорит: «Смотри, Катя. Кажется, он на тебя глаз положил». А я ей: «Нельзя построить собственное счастье на чужом несчастье».
- Вот даже куда зашло, - рассмеялся я.
- Это ж женщины!
Я был немного обескуражен, что коллеги Кати так быстро меня раскрыли, но успокоил себя тем, что веду себя как обычный мужчина. «Это наше мужское дело – положить  на кого-нибудь глаз».
Пили за женщин, за квартиру, за родителей, за детей.
- За своих родителей я выпить не могу, - сказал я.
- Почему?
- Они умерли: отец – когда мне было двенадцать лет, а мать –  когда мне было двадцать шесть.
- Трудно было без  отца? – спросила Катя. -  Ты, кажется, говорил, что было неплохо.
- Честно говоря, не жалею, что рос без отца. Было больше свободы и меньше диктата.
- Конечно, это смотря какой отец. Если отец плохой, то лучше без отца, проговорила она.
- Верно, - согласился я. -  А хороший отец – редкость. У  меня с отцом, сколько помню, контакта не было.
Когда речь зашла о детях, Света сказала:
- А у меня оболтус растет. Неугомонный. Юла. Четыре с половиной года, а как скажет что-нибудь, хоть стой, хоть падай. Вылитый отец.
Вино ударило мне в голову, и мой мозг  начал генерировать мысли и остроты, которые трудно было назвать высшими проявлениями человеческого духа.
- С мужем ты развелась, а он на прощанье оставил тебе свой дубликат, - сострил я.
- Да не наговаривай ты на мальчика, - пожурила Катя подругу. – Он же у тебя чудесный мальчик.
- Твой Сережа тоже чудесный мальчик, - сказал я.
- Когда-то сказали, что Николай Сергеевич – отец Сережи, - проговорила с лукавой улыбкой Катя.
- Да, - вспомнил я с оживлением. – Мы стояли с Сережей рядом. Одна женщина говорит мне о Сереже: «Ну, это вылитый ты. Не перепутаешь!»
- А не было ли тебя тогда? – пошутила Катя.
- К сожалению, мое тело тогда было далеко от места зачатия, но мой дух, несомненно, присутствовал при этом акте. Иисус Христос был зачат от святого духа, а Сережа – от моего.
Катя улыбалась, слушая мою пьяную  болтовню. Ей было приятно, что я признал свое «отцовство», пусть даже виртуальное.
- А ты хорошо лекции читаешь. Интересно, - сказала Катя.
- Спасибо, - ее комплимент пришелся мне по душе.
- Недавно Кочалина слушала. Он страшный зануда, - сказала она. – Концерт был. Он был один из организаторов. Начал делать вступительное слово. Бред один. Замучил всех. Жена его только головой покачала. Она мне ровесница.
Едкая филиппика Кати бальзамом пролилась  на мою душу, разъеденную завистью к суперменам. Вместе с тем сообщение о том, что жене Кочалина всего лишь тридцать один год, было мне неприятно.
- Ровесница? – удивился я. – Неужели такая молодая? А ведь ему года сорок три, не меньше.
- И сатану полюбишь.
- Вообще-то Кочалин имеет успех у женщин, - сказал я, с одной стороны, стремясь к объективности, а с другой - надеясь на опровержение.
Света в какой-то степени оправдала мои надежды.
- Да какой там успех, - сказала она, скептически поморщившись.
Но Катя поддержала мое стремление к истине.
- Да, имеет, - согласилась она со мной. – Он строен. У него офицерская выправка. Но он невыносимый зануда.
- Какая у тебя квартира! – проговорила она. – Даже если бы ты ничего больше не имел, все равно ты мог бы считать себя счастливым.
Упоминание о квартире вызвало в моей душе вспышку бурной радости. «Да, - подумал я, - теперь я полноценный член общества».
Я переключил свою мысль  на гостей.
«Бедняжка, - подумал я о Кате, - живет в общежитии с ребенком, и нет никакого шанса получить квартиру». Мне стало ее жалко.  Я принес вторую бутылку.
- Давайте, прежде чем пить, попоем, - предложил я. – А то если я сильно опьянею, то не смогу играть. Пальцы не будут слушаться. Попоем, а потом еще выпьем.
Я раздал листы с текстами песен, взял в руки баян, заиграл. Наше трио запело. Баян заливался соловьем. Я поймал на себе потрясенный взгляд Светы. В голову мне пришла самонадеянная мысль, что она в меня влюбилась.
- Наши голоса хорошо сливаются, отметила Катя. – Хорошо получается.
- Неплохо, - согласился я.
- Ты бы к нам на ФОП приходил. Мы бы попели, - продолжала она. – К нам многие приходят. Кожин, например.
- У Кожина сильный голос, но петь с ним я не люблю, - признался я. -  У него оперный голос, а значит, несколько вычурный. А у нас с вами хорошо получается. Гармонично.
Раздался звонок. «Кто же это может быть, - пронеслось у меня в голове. – Вдруг Игорь с Татьяной и Верой… или Наташей.  Что делать?» Меня охватила паника.
Катя взволнованно и с некоторым подозрением смотрела на меня.
- Это, наверно, Игорь. Больше некому прийти, - сказал я. – Давайте не будем открывать. Зачем тратить спиртное на этого ленивца…
- Да у нас же есть еще… - проговорила Света, которой, видимо, хотелось, чтобы в нашей компании появился еще один мужчина.
- Но он не впишется в нашу компанию, - возразил я.
Мой довод подействовал на женщин.
- Не будем открывать, - сказали они твердо.
- Правда, может, это сосед позвонил. Ну да ладно. Поговорим с ним в другой раз.
Мы выпили еще по рюмке. Катя курила сигарету за сигаретой. Я предложил потанцевать. Я хотел поставить пластинку Аллы Пугачевой, но Катя воспротивилась.  В груде пластинок она нашла пластинку с песней группы «На-На». Танцевали мы долго. Одна пластинка сменяла другую. Мы были в экстазе. Наши разгоряченные тела носились по комнате. Я решил, что пора еще выпить,  наполнил рюмки и поднес их женщинам.
- Давай на брудершафт, - предложил я Кате.
Мы выпили и поцеловались. Катя указала взглядом на Свету. Я понял намек, подошел к Свете.
- Светочка, давай на брудершафт.
Она кивнула головой в знак согласия.
Ее губы дрогнули, когда к ним прикоснулись мои губы.
Мы еще долго танцевали, а потом сели за стол, пили и закусывали.
В голову мне пришла мысль, что моя личность, мой  разговорный талант  максимально проявляется в маленьких компаниях, когда я  сам пишу пьесу, режиссирую действие «спектакля», когда я задаю тон общению.
Когда вторая бутылка иссякла, Катя решительно заявила, что им пора идти. У меня возникло подозрение, что она хочет улизнуть.
- Почему? – спросил я огорченно.
- Дети дома.
- Так ты ж сказала, что отправила Сережу.
- Да, но у Светы…
Пришлось подчиниться.
- Какая я пьяная! – сказала Катя, когда мы вышли на улицу.
Мы направились к рынку, где находилась автобусная остановка, с которой можно было уехать в Старый город. Я шел посередине, а женщины, держась за меня, по бокам.
Когда мы дошли до улицы Коммунистической, Катю осенило:
- Свету надо на такси отправить. У меня есть пятьдесят рублей.
«Это она хорошо придумала, - подумал я. –  А то пока Свету на автобус посадишь, часа два пройдет. А сейчас уже около одиннадцати».
- У меня тоже есть деньги, - сказал я.
- Сколько?
- Рублей пятьдесят.
- Давай по двадцать пять сложимся.
Я отсчитал тридцать рублей, протянул их Кате.
- Достаточно двадцати пяти, - сказала она.
В голову мне пришла мысль, что мне следовало сразу выложить всю сумму - пятьдесят рублей.  Но дело было сделано.
Мы поднимали руку, чтобы остановить машину. Две легковушки пронеслись мимо. Но как только я отошел в сторону, чтобы не мешать женщинам, их  чары сразу подействовали, и рядом с ними остановился «Бобик».
- Сколько заплатите? – поинтересовался водитель. Чары чарами, а денежки счет любят.
Света назвала сумму. Водитель одобрительно кивнул головой. Она села в кабину. Бобик развернулся и помчался в Старый город.
Не сговариваясь, мы с Катей пошли ко мне домой.
- Какая я пьяная! – повторила она сокрушенно.
Я подумал, что она не так пьяна, как хотела казаться. «Ну и пусть считает, что пошла ко мне по пьянке», - решил я. Я взял ее под руку, чтобы она, не дай бог, не споткнулась.
Как только мы пришли домой, она пошла в душ.
- Тебе помочь? – спросил я.
- Да.
Ее обнаженное тело меня потрясло: нежная кожа, тонкая талия, упругая грудь (оказывается,  не такая уж и маленькая), длинные ноги,  совершенные пропорции. Есть женщины, которые эффектно выглядят в одежде, но стоит им сбросить с себя  «перышки», как чары рассеиваются: одних портят слишком жирные ляжки, других - дряблая грудь, третьих – еще какой-нибудь недостаток. Катя относилась к другой категории женщин. В одежде она выглядела обычной, симпатичной женщиной. Но стоило ей обнажиться, она превращалась в само совершенство.
Я не удержался, стал ее целовать. Мои губы прикасались к ее упругим соскам, бедрам.
Я взял правой рукой «лейку» и направил на нее струю. Вода падала на шею, грудь, спину, бедра, на маленький холмик. Левая рука потирала те места, куда попадала вода.
- Нет, лучше холодной водой, - сказала она. – Чтоб немножко протрезветь.
Я сначала сделал воду чуть теплой, а затем открыл кран с холодной водой.
- А теперь я сама, - сказала она, и я послушно вышел из ванной.
Я подумал, что скоро понадобятся презервативы. Но я был так пьян, что не мог вспомнить, где они находятся. Помнил, что они  в сумочке Ксюши, что сумочка в гостиной. Но как найти эту сумочку в груде вещей?
Я порылся в вещах, сумочка не нашлась.
- Ты мне дашь свою рубашку? – услышал я голос Кати из ванной.
Я поспешил выполнить ее просьбу.
В моей розовой рубашке она выглядела милой и возбуждающей. Она легла в постель, а я отправился в гостиную и продолжил поиски презервативов.  На этот раз мне повезло: сумочка нашлась быстро. Я взял три презерватива, положил их в карман и вернулся в спальню. Катя лежала под одеялом.
- У меня голова кружится, - сказала она и поморщилась.
Я не знал, чем ей помочь. «Лишь бы рвота не началась, - подумал я. – Тогда ей будет не до секса».
Я осыпал ее тело поцелуями, ласкал грудь, бедра.
Она гладила меня, отвечала на поцелуи.
- У меня только сегодня кончилось, прошептала Катя. – Еще может быть…
- Это пустяк!
Я, действительно, не испытывал ни малейшей брезгливости. Мне нравилось в ней все: и лицо, и рот, и грудь, и ноги, и манера вести себя на сексуальном одре. На этот раз, чтобы возбудиться, мне не надо было закрывать глаза и представлять на месте  партнерши другую женщину, красивую, сексапильную. Достаточно было открыть глаза и посмотреть на обнаженное великолепное женское тело.   
Презервативы  лежали на стуле рядом, но теперь, после ее сообщения, я не мог ими воспользоваться.  После месячных ей не угрожала беременность. Значит, если бы я надел презерватив, она бы подумала, что я считаю ее заразной. Я не мог оскорбить ее подозрением. «А будь что будет», - подумал я и вошел в нее без презерватива. Я рисковал. Она была одинокая, свободная женщина, лишенная предрассудков. Безусловно, у нее были связи. Но у меня не было выхода.  Я был похож на ныряльщика, который прыгает в воду с высокого берега в незнакомом месте. Ему может повезти, и он может сухим выйти из воды,  но у него всегда есть шанс удариться головой о какой-нибудь пень или камень, скрытый водой.
Лицо Кати, сморщенное от наслаждения, показалось мне каким-то маленьким и даже некрасивым. Но оно было мне бесконечно дорого. Меня захлестнули нежность и жалость.
Она встала на колени. Я вошел в нее сзади. Ее поза была мне не совсем удобна. Я слегка надавил на ее спину. Ее тело сразу изменило позу. Но и эта поза меня не устроила полностью: член не доходил до конца. Легкий нажим рукой, и тело моей возлюбленной приняло идеальное положение.  Своей податливостью, пластичностью Катя напомнила мне Тоню. «Десять лет я не знал настоящего секса, - думал я. – Наконец, бог послал мне настоящую женщину». Приятно было смотреть, как член то входит в нее, то снова выходит. Никогда еще он не был таким большим. Мои руки обхватили ее груди, пальцы сдавили соски, теребили их.
Затем мы снова заняли традиционную «миссионерскую» позу  (признаться, мою любимую). Приятно было видеть ее прекрасное лицо, приятно было посасывать ее язык, губы и при этом входить в нее.  Она тяжело и учащенно задышала. Я решил, что она кончает,   перестал сдерживаться и испытал сильнейший оргазм, впившись губами в ее губы. Оказалось, я ошибся.
- Я должна тебе сказать, - прошептала она, - что я кончаю очень редко. Я так устроена.
Я почувствовал себя виноватым. Я хотел поскорее возбудиться, чтобы снова соединиться с нею.
- Ты не суетись, - успокоила меня она. – Все будет хорошо.
Мы продолжали ласкать друг друга.
Я считал своим долгом довести ее до оргазма. Но как? Я вспомнил слова Валеры-марийца, с которым жил в аспирантском общежитии. Он прочитал книгу одной англичанки-сексопатолога, которая советовала мужчинам языком лизать клитор. По уверению этого крупного  специалиста, мужчина, который последует этому совету, станет первым среди любовников женщины. «Мне как раз и нужно стать первым среди равных, - подумал я. – Стать единственным у меня все равно нет шансов.  Но  вдруг у нее гонорея? А черт с ней. Все равно пропал!»
Я спустился вниз, раздвинул пальцами губки и прижался языком к клитору.
- Как хорошо! Как хорошо, - вскрикнула Катя. - Милый! Дай я буду смотреть. Повернись так, чтобы я видела.
Я выполнил ее просьбу. Она приподняла голову и смотрела на меня.
- Тебе приятно или ты для меня делаешь? – спросила она.
- Приятно, - сказал я. – У тебя сладкое влагалище. Ты редкая женщина.
Она опустила руки и пальцами сама стала придерживать губки в раскрытом виде. Мой язык касался и ее пальцев, и губок, и клитора.  Затем она взяла мой палец и потянула вглубь влагалища. Палец уперся во что-то упругое.
- Чувствуешь? – спросила она.
- Чувствую. Что это?
- Матка.
Как сильно мне хотелось зачать ребенка!
Когда мы снова соединились, член мой вдруг стал уменьшаться. «Что такое, - нервничал я. – Не удастся удовлетворить». Я лег рядом. Она успокоила меня, встала на колени. Ее губы, язык коснулись головки члена. Она нежно пососала его. Он встал. Катя села на меня сверху. Мы соединились. «Господи, хоть бы снова не упал, - думал я. – Хоть бы не оконфузиться». Не успел я додумать эту мысль, как член стал падать. Она легла рядом.
- Ты не переживай, - успокоила меня она. – Мне с тобой хорошо. Я не знала, что ты можешь быть таким.
Комплимент подействовал на меня возбуждающе. Мы снова соединились. Но она скоро устала.
- Кончай, - сказала она. – Я, наверно, не смогу.
Я кончил. Мы сходили в душ. Она засыпала. Я лежал рядом.
- Можно я буду тебя ласкать, - попросил я. – Не помешаю?
- Нет, разбуди меня, если…
- У тебя грудь упругая, как у девушки, - шептал я, целуя соски.
- Знаю. Боюсь, вдруг рак будет. Надо в консультацию сходить.
- Почему? Ты шутишь?
- Нет.
Вскоре я снова возбудился и вошел в нее. Она издала громкий крик, тело ее затряслось в конвульсиях, глаза закрылись, как от сильной боли. «Неужели кончила?» - я не мог поверить своему счастью. Я заработал быстрее и энергичнее и вскоре кончил в третий раз.
- Наконец, я кончила, - сказала она. – Вот видишь, как долго…
- Кончила? – радостно прошептал я.
Я целовал ее рот, язык, глаза. «Какое милое существо, - думал я. – Как я тебя люблю. Как мудро поступил бог, когда создал не только мужчину, но и женщину. Какое это наслаждение – обладать любимой женщиной. Кажется, что сливаются в единое целое не только тела, но и души. Вот кого хотел бы видеть своей половинкой. Вот с кем я хотел бы соединяться каждый день».
Когда мы сильно устали,  я сказал:
- Может, мне перебраться на другую кровать, чтобы ты могла немного поспать?
- Можно, - сразу согласилась она.
Я лег на соседнюю кровать.
- А ты, наверно, привык спать один?
- Да.
- Я тоже. Мне кажется, что и надо спать по одному.
Я не согласился.
- А ведь дворяне спали в разных спальнях. Поэтому они долго оставались любовниками, - сказала она.
- Но одна постель сближает, - настаивал я.
- Но ведь это надоедает.
- Не надоедает, если люди любят друг друга. Мне бы с тобой никогда не надоело спать в одной постели. Только кровать должна быть широкой.
Часы показывали три часа.
Я проснулся рано, в шесть часов. Катя спала. Мне хотелось лечь рядом с нею, но не хотелось будить ее. Я отправился на кухню и приготовил завтрак. Когда вернулся в спальню, она  уже проснулась. Спросила, который час, и когда я сказал, проговорила:
- Удивительно. Так мало спали, а я совершенно выспалась.
Я лег рядом с нею. Мы соединились, и тело ее снова содрогнулось в судорогах. «Неужели она снова испытала оргазм? - подумал я, но я не решился спросить ее об этом, опасаясь услышать отрицательный ответ.
Она выпила чай, а от яичницы отказалась. «Теперь у меня есть любимая женщина, - ликовал я. – Теперь, после этой ночи, она будет приходить ко мне».
- Сегодня вечером придешь? – спросил я.
- Нет, не могу. У меня же  Гордышева. Завтра зачет сдавать.
- Приходи завтра. Часам к семи. Хорошо?
Она согласилась. Прощаясь с нею, я обнял ее и поцеловал в губы
- Ты любишь меня? – тихо спросила она.
- Очень люблю, - прошептал я ей в ухо.
Я отметил, что у нее необыкновенно милое лицо.
По коридору она шла буквально на цыпочках, поглядывая на дверь соседа. Она боялась не за себя (ведь ее здесь никто не знал). Она боялась скомпрометировать меня. Меня умилила ее  деликатность.
- Да не бойся ты, - сказал я. –  Чувствуй себя как дома.
Я проводил ее до лифта.
Целый день меня не покидало ощущение счастья. Я чувствовал, как сияет мое лицо.   Две встречные женщины в разное время посмотрели на меня с нескрываемым сексуальным любопытством. Женщинам нравятся успешные мужчины и, наоборот, неудачники вызывают у них антипатию. Если ты имеешь много, то тебе еще дадут, если ты имеешь мало, то и это отберут. Эта химическая формула действует и в сфере любви.

День, когда она  должна была прийти, я провел в мучительном ожидании. Она не пришла к семи, как договаривались. Я пытался себя успокоить: «Не придет и не надо. Это к лучшему. Я же не собираюсь на ней жениться. Мне совершенно не нужны новые рога». Но я продолжал надеяться. В восемь на нервной почве я съел весь ужин, приготовленный на двоих. Съел,  но продолжал ждать. Сначала я  смотрел в окно, но так как  проход со стороны улицы Разина снизу не просматривался,  я  встал на подоконник, стал смотреть в форточку.   
«Не придет. Это в ее стиле», - думал я печально. Я ждал ее часов до одиннадцати. Успокоился лишь тогда, когда на улице совсем стемнело.
Утром следующего дня проснулся, вспомнил о вчерашнем поражении, настроение упало, руки опустились. «Не пойду я к ней, - решил я. – Вообще никогда не пойду».
Было скучно и тоскливо. Я вдруг почувствовал легкое жжение на  головке члена. Меня охватил страх: «Уж не подхватил ли я гонорею? Она как раз проявляется на третий день». Теперь я переживал не только потому, что Катя не пришла, но еще и потому, что, возможно, я серьезно болен. «Впрочем, даже если б я знал, что заражусь, то все равно пошел бы на это, - думал я. -  Слишком сладким было ее тело. Слишком острым - наслаждение». Как это ни абсурдно, но возможное заражение, дававшее мне  повод встретиться с Катей и  проявить благородство, даже вызывало у меня какое-то удовлетворение.  Воображение нарисовало такую картину. Я прихожу к Кате. Мы уединяемся.  «Катя, я, кажется, заразился от тебя, - говорю я. – Нет, я не осуждаю тебя. Мы люди одинокие. Случайные связи неизбежны. У каждого из нас есть шанс заразиться». – «Я не знала, что я больна. Если бы знала, то никогда не легла бы с тобою в постель. Мне хотелось доставить тебе удовольствие. Ты же сам хотел», - отвечает она. «Да, хотел, - соглашаюсь я. – И если сказать честно, не жалею, что у нас была эта ночь. Триппер – невысокая цена за то наслаждение, которое я получил. Мы вылечимся. Гонорея не СПИД. Четыре укола, и мы здоровы. Но давай договоримся: когда вылечимся, то будем верны друг другу. Чтоб никаких связей, никаких других партнеров». «Можно попробовать, - улыбается она.  «Пойми, это в наших интересах -  быть верными друг другу. Сейчас – это гонорея. А ведь потом  может быть что-нибудь пострашнее». «Ты прав», - соглашается она. Мы вылечиваемся и храним друг другу  верность.
Когда я ходил в туалет, я прислушивался, не появляется ли боль. Боль, правда, несильная, ощущалась. Но этого симптома было недостаточно, чтобы сделать вывод о заболевании. Мой бывший сосед супермен Федя говорил, что при гонорее из пениса должно что-то капать. У меня ничего не капало. Это меня и успокаивало, и одновременно разочаровывало (ведь я настроился на драматический диалог с Катей).

Я решил проявить твердость, выдержку и к Кате не заходить. «Во вторник лекция на пятом курсе, вот тогда и увижу ее» - думал я. Но стоило мне зайти в фойе института, как меня с невероятной силой потянуло на ФОП. Мне ничего не оставалось, как поддаться искушению.  Я решительно  зашел в кабинет.
За столами сидели Лидия Петровна– старший методист,   Марина – крупная  лаборантка с большим круглым лицом, Катя и Света.  Я быстро придумал, чем мотивировать свое появление.
- Ну и как у вас? Все в порядке? – спросил я, намекая на вступительные экзамены племянницы Лидии Петровны. - Какой-нибудь путаницы не произошло?
Лидия Петровна заверила меня, что у них все в порядке, но в глазах ее было написано: «Знаю, зачем ты пришел. Но не буду тебя выдавать».
Катя меня потрясла. В легком полупрозрачном голубом платье, которое подчеркивало стройность и гибкость ее фигуры, она выглядела просто красавицей. Мне не верилось, что еще совсем недавно я обладал ею. По всей вероятности, в моей душе уже произошла кристаллизация, о которой писал мой собрат по духу и по перу Стендаль.
Я подсел к Кате и Свете и спросил, как они поживают. Оказалось, что Преображенская  выгнала Катю с экзамена из-за того, что она пыталась воспользоваться учебником при подготовке к ответу. Света же сдала экзамен на тройку. Лицо у нее было почему-то очень суровым. Она не смотрела в мою сторону. Мне показалось, что она за что-то на меня сердится. Вскоре она вышла из кабинета. Вслед за нею вышли  Лидия Петровна и Марина.  «Как нарочно, оставили нас наедине», - мелькнуло у меня в голове.
- Хорошо выглядишь, - сказал я Кате.
- Любишь, небось.
- Люблю, - честно сказал я.
- А что это такое, расскажи. Я никогда не любила.
- Не любила? – переспросил я с мягкой иронией, недоверчиво.
- Не любила! – решительно повторила она.
- Я тебе в другой раз расскажу. Здесь обстановка не располагает. В любую минуту могут прервать.
У меня появилось сильное желание добиться ее любви. Мне казалось, что, если я буду вести себя творчески,  нестандартно, то смогу достичь этой цели. Стандартное поведение, по моим тогдашним представлениям,  проявляется следующим образом: ты любишь женщину, но изображаешь равнодушие. Нестандартный вариант поведения предполагает искренность. Ты любишь женщину и честно говоришь ей: «Я люблю тебя всю: и душу, и тело». Но в то же самое время встречаешься с другими женщинами, при случае занимаешься с ними сексом. Зачем это делать? Во-первых, для того, чтобы вызвать ревность у любимой женщины. Во-вторых,  чтобы  избежать ее полной власти над тобой.
- Почему не пришла? – спросил я дружеским тоном, так как устраивать сцены ревности было не в моих правилах.
- Я же страшно заболела. Наверно, алкогольное отравление. Все болит. Тошнота. Слабость. И у Светы тоже самое.
- Чем вы могли у меня отравиться?
- Мы думали… Только вином.
- Но я же тоже пил.
Я вдруг осознал, что все гости напиваются у меня в стельку.  «Я стал  настоящим мастером по пьянкам», - подумал я. Внезапно меня стал душить дурацкий  смех.
- Тебе смешно, - укоризненно проговорила она.
- Да нет. Это нервный смех.
Меня охватило чувство вины: «Неужели я напоил их некачественным вином?»  Я попытался оправдаться перед собой: «Но ведь я   не заставлял их пить. Они пили добровольно. Мне не уступали. Что мне, запрещать надо было, что ли?»
- И с каждым днем мне все хуже, - жаловалась Катя.
- А утром тогда ты сказала, что чувствуешь себя хорошо.
- Я выспалась. А потом пришла домой. Меня закружило. В воскресенье проспала весь день. Завтра надо сходить в поликлинику. Раньше не могла. Начали бы делать анализы, а у меня алкоголь в крови.
Нервный смех снова вырвался из моей груди.
- Ты не знаешь, почему Света так свирепо на меня посмотрела? Она на меня обижается?
- Да нет. Она изображает безразличие. – Тон Кати был насмешливым.
- Надо отдать ей должное. У нее хорошо получается, - сказал я. – Даже перестаралась, по-моему.
Мне хотелось обнять Катю, поцеловать, но в кабинет в любую минуту могли зайти люди и увидеть мои телячьи нежности.
- Когда ты ко мне придешь? – спросил я.
- Сегодня ко мне приезжает подруга.
На «сегодняшний день» я не претендовал: Татьяна могла договориться с Верой, и они могли прийти ко мне в гости.
- Мы можем прийти вместе с подругой.
- Сегодня у меня проверка сочинений, - сказал я.
- До которого часа?
- Часов до девяти.
- Мы можем прийти в десятом часу.
- А что мы будем делать? Посидим часок – и все?
- А что тебе надо? – из нее прорвалось раздражение. – Ты можешь сразу с двоими? Да?
Я не ожидал такой реакции на мои слова.
- Не об этом речь. Мне хотелось бы побыть с тобой наедине.
- Но я же не могу сейчас.
- Ну не обязательно заниматься этим. Я бы просто кормил тебя диетической пищей. Ты бы лежала, а я за тобой ухаживал. Я бы за день поднял тебя на ноги.
- Тебе хочется за мной ухаживать? – ее голос потеплел.
- Очень.
Я вспомнил ее стоны, судороги, пробегавшие по ее телу и подумал, что больной человек такую бурную ночь не вынесет.
Мне хотелось ласкать ее тело, прикасаться губами к губам, соскам, бедрам.
- А завтра не можешь? – спросил я.
- Завтра нет.
«Наверно, завтра у нее уже запланирована встреча с другим мужчиной, - подумал я. – Сегодня я не могу я, а завтра – она».
Я мысленно рассмеялся, но этот смех был горьким, мучительным. Нерв души подергивало,  как подергивает нерв начинающего  болеть зуба.
Я просидел у нее минут сорок. Пора было уходить. Я подошел к ней. Ее рука оказалась в моей руке. Я наклонился, и мои губы прикоснулись к тыльной стороне ладони, а затем я осторожно перевернул кисть и поцеловал саму ладонь. Мои нежности она восприняла как должное.
Я вышел из кабинета.
«Кто красивее, Катя или Вера? В одежде – Вера, а без одежды – не знаю. Веру я еще не видел в обнаженном виде, - размышлял я. – А кто умнее? Бесспорно, Катя». Меня поражал парадокс ее личности: она почти не читала  книг, но производила впечатление  интеллектуального человека.   
На следующий день я встретил ее  недалеко от здания института. Она поклонилась мне, я в ответ тоже сделал ей поклон.
- Можно приветствовать друг друга поклонами, - сказала она. - Только, по-моему, женщины не кланяются.
- Да, - согласился я. – Женщины отпускают книксен.
Я показал, как должна приседать женщина при виде поклонившегося ей знакомого мужчины. Мы оба засмеялись.
- Заходи, - предложила она.
- Куда?
Я надеялся, что она пригласит меня к себе в общежитие, но она сказала:
- На ФОП.
Я был разочарован:
- Как-нибудь зайду.
Я знал, что слово «как-нибудь» сильно уязвляет женщин, и сознательно употребил его.

Через несколько дней я сидел в кабинете русского языка и проверял курсовые. Зашли Катя и Света. Им нужна была лаборантка, но она куда-то ушла.
- А мы скучаем по вас, Николай Сергеевич, - сказала Катя.
Ее глаза были печальными, и я подумал, что, может, и в правду скучает: она чувствует, что я к ней неравнодушен, ведь мои ласки были искренними.
- Если бы скучали, то пришли бы ко мне в гости, - сказал я тихо и печально.
- Мы обязательно придем. Правда, Света? Завтра.
В кабинет зашла Гордышева –  грозный инквизитор.  Она слышала последнюю фразу.
- Принесем вам курсовые, - добавила Катя, чтобы ввести Гордышеву в заблуждение.
В действительности, курсовые они сдали еще в прошлом году (я сам поставил Кате тройку). Лицо Гордышевой окаменело. Она, конечно, догадалась, о каком визите идет речь. Ей, женщине умной и проницательной,  очки не вотрешь.  Видимо, ей, как и другим членам кафедры, было известно о моих похождениях. Сочувствуя бедной Ксюше, она давно  смотрела на меня мрачно, в разговоры со мной не вступала. Но меня не пугал бойкот коллег. Я давно перешел нравственный Рубикон.   
Сама Гордышева не вызывала у меня неприязни, раздражения, злобы, и я не сомневался, что рано или поздно она простит меня, так как недобрые чувства обычно угасают, если человек, ставший их объектом,  не отвечает взаимностью.