С любовью не шутят

               



                Татьяна Тайди

                С ЛЮБОВЬЮ НЕ ШУТЯТ

                Историческая повесть



































                Глава первая               


      Было раннее утро. Солнце еще только золотило купола церквей, расцвечивало княжеские и боярские терема на Горе, а город был уже на ногах. Уже опустили подъемный мост у ворот Верхнего города.      Вверх и вниз по узвозу двигалось множество народу – дружинники, купцы, княжеские слуги, –  кто пешком, кто верхом.
      Высокий светловолосый юноша, не торопясь, прошел по мосту, оставляя без внимания снующих мимо людей. Он был поглощен своими мыслями. Стражники, стоявшие у ворот, проводили его уважительными взглядами. Хоть и молод боярин Алекса, а уже снискал себе славу отважного воина и мудрого мужа.
        Сын киевского тысяцкого Ратибора, Алекса привык с детства к тому, что у них в доме часто собирались бояре, товарищи отца, бывал и князь. Немало разных вопросов приходилось решать Ратибору, заботясь о жизни города,  о княжеской дружине и  многих других вещах. Тысяцкий был немногословен, в споры не вступал, но если говорил, к нему прислушивались. Князь знал, если поручит Ратибору какое-то дело, может быть за него спокоен. И на рати крепок боярин, и в совете слово его веско, и за чарой не тянется, как иные.
      С детских лет Алекса впитал отцовскую мудрость, силу духа и рассудительность. Самый младший из сыновей, он был отцовским любимцем. Два старших брата Алексы погибли один за другим в боях с  кочевниками. Отцовская любовь досталась последышу. Была у Ратибора еще дочь Неждана. Сестра на три года старше Алексы. Теперь она была уже замужем, недавно родила сына, названного в честь деда Ратибором.
       Лет с тринадцати Алекса сопровождал отца в его военных и мирных делах. Помнит он, как собирался первый раз с отцом на войну. Поход был хоть и не дальний, но опасный. Половцы прорвались там, где их меньше всего могли ожидать, и даже приграничные торческие войска с трудом сдерживали их натиск, стараясь не пустить вглубь Руси. Киевский князь собрал дружину и ополчение, спешно отправил на помощь торкам. Тогда и взял Ратибор впервые Алексу с собой.
      Мать плакала, упрекала, что не бережет он сыночка. Боярин и сам жалел сына, но понимал, что сидя дома, тот не станет настоящим воином. Так принято на Руси, таков обычай. Мальчишек с юных лет приучают к седлу, учат стрелять из лука, владеть копьем.
      Алексе не терпелось тогда поскорее получить боевое крещение.
      В том бою Ратибор был ранен, и мальчишке пришлось несладко. Он увидел, как отец поник в седле, когда стрела пробила тому правое плечо. Потеряв управление, Ратибор едва удержался верхом, испуганная лошадь понеслась вскачь. Совсем затоптали бы  тысяцкого в горячке боя, если бы не помог сын. Он на скаку схватил  коня за уздцы, поддержал всадника. Хорошо, что подоспел Корас, давний товарищ отца. Он  и помог Алексе довезти Ратибора домой.
      Путь был неблизкий. Раненого уложили на воз,  раздобытый где-то  Корасом.Так и отправились в Киев.
      Корас был невысокий, коренастый торк с темными раскосыми глазами. Хоть он и не был русским, а происходил из тюркского племени гузов, которые вместе с другими кочевыми народами – печенегами и берендеями – поселились в южной части Русской земли еще при Ярославичах,  был всем сердцем предан Руси. Да и стоило ли удивляться? Корас родился и вырос здесь. Как и Алекса, еще мальчишкой  участвовал в походах вместе с отцом – знатным  торческим полководцем; а когда отец погиб в  бою с половцами, попросился в киевский полк черных клобуков.
      Тогда, в Киеве, он и познакомился с Ратибором.  Они оба были молоды и мечтали о ратных подвигах. Сколько им пришлось вместе испытать! В одном бою Корас, увидев, что половец целится прямо в Ратибора, встречной стрелой свалил врага, прикрыл собой товарища. В другой раз уже Ратибор выручал Кораса, помогая вывезти из горящего Поросья семью кочевника. Разве мог Корас  в этот раз бросить раненого друга?
      Добрались до Киева втроем, вернее, вчетвером.
      Наши путники очень спешили – ехать до Киева было всего три дня (всаднику, конечно, быстрее), но раненый Ратибор потерял много крови, его сильно знобило, и он начинал бредить. К тому же Корас опасался, что их могут нагнать половцы, спасавшиеся от русских войск. Поэтому двигались быстро, не задерживаясь в деревеньках и небольших городках, встречающихся на их пути. Останавливались только на ночлег то в деревне, то прямо в степи.
      Проезжая через небольшую деревеньку  недалеко от Сакова, они услышали какой-то шум. Что там происходило, понять было трудно, а через дорогу метнулся какой-то зверек и скрылся в придорожном кустарнике.
      – Что это, Корас? – спросил Алекса.    
      – Не знаю, сынок. Некогда нам, едем дальше.
      Но мальчик уже соскочил с коня и направился к обочине. Он присел и заглянул в густую зеленую листву. Оттуда на него глядели два  испуганных глаза-бусинки. Минуту спустя Алекса уже держал на руках маленького дрожащего от испуга рыжего щенка.
      – Ах ты, маленький, испугался? – приговаривал он, прижимая  собачку к груди. – Какой же ты рыженький, дружок!
      Так и появился четвертый дорожный спутник. Как ни уговаривал Корас бросить щенка, Алекса уперся.
     – В Киеве что ли мало собак? – ворчал клобук. – Так нет, подобрал на дороге, – и в сердцах переходил на тюркскую речь, что с ним  случалось, когда он сердился.
      Согревшийся и сытый песик сидел у Алексы за пазухой и время от времени высовывал свою забавную мордочку, начинал лизать своего спасителя.
      Последнюю ночь перед Киевом им пришлось ночевать в степи. Развели костер, пекли мясо на угольях. Но это был не радостный  ужин. Ратибору становилось все хуже и хуже. У него в плече  глубоко застрял  наконечник половецкой стрелы, плечо распухло, из раны сочилась кровь. Тогда Корас принял решение.
      – Алекса, принеси-ка воды из речки, – скомандовал он.
      – Что ты собираешься делать? – забеспокоился мальчик.
      – Стрелу буду вынимать.
      – Может,  дотянем до Киева? Дома лекарь вынет.
      – Делай, что я сказал, – лицо торка стало очень серьезным.
       Алекса схватил котелок и побежал к реке.
      В сгустившихся сумерках Ратибора перенесли с воза на землю, положили на постеленный кафтан ближе к огню, чтобы лучше было видно. Корас вытер нож, смочив его из фляги, накалил  на огне.
      – Будешь держать отца, чтоб не дернулся, – велел он мальчику. –  Сядь ему на ноги и крепко прижми его руки.
      Алексе хотелось плакать. Ему было жаль отца и он очень боялся, что тот может умереть. Все же было стыдно показать свою слабость его боевому товарищу. Сцепив зубы, он сделал то, что велел ему Корас.
      Дружок сидел на возу и жалобно скулил.
      Корас надрезал рану, с усилием вынул наконечник, тот сидел очень глубоко. Вся операция была недолгой. Смочив кусок разорванной рубахи какой-то темной жидкостью из небольшой кожаной фляжки, он приложил его к ране, перевязал больное место.
      Ратибора снова переложили на воз, укрыли кафтаном. Дружок улегся рядышком, тесно прижавшись к боярину. Тысяцкий был без сознания. Корас поднес к его губам фляжку, влил из неё несколько капель в рот.
      –  Что это такое, Корас? – спросил Алекса.
      – Целебный бальзам из степных трав. Ты же знаешь, что степь богата травами. Любой кочевник может приготовить из них лечебное снадобье. Этот бальзам сделала моя матушка. Каждая травка полезна в степи. Когда я был таким мальчиком как ты, слышал интересную легенду от наших стариков. Давно, когда киевским князем был Владимир Мономах, после тяжелых боев с русскими дружинами, половецкая орда хана Отрока покинула Днепровские степи, откочевала в Обезы. Прошло время, умер старый князь. Тогда брат Отрока Сырчан, который остался жить в Приднепровье, позвал к себе Оря, половецкого  певца, и сказал ему: «Отправляйся в Обезы, найди Отрока, скажи, что умер Мономах, пой ему наши песни, пусть возвращается домой. А если не захочет идти, то дай ему вот это». И он передал Орю небольшую веточку степной травы емшан. Отправился Орь, долго блукал, нашел, наконец, Отрока.  Рассказал ему все, что передал Сырчан, позвал назад, в Днепровские степи. Пел он ему и песни половецкие, но Отрок не хотел возвращаться. Тогда посланец достал траву емшан и отдал Отроку.  Тот понюхал и заплакал: «Лучше в родной земле костьми лечь, чем в чужой славну быть». И стал Отрок собираться в дорогу.
      Алекса улегся рядом с отцом на возу, а Корас остался на стороже. Когда  же мальчик проснулся среди ночи, то увидел в свете костра, как черный клобук, сидя на поваленном стволе дерева, держит на руках собачку и кормит печеным мясом, ломая  на мелкие кусочки.
      Рано утром снова двинулись в путь. Теперь уже недалеко до Киева. Отцу стало лучше, он дышал спокойно и ровно, не бредил.
      Таким было первое боевое крещение Алексы. Это и вспомнилось ему теперь, когда шел он на Подол по узвозу.
      Отец быстро поправился. А ему, Алексе,  много  еще пришлось выполнять важных и ответственных поручений отца и даже самого великого князя. Приходилось ездить  в Переяслав, Чернигов,  другие места, да и ратных подвигов немало за его плечами.
               
      Сегодня же у боярина спешное и очень важное дело на Подоле. Князь готовится в новый поход, снаряжает дружину, на подходе уже и черные клобуки, которые неизменно участвуют во всех мероприятиях киевского князя. Дело за ополчением. Зная, как благоволят к Алексе жители Подола, князь просил его разузнать настроение подольского люда, поговорить с мастерами.
      Алекса вышел на большую торговую площадь.
      Издавна славится киевский торг. Со всего света приходят в Киев торговые караваны, приплывают ладьи, груженные дорогими восточными тканями, диковинными фруктами, винами, пряностями, прочими товарами.  Днем и ночью пристают к киевским причалам иностранные и свои,  русские,  суда. А из гавани  на Почайне рукой подать до торга.
      Заморские гости любят Киев – богатый торговый город, часто приезжают сюда. Тут же расположены западные и восточные торговые резиденции. Здесь и шведы, и датчане, и представители Ганзейской гильдии.
      Сами русы торгуют воском, пушистыми мехами из северных лесов, густыми искристыми медами из древлянской земли.
      Хороши и изделия местных мастеров. Вот гончар  разложил свои горшки и корчажки, яркую поливную посуду. Дальше развешены  кожаные пояса. Это дорогой, элитный товар. Только знатные воины могут носить такие пояса. Богатство поясного набора зависит от степени знатности его владельца.
      Особенно ценятся изделия киевских ювелиров. Проходя мимо лавки ювелира, Алекса приостановился, подумал, что надо бы выбрать  матери подарок ко дню рождения. Он глянул на прилавок.  На голубом и алом фоне  разложены изделия из серебра и золота, разноцветные украшения с эмалью, колты, браслеты, отделанные зернью.
       Взгляд боярина упал на изделия из янтаря. Только в Киеве  можно встретить такой товар. Янтарь – желтый прозрачный камень, издавна привозили на Русь с берегов северных морей. А теперь в Киеве есть и свой янтарь, красный, днепровский. Его готовы скупать за золото и византийцы, и шведы. Но по повелению киевского князя монополия отдана местным мастерам. Те делают из него разные украшения, оправляя в серебро и золото. Часть продают здесь, на Подольском торгу, часть увозят в Византию, другие страны, где ювелирные изделия киевских мастеров всегда в цене.
      Купец, узнав боярина, выложил лучшие образцы на прилавок. Алекса выбрал круглые, оправленные в серебро, серьги из красного янтаря. Сложив покупку, отправился дальше.
      Пройдя почти через всю торговую площадь, он  свернул к оружейному ряду. Здесь не было шума. Оружейники – народ серьезный, знают цену своему товару, но лишнего не запросят. Тут торговаться не принято – разве можно выгадывать малую толику, покупая оружие, ведь, возможно, покупаешь себе жизнь. Покупатели здесь степенные, не суетятся, не шумят, со знанием  дела  выбирают кто меч, кто нож, кто шлем.
      Алекса, здороваясь с мастерами, прошел вдоль ряда, завернул в мастерскую, стоящую несколько в стороне.
      Через небольшие оконца  лился в комнату яркий солнечный свет. На полках вдоль стены было разложено оружие – сабли, мечи, ножи. Сабли  тонкие, с сильным изгибом, такие, как делают теперь, хотя у дружинников  старшего поколения иногда сохраняются прежние – довольно широкие, слабо изогнутые. Рукояти некоторых мечей и сабель украшены дорогими каменьями. На каждом образце – клеймо мастера.
      Оружейники, как правило, специализируются на каком-то одном виде оружия и шлифуют свое мастерство до тончайшего искусства, на это уходит не один год.
      Отдельно выделяются мастера, работавшие с защитным вооружением. Изготовление кольчуги – дело очень трудоемкое и требует особого мастерства, так как кольчуга состоит из  огромного количества мелких, скрепленных между собой колечек. Обычная  кольчуга на средний рост делается, как правило,  из 18 – 20 тысяч колец. Теперь в ходу и наборная пластинчатая броня. Она создает более плотный защитный слой.
      Изготовление же меча – особое искусство. Не каждый оружейник берется за это дело.
      Из низкой двери навстречу юноше вышел  мастер. Это был уже немолодой человек с проседью в волосах, перетянутых обручем, но его голубые глаза светились молодым задором.
      – Здравствуй, Кузьма! Готов ли мой заказ?
      – Здрав будь, боярин. Еще вчера закончил я работу.
       Кузьма  взял с полки меч, передал заказчику. Алекса вынул меч из ножен, поднес к свету. Клинок мутно поблескивал на солнце. По его поверхности вилась надпись: «На страх врагам». Рукоять была украшена черненым узором, но  без камней, – как просил заказчик. У самой рукояти  можно было разглядеть клеймо мастера.  Алекса провел пальцем по лезвию.
      – Хороша работа, мастер. Спасибо тебе.
      – Пусть он служит защитой слабым и малым, – отозвался Кузьма.
      – У меня к тебе, Кузьма, разговор есть. Скажи, что говорят на Подоле о новом  походе? Князь собирает дружину, но ему нужно и ополчение. Пойдут ли в поход?
      – Князь задумал худое дело. Ты же знаешь, боярин, если против кочевников или иных врагов мы первые в строй станем, а против своих же русских людей…
      – Ты прав, Кузьма. Говорили князю, да он не внял. В битве при Калке столько народу погибло, сейчас надо бы найти общий язык с другими землями. Ты прекрасно знаешь, как бы ни судили в Совете, что бы ни говорил князь, связи остаются.
      – Мудро ты рассуждаешь, хоть и молод, – заметил Кузьма. – Только  не боишься ли так смело говорить?
      – Я то же сказал бы  и князю, и знаю, мастер, что на тебя положиться можно. Теперь я еще тверже стоять на своём стану.
      – Думаю тебе будет непросто. Многие бояре за поход, черные клобуки тоже всегда готовы в драку ввязаться, их уговаривать долго не надо.
      – Мы еще поговорим с тобой, Кузьма. Спасибо тебе за поддержку.    
         Юноша попрощался с оружейником и направился к выходу. В дверях он чуть не столкнулся с невысокой стройной девушкой.  Она юркнула мимо него, подошла к Кузьме, что-то сказала ему тихо. Кузьма кивнул.
      Алекса вышел. Уже с улицы услышал  звонкий смех девушки.

       
               
      Домой Алекса вернулся только под вечер. Днем он был в княжеском дворце, разговаривал с князем, рассказал ему реакцию подольского люда. После Совета, на котором так и не пришли к общему мнению относительно задуманного князем похода, ездил к черным клобукам, которые размещались поблизости от Киева, в специально устроенном для них лагере.
      В самом городе их размещать было опасно – хоть и свои «поганые», но еще жива была память, как, будучи союзниками князя Изяслава Мстиславича, они между делом разорили пригородные огороды,  порубили сады, пожгли монастыри и села. Потому и опасались их киевляне – береженого Бог бережет.
      Кораса не было на Совете, он был занят внутренними делами черноклобуцкого подразделения. Алекса поехал к нему с княжеским поручением, а в душе надеялся разузнать торческие настроения и постараться склонить их на свою сторону. Всем известно, если клобуки упрутся, ни за что не отступят.  Бывало и князю путь указывали. Говорили: «Поеди, княже, прочь, ты, еси,  нам не надобен». 
      Поездка была удачной. Из разговора с Корасом Алекса понял, что большая часть «домашних» кочевников была настроена против похода. После калкского разгрома даже здесь витали новые настроения. Говорили про объединение всего кочевого корпуса на русской службе. Со времен первых степных переселенцев на Руси в правление Ярославичей и Владимира Мономаха, они были рассеяны по южнорусским гарнизонам и вдоль границы со степью. На протяжении многих лет это оправдывало себя – с отдельными половецкими отрядами было легко справиться, а вот огромные, хорошо организованные полчища монголов  могут смести эти разрозненные поселения с лица земли. Потому кочевники и волновались.

      Алекса поднялся на крыльцо. Ему навстречу с радостным лаем вылетел Дружок, забавно виляя своим рыжим хвостиком. Алекса взял собачку на руки, прижал к груди, гладя мягкую шерстку. Дружок лизал ему руки и радостно повизгивал.
      Боярыня Доброслава, услышав шум и лай собаки, спустилась навстречу сыну.
      – Здравствуй, сынок, – Доброслава поцеловала склоненную голову сына. – Ты сегодня очень задержался, мы ждали тебя к обеду. Неждана приходила. Приболел малыш. Завтра поеду к ним, повезу гостинца внуку. У тебя усталый вид. Намаялся за день? Сейчас сядем ужинать. Челядинцы уже накрыли стол. Отец тоже недавно вернулся.
     Ужинали втроем – мать, отец и сын.  Мужчины обсуждали прошедший день. Тысяцкий тоже немало сделал сегодня: проверял боевую готовность дружины, осматривал экипировку, беседовал с князем о городских делах.
      Боярыня исподволь любовалась сыном. Как быстро он вырос, возмужал. Казалось, еще вчера учил он аз и буки, а теперь уже сам князь советуется с ним,  дает ему важные и ответственные задания. И собою хорош Алекса – высокий, широкоплечий, с голубыми ясными глазами, на лоб спускается светлая челка.
      Мать, наблюдая за сыном, невольно думала, что пора бы и пару ему найти, да им с Ратибором внука нянчить. Она перебирала в уме знакомых девиц из боярских семей. Думала, что сама выберет сыну невесту, он слова поперек не скажет. Особенно  была ей по душе Забава – дочь боярина Ратши. Девушка ладная, скромная и из семьи хорошей. «Нужно пригласить их на обед», – подумала она.

      Ночью Алексе долго не спалось, он все ворочался и не мог понять, что его беспокоит, а когда,  наконец, задремал, перед его мысленным взором возникли вдруг лукавые девичьи глаза, вспомнился звонкий смех юной подолянки.
       Утром, наскоро позавтракав, Алекса отправился на Подол. Он не знал, зачем он туда идет, у него не было особых дел в посадском районе, но его неодолимо тянуло туда.  «Придумаю что-нибудь по дороге»,  – решил юноша.      
      Пройдя по мосту, он короткой дорогой свернул в оружейный ряд. И вдруг услышал совсем близко знакомый смех. Он оглянулся. У одного из прилавков, где были разложены сабли и ножи, стоял молодой высокий мужчина  с густыми усами. Рядом с ним остановилась вчерашняя девушка. Они о чем-то тихо разговаривали. Алекса, как заколдованный, смотрел на неё. Словно почувствовав  его взгляд, девушка повернулась. Их взгляды  встретились. Смутившись, она отвела глаза. И все же Алекса успел уловить в этом взгляде малую искорку, которая заставила его сердце учащенно биться.
      – Послушай, боярин, – услышал как издалека Алекса. – Наши девы не выдерживают столь пристальных взглядов. Разве мало красавиц в боярских теремах? – собеседник подолянки серьезно смотрел на Алексу. – Или ты думаешь, их некому защитить?- сильные руки оружейника сжались в кулаки и потянулись к ножу на прилавке.
      – Да ты что, братик? Успокойся, – девушка положила свою руку брату на плечо.
      – Иди, Любава, домой. Ни о чем не тревожься.
      Девушка ушла. Алекса все еще стоял у прилавка. Мастер сердито посмотрел на него.
      – Зря ты горячишься, кузнец. И в мыслях у меня худого не было, –  сказал Алекса, больше отвечая на взгляд.
      – И то ладно. Хочешь оружие выбрать? Какое тебе нужно – сабля, нож ли?
      – Мне нужен нож, не очень длинный, – Алекса указал на один.
      – Такие ножи обычно носят кочевники за сапогом, – сказал продавец, подавая оружие.
      – Мне и нужно для кочевника.
      Алекса внимательно осмотрел клинок, оценил его кривизну, пальцем провел по лезвию. Расплатился и, попрощавшись с мастером, быстро пошел в том направлении, где скрылась Любава. Брат проводил его недовольным взглядом.
      Выйдя на широкую торговую площадь, юноша попал в круговорот народа. Все вглядывался, не увидит ли девушку. Когда же, отчаявшись, собрался уже идти на Гору, вдруг заметил мелькнувшую в толпе светлую сорочку Любавы. Не помня себя от радости, Алекса ринулся за ней.
      В молочном ряду девушка взяла крынку молока и направилась к выходу. Здесь и встретил её Алекса.
      – Не бойся меня, Любава. Я худого тебе не сделаю.
      Она посмотрела на него лукавым взглядом.
      – Я и не боюсь. Зачем пошел за мной, боярин?
      – Cам не знаю, –  признался Алекса. – Только как увидел тебя вчера, обо всем на свете забыл.
      Голубые глаза киевлянки заискрились солнечными лучиками.
      – Где мне тебя искать, Любава ? – спросил юноша, с нежностью глядя на свою собеседницу.
      – Пусть сердце тебе подскажет, – улыбнулась девушка и направилась,  было, своей дорогой.
      – Подожди минутку, – остановил её Алекса, взяв за руку. – Знаешь ли гавань на Почайне? Я ждать тебя буду там сегодня вечером, как солнышко станет садиться. Там стоит большая княжеская ладья, возле неё.
      – А если я не приду? – в глазах Любавы вспыхнул лукавый огонёк.
      – Если ты сегодня не сможешь, я приду туда завтра, буду ходить каждый день и ждать тебя.
      – Я даже не знаю, как тебя зовут? – вдруг спросила девушка.
      – Алексой.
      – Прощай, Алекса, мне нужно идти, меня  дома ждут.
      Любава ушла. Он еще долго стоял, глядя ей вслед. Потом направился на Гору – сегодня у него было много важных дел.

      Поднимаясь узвозом и проходя мимо нарядных теремов киевской знати в Верхнем городе, Алекса тихо улыбался самому себе. Все в это утро трогало его. Даже воздух был напоен едва уловимым нежным ароматом, проникавшим, казалось, в самую душу. И кровли с детства знакомых домов, и княжеские терема, и сияющий на солнце золотой купол Софии, окруженный, как ожерельем, свинцовыми, тускло поблескивающими главами,  и умытая зелень киевских улиц, – ничто не оставляло его равнодушным. Как остро ощущал он в это летнее утро неповторимую прелесть родного города! Его переполняло неведомое дотоле, непонятное чувство – ему хотелось любить весь мир, сердце его сладко ныло.
      Алекса повернулся и посмотрел туда, откуда он только что поднялся на Гору. Словно обнимая Верхний город, внизу раскинулся большой посадский район – Подол. Сверху было прекрасно  видно и торговую  площадь, и церковь Богородицы Пирогощи, и гавань на Почайне, расцвеченную разноцветными парусами многочисленных судов.
      До княжеского Совета оставалось еще  немного времени. Совет должен окончательно решить вопрос о походе, это было очень важно. Но Алекса мог думать сейчас только об одном – об утренней встрече, да о предстоящем вечере.
      Юноша пошел в сторону Софии. Прекрасный храм, посвященный Мудрости, стоял на вечевой площади, поодаль от княжеского дворца. По преданию, он был основан на том месте, где Ярослав Мудрый одержал победу над печенегами. Тогда здесь не было города, а было «поле вне града», как написал летописец. Был здесь древний языческий могильник.  Потом, при Ярославе Мудром, сюда провели линию крепостных валов, построили Золотые ворота, два патрональных храма – Георгия и Ирины.
      Здесь же возведен главный кафедральный собор страны – София Киевская. В нем располагается резиденция митрополита, большая библиотека, основанная еще Ярославом Мудрым.
      Храм построен из плоского розового кирпича-плинфы, переложенной камнем. Двенадцать шлемовидных глав Софии покрыты свинцом, и только один центральный купол золотой. Киевляне очень гордятся своим прекрасным храмом. Есть свой Софийский собор и в Новгороде,  и в Смоленске, но всякий знает, что главная святыня Руси – София Киевская.
      Алекса подошел к Софии, дотронулся  до церковной кладки, его рука ощутила прохладу камня. Юноше показалось, что эти святые стены передали часть своей живительной энергии и ему.
      Внутреннее пространство собора было залито утренним солнцем, искрившимся в мозаичных складках золотого амофора Оранты.
      Оранта – нерушимая стена – так называли ее киевляне. Они верили, Святая Дева защитит и сбережет Киев. Лик Богородицы занимал большую часть алтарного пространства. Все другие библейские образы и сюжеты – Евхаристия, Святительский чин, даже Христос-Пантократор в центральном медальоне, отступали перед простой и величественной фигурой женщины, подарившей миру Христа, и простирающей руки с готовностью уберечь прекрасный город от любых несчастий.
      Алекса долго смотрел на светлый лик Марии, думал о своем. К нему пришло осознание того, что он любит, и это наполняло его душу неведомой дотоле щемящей радостью и смутной тревогой. Он поставил свечу, молча глядел на мерцающее пламя, молился о девушке, которую оставил на Подоле, о своей непонятной и счастливой доле.
      Святые лики серьезно смотрели на него с церковных стен. Алекса долго еще стоял в утреннем солнечном храме. Служба закончилась, и народ уже успел разойтись, в церкви было тихо.
      – Доброе утро, Алекса, – услышал он за спиной мягкий спокойный голос.
      Это был отец Федор, служитель храма. Высокий, худощавый, с голубыми добрыми глазами и седым зачесом густых волос, спадающих на плечи, священник был давним другом Ратибора и крестным Алексы. Он часто бывал у них в доме, близко знал всех членов семьи. Вот и сейчас, увидев крестника, осведомился, как дела дома, все ли здоровы. Алекса отвечал, что все, слава Богу, здоровы, приболел только племянник Ратибор-младший, наверное, простудился.
      – Передай отцу, я зайду к вам на днях.
      – Хорошо, отче, я передам, – ответствовал Алекса.
      – А ты почему же, на службе не был, а теперь пришел? – поинтересовался вдруг отец Федор.
      – С утра выполнял княжеский наказ, а теперь освободился, у меня есть немного времени до Совета, вот и зашел. Ты же знаешь, крестный, я не люблю, когда собирается слишком много народу в храме. Я лучше понимаю Бога с ним наедине, и вот такие спокойные и уединенные минуты  мне приятны больше.
      Побеседовав еще немного с отцом Федором, Алекса попрощался и вышел из Софии.


               

      Боярыня Доброслава, проводив Ратибора и Алексу, отдавала необходимые распоряжения челядинцам, наставляла слугу, отправляющегося с поручениями в загородное имение. Потом села писать приглашения на званый пир. Среди приглашенных были многие киевские семьи, чьи терема находились на Горе. Следовало бы пригласить и князя. Подготовив приглашения, Доброслава велела запрягать возок – ехать к Неждане, проведать внука. Бабушка собрала для него гостинец – медку свежего, вчера привезли из бортных угодий, пирожков с морковью и брусникой, еще теплые, только испекли.
      Приглашения она отдала слуге, велев разнести их. С собой взяла только два – княжеское и для боярина Ратши. По дороге к дочери она решила завезти их лично. Терем Ратши находился за церковью святой Ирины, там же неподалеку жила Неждана.
      Невысокий темноволосый придверечник открыл дверь, пропуская боярыню. Навстречу ей вышел сам хозяин.
      – Здравствуй, Доброслава! Чем обязан такой дорогой гостье?
      – Послезавтра приглашаем вас к нам в гости. Еду к дочери, что-то внук приболел, вот и решила завезти вам лично приглашение.
      – Спасибо за честь. Будем непременно. Проходи, проходи, боярыня. Как поживаете? Давно мы уже не виделись. Сейчас обедать будем.
      – Благодарствую за приглашенье, да недосуг мне. Мои все здоровы, вижу их только вечерами, все чем-то заняты. А дочери твои как? Настенька и Лиза уже, наверное, аз и буки учат? А Забава совсем невестой стала? Красивая она у вас девушка.
      – А вот и она сама, – сказал Ратша.
      Из верхней светелки вниз по лестнице спускалась стройная девушка с карими глазами и темно-русой косой. Нежный румянец играл на щеках. На ней был нарядный сарафан, расшитый золотом по подолу.
      – Подойди, дочка, поздоровайся с боярыней Доброславой, – позвал Ратша.
     Та послушно приблизилась, склонила голову.
      Доброслава невольно оценивала девушку как невесту для сына. Взгляд ее был зоркий и внимательный. Забава смутилась, словно чувствуя повышенный интерес к себе.
      Попрощавшись с хозяевами, боярыня отправилась дальше и все думала о том, как бы сделать так, чтобы незаметно свести Забаву и Алексу, как устроить предстоящий пир.
      В гостях она задержалась дольше, чем предполагала. У маленького Ратибора был сильный жар, он плакал и кашлял. Мать и бабушка долго провозились, делая отвар из целебных трав, прикладывая холодные компрессы, пока, наконец, ребенок успокоился и уснул.
               

      Томительно долго тянулся этот день для Алексы. Давно закончился Совет, на котором было решено большой поход не собирать, а послать нескольких бояр, как представителей княжества, чтобы разобраться на месте и постараться решить  спорные вопросы дипломатическим путем. Черные клобуки твердо уперлись на своем и в  поход идти отказались.  Князь, видимо, ожидал иного результата, но  вынужден был принять решение киевлян.
      После Совета возвращались домой вместе с отцом. Кораса Ратибор тоже пригласил, но тот сказал, что ему срочно нужно в лагерь, а к ним заглянет позже.
      Среди советников, которые должны были ехать в далекую Суздальщину, были названы Ратша и Алекса. Ратибор, как тысяцкий, должен был остаться в городе.
      – Какие у тебя соображения о предстоящей поездке? – спросил Ратибор сына. – Ты о чем задумался, мой мальчик?
      Алекса шел, погруженный в свои мысли, и не сразу понял, что отец о чем-то его спрашивает.
       – Я думаю, все будет непросто. Главное – избежать войны, а остальные вопросы мы решить сумеем, – ответил он.
      Незаметно в разговорах о Совете и будущей поездке дошли до дома. Алекса был рассеян и молчалив. После ужина вдруг заторопился.
      – Куда ты, сынок? – мать сразу все приметила – причесался аккуратно, в свежей рубашке. Мысли где-то далеко, а на устах играет улыбка.
      – Я пойду погуляю, может к Даниле зайду, – он вышел, сказав, что будет поздно.
      «Пусть гуляет. Дело молодое, – думала Доброслава. – Как женим его, будет уже не до гулянья».
      Спустившись по мосту, Алекса прошел через торговую площадь,  вышел к гавани на Почайне. Дневная сутолока уже улеглась, и встречались только отдельные гости, спешившие к себе на корабль. Дойдя до княжеской ладьи, Алекса остановился, огляделся вокруг.      Было тихо. Теплый ветерок ласково трепал прибрежные деревца, волновал днепровские воды. Красивая большая ладья с вырезанным на носу морским царем, выделялась на фоне прочих судов, стоявших в гавани. Вчера только прибыла она из Грек. Княжеская дружина ходила встречать её до порогов.
      Половцы, кочевавшие  поблизости, частенько грабили торговые караваны, плывущие по Днепровскому водному пути. Но княжеская ладья вернулась невредимой.
      Алекса долго задумчиво смотрел на повитые  закатным румянцем воды. Солнце уже почти скрылось за горизонтом. «Не придет, наверное, Любава», – думал юноша. Вдруг он почувствовал, что она рядом. Он еще не видел её, но какое-то внутреннее смутное ощущение заставило его повернуться.
      Она стояла чуть поодаль, стараясь держаться ближе к ладье. На ней был голубой нарядный сарафан, белая  сорочка. От смущения опустив глаза, девушка теребила кончик русой косы. Невысокого роста с огромными голубыми глазами и нежным румянцем на щеках, Любава была удивительно хороша собой. Её искреннее смущение делало ее еще более привлекательной. Алекса не мог оторвать глаз от девушки.
      – Я думал, ты не придешь, Любавушка, – сказал он наконец.
      – Отец попросил помочь ему. Да и брат следил за мной. Я думаю, он догадался, куда я пошла, хоть ничего и не сказал. Ты, Алекса, на него не обижайся за утренний разговор. Он очень добрый, а вспылил потому, что за меня беспокоится.
      – Я не сержусь на него. У меня тоже есть сестра, и я его понимаю.
      Они направились вдоль берега, негромко беседуя.
      Догорали последние отблески дня. Каким необычным казался Алексе этот вечер! Его волновали и теплый ветерок, напоенный ароматом трав, и шелест прибрежной зелени, и меркнувшие силуэты родного города, проступавшие в сгустившихся сумерках, и веселая болтовня сверчков. А главное – близость прекрасной спутницы. Он взял её за руку. Какой крошечной показалась ему эта ручка в его сильной ладони.
      Они подошли совсем близко к воде, присели на ствол поваленного дерева. Плакучие ивы заботливо укрыли их своей сенью.
      Любава, нагнувшись, зачерпнула речной воды в ладошки, поднесла к губам, зашептала что-то очень тихо.
      Алекса с удивлением следил за ней.
      – Что ты делаешь, девочка? – спросил он.
      – Говорят, что если поведать воде свое желание, оно исполнится. Я загадала про нас с тобой, – ответила Любава, выплеснув воду обратно в речку.
      Алекса обнял девушку за плечи, нежно прижал к себе.
      Стало совсем темно. Потухли силуэты вечернего Киева, и только кое-где мерцали одинокие огоньки.
      Как прекрасны летние ночи в земле полян! Огромный звездный шатер неба раскинулся от края и до края. Прохладный воздух напоен ароматом трав и кажется осязаемым. Легкий всплеск реки убаюкивает спящую землю. Теплый тихий ветерок свободно гуляет по славянским просторам, принося с собой неповторимый свежий  аромат.
      Алекса был счастлив. У него кружилась голова от волнующих запахов ночи, он чувствовал рядом дыхание любимой, держал ее маленькие руки, вслушивался в нежный звук ее голоса. Все на свете перестало существовать для него,  кроме его любви.
      Сколько времени провели они вместе, они и сами не знали. Возвращаясь назад по спящим подольским улицам, они заметили огонек в одном из домов.
      – Это мой дом. Почему горит свет? – заволновалась Любава.
      Так трудно было Алексе отпускать девушку.
      Тихонько пройдя в избу, Любава юркнула в свой уголок.
      – Где ты гуляла так долго, дочка? – услышала она голос Кузьмы. – Быстро ложись в постель, – он потушил свечу.
      Алекса не мог спать в ту ночь. Он долго бродил по темным безлюдным улицам Подола, вышел на тихую торговую площадь, дошел до гавани на Почайне. Сердце его сильно билось. Он не хотел спать и не чувствовал усталости. Первые рассветные проблески уже золотили купола церквей, отсвечивали в водной глади Днепра.
      Шагая по утренним улицам Киева, Алекса с наслаждением  вдыхал свежий чистый воздух, слушал  пение птиц, его сердце радостно вторило птичьей песне. Он с тревогой думал о том, что через пять дней предстояла ему дальняя дорога в Северо-Восточную Русь с княжеским посольством. Каждый день, каждый час дорог был сейчас для него.

      День был хлопотливый, предстояло много дел, связанных с будущей поездкой. Домой ему удалось попасть уже далеко заполдень. Доброслава была взволнована поздним появлением сына. Она засыпала его упреками, что он не думает о материнском покое, ей нельзя волноваться, а сын изволил не ночевать дома.
      – Мама, ты же знаешь, что я уже взрослый человек, – оправдывался Алекса.
      – На завтра, пожалуйста, ничего не планируй, сынок, – сказала Доброслава, смягчившись. – Ты помнишь,что завтра день моего рождения? У нас будет званый пир. Я уже разослала приглашения.
Алекса любил дни рождения и праздники, потому что тогда собиралась вся семья. Он помнит, когда еще были живы братья, Юрий, веселый белокурый парень, тряхнув золотистыми кудрями, начинал рассказывать забавные истории, от которых гости хватались за животы. Как весело плясали скоморохи!
      Теперь же Алекса не очень был рад предстоящему пиру, он понимал, что не сможет встретиться с Любавой.
      – Ты слушаешь меня, сынок? – как сквозь сон, услышал Алекса.
      – Конечно, маменька, – ответил он.

      Вечер Алекса провел на Подоле. Прощаясь с подругой, он сказал:
      – Завтра мы не встретимся вечером, Любавушка. У маменьки день рождения. Будут гости. Я должен быть дома. Я зайду к тебе днем.
      – Не волнуйся, Алекса, я все понимаю. Встретимся, когда сможешь, а домой ко мне не приходи. Степан сильно сердится. Он догадывается, кажется, куда я ухожу вечерами. Боюсь, не было бы лиха.

               
 
      Доброслава возлагала большие надежды на этот праздник. Она надеялась, что Алекса с Забавой сумеют найти общий язык.
      Уже все было готово к приему гостей. Длинный, покрытый белой ажурной скатертью стол в большой гриднице  уставлен яствами и питиями. С раннего утра в поварнице готовили праздничные блюда. Чего здесь только не было! Рыба и птица из собственных угодий, жареная, тушеная, запеченная с зеленью, грибами; искусно приготовленные овощи, веприна и медвежатина, добытая на охоте; ядреные, настоянные меды и квасы из домашней медуши; свежеиспеченный, ароматный, еще теплый хлеб, пироги с мясом, грибами, ягодами. На отдельном стольце стояли сласти и фрукты, грецкие орехи.
      Боярыня приказала поставить лучшую посуду – дорогие серебряные кубки и чары с эмалевыми медальонами и драгоценными каменьями, блюда из серебра с черненым узором по ободку. Были на столе и стеклянные цветные чарки.
      Доброслава еще раз осмотрела стол и всю гридницу и осталась довольна. Челядин начал зажигать свечи. Отблески пламени отражались в развешенном на стене оружии. Все это принадлежало когда-то отцу и деду Ратибора, самому тысяцкому, их сыновьям, и было семейной гордостью. Доброслава провела рукой по серебристой стали меча, принадлежавшего ее сыну Юрию, подумала, что совсем молодым погиб он, не оставил после себя продолжения.
      – Мама, ты о чем задумалась? – голос младшего сына оторвал её от грусных мыслей. – Какая ты сегодня красивая, маменька!
      Доброслава смутилась. Её голубые глаза нежно смотрели на сына.
      Она, действительно, была очень красивой женщиной. В юности Доброслава считалась одной из первых красавиц Киева. Не один богатырь готов был сложить свое сердце к ее ногам. Но она полюбила Ратибора и вышла за него замуж. Ей было всего семнадцать лет, когда у них родился первенец, Андрей, два года спустя появился Юрий. Неждана и Алекса были намного младше старших братьев.
      Доброслава была нарядно одета в темно-красное платье из паволоки  с золоченой вставкой по центру, расшитой бисером и жемчугом. По вороту и рукавам  вился красивый растительный узор. Платье ниспадало эффектными тяжелыми складками, делая боярыню еще более привлекательной. Роскошные, украшенные цветной эмалью колты, дополняли головной убор, источая приятные благовония. В ушах Доброславы  виднелись красивые серебряные серьги из красного  янтаря – подарок сына.
      Постепенно стали прибывать гости. Приехали Неждана с мужем, Данила, товарищ Алексы,  со своими родителями, с коими давно была дружна семья Ратибора. Прибыли еще несколько семей, примчался  Корас, наконец появился и боярин Ратша с женой и дочерью Забавой. Гости поздравляли хозяйку, обменивались радостными приветствиями друг с другом, рассаживались за столом. Едва успели поднять заздравную чашу, как доложили, что прибыл князь.

      Алексе было невесело на этом празднике. Он не обращал внимания на девиц, кидавших на него любопытные взгляды.
      Доброслава, видя, что наступает подходящий момент, подозвала сына и, беседуя с ним, как бы невзначай подвела его к Забаве, которая, отойдя от своих, рассматривала узорную деревянную резьбу, украшавшую стены парадной гридницы.
      – Знакомься, сынок, это Забава – дочь боярина Ратши.
      Алекса поклонился, ответил на приветствие. Забава зарделась, смущенная внимательным взглядом хозяйки. А та вдруг спохватилась.
      – Мне пора к гостям. А вы тут побеседуйте без меня, – и ушла, оставив молодых людей одних.
      Алекса томился, слушая легкомысленную болтовню Забавы, невпопад отвечал на её вопросы. Мысли его были далеко. Когда же через  некоторое время Доброслава посмотрела в их сторону, то увидела, что Забава снова подошла к своим близким.

      – Алекса, с кем это ты сейчас разговаривал? – Данила тронул товарища за рукав.
      – А, это ты, Даня!  Это дочка Ратши Забава – хорошая девушка.
      – Ты хотел сказать красивая? – съехидничал Данила.
      – Да, она, кажется, красивая, – рассеянно ответил Алекса.
      – Да что с тобой, дружище? – Данила с интересом посмотрел на своего товарища.
      Они были знакомы еще с детских лет, вместе ходили в школу. Данила был верным и надежным другом. От него не могло укрыться внутреннее волнение, которое испытывал Алекса.
      – А что со мной? Я в порядке, – ответил Алекса.
      – Э, нет! Я же вижу, что ты в последнее время стал какой-то не такой – задумчивый, серьезный. О чем ты думаешь? Или о ком? Я думаю, тут дело в женщине. Уж не Забава ли это? - допытывался Данила.
      – Ну, что ты пристал ко мне со своими расспросами, Данька? Нет, не Забава.
      – Ага, значит  все-таки  кто-то есть? Расскажи!
      – Мне нечего тебе рассказывать. Не допытывайся!
      – О, видно дело серьезное! Я тебя прекрасно знаю, меня не обманешь! Кто она такая? Я её знаю?
      – Нет, Данька, ты ее не знаешь. Я и сам не знаю, что будет.
Видя, что товарищ не расположен откровенничать, Данила решил отложить расспросы  до более подходящего момента.
     – Ладно, Алекса, расскажешь потом, я не настаиваю.
       Разговор зашел о поездке в Суздаль. Но вдруг Данила спросил:
      – Алекса, тебе действительно не нравится Забава?
      – Почему же? Нравится, прекрасная девушка.
      – Мне она тоже очень нравится. О чем вы с ней так долго говорили?
      – Так, обо всем. Чего ты допытываешься?
      – Скажи, Алекса, ты не обидишься, если я буду ухаживать за Забавой?
      – Я не обижусь? – удивился Алекса.– Да я-то тут при чем?
      – Ты же мой товарищ. Я не буду тебе мешать, если тебе девушка по сердцу.
      – Это тебе она по сердцу, я же вижу. Вот и подружись с ней.
      Сказав еще несколько слов другу, Данила растворился среди гостей. Оставшуюся часть праздника он провел возле Забавы, вызывая недовольство хозяйки, видевшей, как расстроились её планы.







   
               
                ****

      Поездка в Суздальскую землю затянулась дольше, чем расчитывал Алекса. Много раз ему приходилось покидать Киев по разным делам. Он уезжал и возвращался, радуясь дороге, свежему ветру, всякой мелочи, встречавшейся на пути. Теперь же каждый лишний день, проведенный вдали от Киева, казался тяжелым испытанием.
      Вопросы решались медленно, северяне упирались, не хотели идти на уступки в торговых делах.
      Киевский князь был заинтересован в продаже южного зерна на север. В этом вопросе удалось договориться. Суздальцы же обещались поставить, кроме ежегодного установленного взноса в государственную казну, меха, мед и скору.
      Изо дня в день приходилось киевскому посольству решать различные вопросы, связанные с урегулированием отношений с Владимиро-Суздальским княжеством, а Алекса не мог дождаться, когда же будет поставлена точка в этом длительном процессе, и они смогут вернуться обратно в Киев.
      «Киев», – как завораживающе звучало теперь это с детства знакомое слово. Оно звало и манило с неодолимой силой. Алекса, казалось, слышал голос любимой, её прощальные слова, видел долгий нежный взгляд голубых глаз, полных любви и тревоги. Ему казалось, что теплый ветерок иногда приносит неповторимый запах ее волос, её свежее дыхание.
      Наконец все дипломатические  процедуры были закончены, и посольство отправилось в обратный путь.
      Была середина августа. Дни стали короче, ночи прохладнее.
      В Любече, где сделали предпоследнюю остановку, пришлось задержаться. Зарядил долгий  дождь, остановивший дальнейшее продвижение. Алекса ходил по горнице, в нетерпении размышляя, что же делать дальше. «Если бы поехали, то уже завтра были бы дома», – думал он. Монотонный шум дождя наводил тоску, сковывал необъяснимой тревогой сердце.  Алекса чувствовал, что не может больше ждать улучшения погоды и должен ехать немедленно.
Передав Ратше, что поедет вперед, Алекса через час уже мчался под проливным дождем в Киев, туда, куда так властно звало его  сердце.
      Оставшийся путь он одолел почти за сутки, прибыв в столицу к вечеру следующего дня. Сделав большой крюк, Алекса въехал в подольские ворота. Дождь, который прекратился  несколько часов назад, в городе принялся снова. На Подоле было тихо, торговая площадь пустовала, в домах уже  загорались огни.
      «Как же мне её вызвать?» – размышлял Алекса, проезжая посадскими улочками. –  «К окну что-ли подойти?»
      Но когда он свернул к знакомому дому, то вдруг увидел в пелене дождя, как из дверей медленно вышла пожилая женщина с каким-то узелком в руке. Приглядевшись, он узнал в ней знахарку, жившую на Подоле. Ее все прекрасно знали и обращались к ней даже купцы и бояре, что жили на Горе.
      В одно мгновение Алекса взлетел на крыльцо. Он уже не думал, что будет говорить или что делать, чтобы  его не заметили брат и отец.  Капли дождя стекали по его лицу, волосам, одежда была мокрая насквозь.
      Он постучал. Дверь открыл Кузьма. Он был бледен и встревожен.
      – Добрый вечер, Кузьма. Можно мне войти ?
      –  Заходи, боярин. По какому делу ты ко мне в такой дождь?
      Алекса пытался заглянуть через плечо Кузьмы в комнату.
      – Я к твоей дочке, мастер, – не помня себя от тревоги, молвил юноша. – Можно мне с ней поговорить?
      – Больна моя дочка. Не может она к тебе выйти. Лежит в лихорадке. Мы два дня от неё не отходим, чего уже только не делали, а ей все хуже и хуже. Знахарка только что приходила, посмотрела, говорит – плохо дело. А тебе она зачем нужна, Алекса?
      Тот не ответил, подавленный неожиданным известием, даже не подумал искать причину своего визита.
      – Можно я подойду к ней, Кузьма? – только и спросил юноша.
      Оружейник, взглянув на нежданного гостя, увидел, как от его слов сразу померкло и посерело у того лицо.
      – Подойди, если хочешь, – мастер отступил, пропуская гостя в комнату.
      Но неожиданно в дверях выросла коренастая фигура Степана, преградившая Алексе путь.
      – Нечего тебе здесь делать, – сердито пробурчал он.
      – Остынь, сынок, – услышал Алекса за своей спиной голос Кузьмы. –  Пусть попрощается.
      Последние слова, словно  обожгли Алексу. Даже не понимая, что делает, он оттолкнул с прохода несговорчивого брата и опустился на колени перед постелью Любавы.
      Любава лежала укрытая медвежьей шкурой. На бледном лице не было ни кровинки. Она задыхалась, казалось,  дыхание ее вот-вот прервется.
      Алекса, поникнув, смотрел на любимые  черты, гладил её волосы, держал в своих горячих ладонях её безжизненные руки.
      – Любавушка, любимая, – тихо позвал он.
      Сомкнутые ресницы дрогнули. Любава открыла глаза. На её бледном лице мелькнула слабая улыбка.
      – Алекса… Дышать тяжело. Я, наверное, умираю.
      Он   наклонился к самым губам Любавы, поцеловал её.
      – Я верю, все будет хорошо, – прошептал он.
      Через минуту он уже стоял полный решимости бороться до конца.
      – Что с ней случилось? – спросил он растерянных мужчин.
      – Простудилась, – тихо сказал Кузьма. – Девочка соседская упала в речку, а Любава бросилась её спасать. Та отделалась легким испугом, уже поправилась, а дочка слегла. Пришла домой мокрая вся, а сейчас уже не жарко,  и Илья давно прошел, купаться нельзя. Вода студеная. Сначала её знобить стало, а утром она и вовсе подняться не смогла, лежала в горячке, бредила. Знахарка сказала отвар давать ей, да соседка заходила, мать той девочки. Молока принесла и жиру, чтобы растирать её. Да только ей все хуже и хуже, видать, Господь хочет забрать её у меня.
      – Не говори глупости, кузнец. Я скоро вернусь, – Алекса вышел, оставив хозяев в недоумении.
      Через час он вернулся с лекарем, которого еле уговорил ехать на Подол. Он успел заглянуть и домой. Радуясь возвращению сына, Доброслава суетилась, распоряжаясь об ужине.
      – Садись, сынок, кушай. Проголодался с дороги-то?
      Но сын наскоро, не присаживаясь, выпил квасу, сунул в рот кусок мяса.
      – Как ты съездил? – спросила мать. – Удачной ли была поездка?
      – Удачная, все хорошо. Я тебе потом все расскажу, маменька, – торопился Алекса.
      – Ты куда-то собрался уходить? Ночь на дворе.
       – Маменька, помнишь ли то снадобье, что Ратибору приписывал лекарь, когда он простудился? У тебя оно еще осталось? Хоть немножко?
      – Есть еще. Ты что заболел, сынок? – заволновалась мать.
      – Да нет, со мной все в порядке. Ты не могла бы дать мне его?
      – Зачем тебе? Для кого?
      – Для одного человека, ты его не знаешь. Дай мне, пожалуйста, поскорее. Дорога каждая минута. А я тебе потом все объясню.
      – Для девки твоей подольской что ли? – сердито спросила Доброслава. – Для неё не дам.
      – Откуда ты про неё знаешь, мама? – удивился Алекса.
      – Люди видели тебя с ней на Подоле. Засмеют тебя. И семью свою позоришь, связался с простолюдинкой.
      – Пусть так, только сейчас  главное – твое снадобье. Мама,  дай мне его, я очень тебя прошу. Если она умрет, то и мне делать на этом свете нечего.
      Доброслава вышла и вернулась с небольшой корчажкой, протянула её сыну.
       – Спасибо, мама, – поцеловав её, Алекса схватил целебное снадобье и пошел к выходу.
      – Сынок, ты разве ужинать не останешься? – Доброслава недовольно посмотрела на сына.
      – Нет, маменька. Времени очень мало.
      Всю ночь он провел на Подоле. Лекарь, который лечил всю их семью, и которого он привел почти силком, осмотрев  Любаву, сказал, что может произойти ухудшение, и нужно ко всему быть готовым. Он дал Алексе какой-то  темный порошок в плотно закрытой деревянной коробочке и долго объяснял, как его принимать и что делать еще. После этого лекарь ушел, получив положенную плату.
      Кузьма и Степан суетились,  подогревая воду, делая отвар. Любава начала бредить, все время звала Алексу, поднимаясь на постели. Он брал её за руку, укладывал обратно, ласково приговаривая:
      – Я здесь, милая, я никуда не уйду.
      Алекса  дал  девушке немного матушкиного целебного снадобья.
      Дыхание её было тяжелым, все время прерывалось, казалось оно вот-вот остановится. Она больше не отзывалась на его слова и не бредила.
      Неожиданно прерывистые звуки дыхания больной стихли. Испуганный Алекса поднёс свечу к изголовью девушки. Она лежала бледная и неподвижная. Приникнув к ее безжизненной руке, он слабо различил едва уловимое биение пульса. Значит она жива, просто потеряла сознание.
      В голове Алексы беспорядочно проносились мысли, он думал, как можно помочь ей. Наконец, его осенило – он вспомнил про Кораса. Ну конечно, он попросит у торка его чудодейственный бальзам, который однажды спас его отца. «Нужно ехать сейчас же, – думал он. – Но как я её оставлю в таком состоянии? Я должен дождаться, пока она придет в себя, а потом ехать». Он тихонько вливал ей приготовленный отвар. Наконец девушка шевельнулась. Прошло не так много времени, с тех пор, как Любава потеряла сознание, а ему это время показалось вечностью.
      Выполнив предписания лекаря и объяснив Степану и Кузьме, что нужно делать, Алекса отправился к клобукам, обещав вернуться к утру. Была глубокая ночь, путь предстоял неблизкий. Еще шел дождь, но Алекса не замечал ни ночи, ни дождя, ни  холода. Он думал только об одном – застать Кораса дома и взять у него бальзам.  «А вдруг у него больше нет того бальзама?» – пронеслась в  голове тревожная мысль. – Ведь это давно было». Как утопающий хватается за соломинку, так Алекса хватался за кочевническое лекарство, видя в нем последнюю надежду. Он не мог объяснить почему, но вдруг успокоился, ощутив неизвестно откуда взявшуюся уверенность, что именно оно поможет Любаве. Словно кто-то свыше внушил ему эту мысль.
      Алекса  мчался во весь опор по темной мокрой дороге. Казалось, она никогда не закончится. Наконец он увидел едва различиимые темные силуэты клобуцких кибиток. Разбуженный Корас долго не  мог понять, чего от него хотят. Он таращил в темноту  глаза и спрашивал:
      – Ты уже вернулся из Суздаля? Ну как там дела?
      – Да, я уже вернулся, – в нетерпении отвечал Алекса. – Послушай, Корас, мне очень нужна твоя помощь, – при этих словах клобук встрепенулся. Ему нравилось, когда к нему кто-то обращается за советом и помощью. – Помнишь, чудодейственный бальзам, которым ты спас моего отца, когда он был ранен?
      – Угу, –  кивнул в знак согласия Корас.
      – А сейчас есть ли у тебя хоть немножко  твоего бальзама? Мне очень нужно, – Алекса с надеждой посмотрел на клобука.
      – Мы без него не обходимся, – ответил Корас. – Заканчивается, делаем новый. Вчера только начал новую порцию. Тебе так и быть отдам неначатую корчажку. Подожди меня здесь, –- и Корас растворился в темноте. Оттуда какое-то время доносились шуршанье, стук и прочие звуки, нарушающие тишину ночи. Наконец выплыла кривоногая фигура со свертком в руках.
      – Вот держи, – протянул он Алексе. – Пусть он поможет тебе. А для кого это? – наклонив голову, спросил вдруг клобук. – Раз ты примчался в дождь, среди ночи, в такую даль, значит дело серьезное. Что-то дома стряслось?
      – Не волнуйся, дома все хорошо, все живы-здоровы, – Алекса вдруг помрачнел, вспомнив последний разговор с матерью.
      – А тогда кому же нужно мое зелье? – не унимался Корас.
      – Одному человеку, он очень болен.
      – Я думаю, это женщина, – догадался торк. – Я угадал? Тогда все понятно.
Алекса, потупясь смотрел себе под ноги.
      – Ну,  что ты скажешь?
      – Ты прав, Корас. Спасибо тебе большое. Я в долгу не останусь. Пора  отправляться. Мне еще долгий путь предстоит. Хотелось бы до света управиться.
      – Счастливо тебе, мальчик, – буркнул Корас. – На свадьбу пригласишь.
      На том и расстались. Несколько минут спустя Алекса уже несся по темной степи, прижимая к себе заветное снадобье.
      В город он въехал под звуки била, возвещавшего о первой утренней смене сторожи на городских воротах.
      Спрыгнув с коня, он влетел в дом, даже не постучавшись. Степан дремал у стола, склонив голову на руки. Видно было, что он намаялся за ночь. Кузьма стоял, наклонившись над Любавой, прислушиваясь к её затихшему дыханию.
      – Ну как она? – спросил Алекса, подходя.
      – Она давно лежит неподвижно. Не знаю, жива ли, – голос оружейника дрогнул.
      Алекса тихонько отстранил его от постели больной.
      – Ты ложись, отдохни немного, Кузьма, – сказал он. – Теперь я  за ней буду смотреть.
       Сам он, несмотря на долгую дорогу, бессонную ночь и тревогу, совсем не чувствовал ни сна, ни усталости. Как это часто случается в жизни, в горячие минуты, когда нам приходится решать какие-то жизненно важные задачи, мы словно становимся сильнее, как будто природа наделяет нас сверхъестественными способностями. Так было и с Алексой. Его согревала любовь, дававшая ему силы бороться с бедой.
      Алекса нащупал едва пробивавшийся пульс. Любава была жива, только в глубоком обмороке. Он тихонько вливал ей в приоткрытые потрескавшиеся губы Корасов бальзам. Растегнув ворот сорочки, растёр ей шею и грудь.
      Дожидаясь,  пока лекарство начнет действовать, юноша отошел к окну, глядел на таявшие в рассветных проблесках звезды и тоненький серп месяца.
      – Алекса, ты здесь? – услышал он  такой близкий голос.
     Видно было, что ей трудно говорить. Алекса присел к изголовью любимой.
      – Не волнуйся, я буду все время с тобой, – он погладил её  волосы.
      – Я хочу пить, – это было первое, что попросила девушка за несколько дней болезни.
      Алекса подал ей в кружке воды.










               
               
                Глава вторая

      Они долго шли вдоль берега Днепра. Киев остался позади. Свернув с дороги, углубились в степь. Светило солнце, звонкие птичьи трели сливались с  шумным треском кузнечиков. В воздухе витал острый запах степных трав.
      Алекса, слегка замедлив шаг, наблюдал за прекрасной девушкой, с жадностью вдыхавшей каждое проявление жизни. Любава была еще очень слаба после болезни, но на бледных исхудавших щеках уже появился нежный румянец. В её широко распахнутых синих глазах отражался солнечный свет. Она то и дело останавливалась любуясь капельками росы на сочной зелени трав,  наблюдая бойкую возню птиц.
      Алекса подошел и обнял девушку за плечи. Она замерла на секунду, потом, повернувшись к нему лицом, подняла на него глаза, полные тепла и любви.
      Он наклонился и нежно поцеловал её в губы. Любава показалась ему такой крошечной в его объятиях. Он крепко прижал её к себе, поднял на руки. Его губы снова коснулись губ девушки, она ответила ему нежным поцелуем. Алекса бережно опустил её на траву, склонился над ней.
     Еще каких-то несколько дней назад его сердце сжималось от боли при мысли, что он может потерять её. Он готов был отдать свою жизнь, лишь бы спасти подругу.
      Его руки мягко касались её волос, лица, плеч. Она ласково обвила  руками его шею, могучие плечи. Они любили друг друга нежно и страстно, забыв обо всем на свете, зная только одно – отныне они будут вместе навеки. Немного слов было сказано, слова не нужны были в эту минуту. Они понимали друг друга без слов – чувствовали и любили.
      Положив голову на плечо Алексы, Любава смотрела на плывущие в небе облака. Он зарылся лицом в её волосы, распавшиеся на плечи из расплетенной косы. Мир перестал существовать в эти минуты, были только эти двое, голубое небо да степь. Он сорвал травинку и пощекотал её, она фыркнула и прижалась к нему.

      Возвращаясь в город, они увидели небольшую деревянную церквушку, стоявшую на пригорке, поодаль от домов.
       – Давай зайдем, – предложила Любава.
      Оба чувствовали потребность общения с Богом в эту минуту.
       Церковь была построена недавно, внутри еще держался запах свежего смолистого дерева, создававший особую благодатную атмосферу. В церкви было пусто, только священник обходил алтарную преграду.
      Любава остановилась у иконы Богородицы, задумчиво смотрела на бледный лик, покрытый темным платом. Ей казалось, что Пресвятая Дева глядит на неё с пониманием. Она молилась только об одном – о своей любви, об Алексе.
      Он стоял позади неё, смотрел на нежную головку, склонившуюся перед иконой Богоматери. Вдруг новая неожиданная мысль пришла ему в голову.
     – Пойдем со мной, девочка, – он взял её за руку, увлекая за собой.
     Священник, к которому обратился Алекса, был удивлен его просьбе. Перед ним стояла юная девушка в простом платье, но юноша был явно знатного рода, и он просил обвенчать их.
      «Что же делать?» – священник понимал всю ответственность, стоявшую перед ним. Алекса протянул ему небольшой мешочек.
     «Будь что будет. Храни их, Господь!»
      Любава вопросительно взглянула на Алексу.
      – Ты понимаешь, чем это тебе грозит? – спросила она. –  Это – конфликт с твоей семьей и обществом.
      Она любила его всем сердцем, но никогда не думала о браке, понимая всю разницу их положения. Человек, пошедший против правил своего общества становился изгоем.
      – Я понимаю только одно – я не смогу жить без тебя! Ты – моя судьба, все остальное значения не имеет!
      Любава стояла на коленях перед священником, повторяя за ним слова молитвы. Она была удивительно прекрасна в эту минуту в своем простеньком светлом платьице. Длинная русая коса спускалась до пояса. В её глазах светилась любовь и еще что-то необъяснимое, до боли щемящее.
      Алекса стоял рядом и держал в своей ладони руку любимой. Он почти не слышал слов  священника. Его сердце учащенно билось, а в голове была только одна мысль – они вместе навсегда. Они – муж и жена.
      – Отныне вы – муж и жена, – услышал он, эхом отозвавшиеся слова священника.
      У них нет колец. Да это и не важно. Алекса вспомнил про свой подарок. Во время поездки в Суздаль он  все время думал о Любаве, скучал. На Суздальском торгу  купил ей подарок – колечко с маленьким светлым камешком, впаянным в самую середку. «У неё такие тонкие пальчики, ей не нужны тяжелые перстни»,  –  думал он.
      Когда он вернулся... эта болезнь. Он забыл про подарок. И вот теперь вспомнил, что, боясь потерять, положил его во внутренний карман кафтана. Несколько минут спустя обручальное колечко ласково обвило пальчик Любавы.
      Алекса поцеловал её. Она залилась румянцем.
      Молодые вышли из церкви. На них пахнуло свежим ветром. Счастье и любовь переполняло их. Они теперь вместе навеки. Алекса обнял жену за плечи.
      Потом они долго молча брели  вдоль берега.
      Алекса вдруг подумал, как он сможет привести Любаву домой. Он понимал, что дома назревает конфликт. Мать знает о Любаве, она  ему ясно дала понять, что  против. Отец как всегда молчит. Знает ли он обо всем? Наверное, знает, но Ратибор привык держать  свои мысли при себе. За время болезни подруги Алекса все время проводил на Подоле, забегая домой лишь ненадолго.
      Ясно одно – привести Любаву домой сейчас будет непросто. Неизвестно, как его родные отреагируют на её появление. Он не может подвергать её риску, девушка едва оправилась после болезни.
      Он решил сначала подготовить семью. А если родные отнесуться к Любаве враждебно, он подумает  и о своем гнезде.
       – Любавушка, мы пойдем к тебе и расскажем твоим нашу новость. А вот о моей семье надо подумать. Маменька гневается. Я не хочу, чтобы тебя обижали. Они хорошие люди, любят меня, но им нелегко меня понять. Ты не волнуйся. Все уладится.

      Любава смотрела  как отец, вытирая пот со лба, вынимает из горна тигль. Они пришли в мастерскую, понимая, что дома в такой час никого не застанешь. Теперь же терпеливо ждали, когда Кузьма закончит работу. Отрывать его было нельзя.
      Молодые присели на лавку в соседней комнате, ожидая, пока освободится оружейник. Алекса держал руку Любавы в своей ладони. Ему казалось, что её тепло передается ему. Он понимал, что она волнуется.
       Кузьма, закончив свою работу, вышел в горенку, где на полках лежали готовые заказы. Он поздоровался за руку с Алексой, глянул на дочь с тревогой.
      – С тобой все в порядке, девочка? Ты такая бледная.
      – Не волнуйся, отец, я хорошо себя чувствую,  – она замялась, не зная, как сказать главное.
     Алекса обнял её за плечи, сказал просто:
       – Мы обвенчались с Любавой, Кузьма.
       – Что? – только и выдохнул оружейник.
       – Благослови нас.
       Кузьма молча смотрел на дочь, доверчиво склонившую голову к сильному плечу мужа. Он вспомнил дни её болезни, когда Алекса, забыв обо всем на свете, о семье своей, о долге, ухаживал за ней; как, забывшись в бреду, она бесконечно звала его.
     «Что с ними будет теперь?»  – думал он.
     – Что же ты молчишь, отец? – прервала его мысли Любава.
     – Знаешь, когда ты родилась, девочка, твоя мама плакала от счастья. А теперь её нет со мной, моей Ладушки, – в его голосе слышалась тоска и боль. – Ты, дочка, – вылитая копия своей матери, живая и отчаянная. Благословляю вас, дети мои, будьте счастливы. Берегите друг друга. Все, что пошлет вам  Господь в этой жизни, – и радость, и горе – принимайте вместе.

      Узнав от отца о венчании сестры, Степан закипел от гнева.
      – Как он смеет играть её жизнью?!  Она только от болезни оправилась, слабая еще, бледная. Что ждет её в боярских теремах? Любава не боярыня знатная, простого роду. Будет всю жизнь слышать насмешки и упреки. Он же знает все это прекрасно. А она? Где же её гордость?
      – Знаешь, сынок, любовь сильнее всякой гордости. Они любят друг друга. Вместе они все выдюжат. Дай Бог и тебе испытать это чувство в своей  жизни. Не трогай ты их.  Дадим им насладиться счастьем и покоем. Кто знает, как сложится их судьба.
      – А где они жить собираются? Неужели он  на Гору её возьмет?
      – Не знаю. Там проблемы, семья его против, да и чему удивляться? Алекса боится её домой вести.
      Степан одобрительно кивнул.
      – А сейчас они где?
      – Пошли к нам домой. А потом Алекса на Гору собирается – ему по делам надо и домой – с родными поговорить. Парню тоже не сладко сейчас.
      Видя, что Степан направился было к двери, Кузьма предостерегающе поднял руку.
      – Мне помощь  твоя нужна. Я новый заказ получил.
      Степан недовольно мотнул головой, но задержался.
      – Ну, вот и хорошо. – облегченно вздохнул оружейник. – Дай побыть им вдвоем. Поговорить всегда успеешь. Он вечером к нам прийдет. Стол накроем, посидим. Приглашать никого не станем, а самим отметить надо. Все же одна у меня дочка. Эх, жаль мать не дожила до этого  дня, –  Кузьма вздохнул.
      Глаза старшего брата потеплели.
      – А правда, Любава похожа на маму? Такая же красивая.
      – И хулиганка ужасная, – засмеялся Кузьма.
      – Это точно, – поддержал Степан. – Помню в детстве мы с мальчишками у ручья играли. А мать на базар пошла, велела за ней присмотреть. Ей года четыре тогда было. Она в ручей залезла, сарафан подвернула. Камешки ей, вишь ты, понадобились со дна ручья. Полный подол набрала. Мальчишки дразнить её начали, так она их водой из ручья обрызгала. А Митяй в нее после влюбился, как она подросла. Он мне сам признался, и до сих пор по ней сохнет.

      Любава, словно изнутри, вся светилась. Проводив Алексу, она принялась за работу. В доме прибрала, воды из колодца принесла. Ужин приготовила. Девушка то и дело поглядывала на свой пальчик, где тускло поблескивало колечко с маленьким лучиком в  середке – символ ее любви и счастья.
      Она тревожилась, как воспримут его близкие их новость. Конечно, ей хотелось, чтобы её приняли и полюбили. Эта девочка выросла в любви и внимании. Ее сердечко готово было любить весь мир. Она не представляла себе, что её кто-то невзлюбит. Она в жизни никому зла не причинила, готова всем помогать. Но Любава понимала, что Алекса вырос в другой среде, он – боярин. Ему бы искать себе невесту на Горе, среди купеческих и боярских дочек. А он вот выбрал её, перешагнул через законы своего общества. Теперь ему нелегко придется. Она знала, что он будет переживать, если   его семья  не примет её. Но что же делать? Время рассудит.

      Алекса поднялся на Гору по Боричеву,  размышляя,  куда же ему пойти – сразу ли  во дворец или сначала домой. Он задумался обо всем происшедшем, шел, не глядя по сторонам. Вдруг кто-то тронул его за плечо.
      – Алекса! Зову-зову, а ты не откликаешься, – Данила широко расплылся в улыбке. – Ты куда запропал? Я заходил к тебе несколько раз, да все никак не застану.
      – Привет, Данька. Я был занят, вот и дома бывал редко.
      – Ну, что случилось, дружище? – Данила сразу уловил, что Алекса не такой, как обычно.
      Алекса грустно улыбнулся.
      – Слушай, есть у тебя время? – спросил Данила. – Пойдем, посидим где-нибудь. Здесь недалеко трактир открылся – уютно очень и кормят вкусно. Пойдем, друг. Я бы чего-нибудь съел, с утра занят все  делами.
      Алекса за волнениями сегодняшнего дня совсем забыл про еду. И только сейчас почувствовал как он голоден.
      Трактир, и вправду, оказался очень уютным. Друзья расположились за столиком возле слюдяного оконца. Им не пришлось долго ждать. Горячая веприна с овощами, напитки расположили к разговору.
      – А я жениться собрался, Алекса. Вот и хотел на свадьбу тебя пригласить. – Данила, слегка захмелев, совсем разомлел.
      – Отличная новость. Кто же твоя невеста? Уж не Забава ли?
      – Как ты угадал? – удивился Данила.
      – Я угадал? – Алекса приподнял бровь. – Да ты же, как кот вокруг сливок, ходил вокруг нее на маменькиных именинах.
      Данила смущенно улыбнулся.
      – Помолвка уже была. А свадьбу решили на Рождество справить.
      Видя, что Алекса не очень разговорчив, Данила пытался расшевелить друга.
      – А у тебя как дела? Где ты пропадал, чем занимался?
      Алекса смущенно смотрел на старого товарища, не зная с чего начать.
      – Я женился, Данила, – сказал он наконец.
      – Э-ва! – присвистнул тот. – Когда же? На ком? Почему на свадьбу не позвал? Еще друг называется.
      – Не было у нас свадьбы, – Алекса улыбнулся, вспомнив их чудесное венчание. – Ну чего ты расшумелся, Данька? Слова не дает сказать.
      – Я не даю? – Данила обиженно выпятил губу. – Да из тебя слова клещами  вытаскивать приходится. Ты не обижайся, а расскажи все по порядку. Это та девушка, о которой ты говорил? Как её зовут?
      – Её зовут Любава. Она – дочь оружейника Кузьмы. Ну, ты помнишь его?
      – Да, Кузьму я помню. А где же ты с ней познакомился?
      – У него в мастерской, когда меч заказывал. С тех пор многое изменилось. Я ездил в Суздаль, а она заболела сильно, чуть не умерла, чудом спасли, Корасов бальзам помог.
     – А, значит клобук знает о ней, – засмеялся Данила. – С него станется. За бальзам он все новости из тебя выудит.
      Алекса улыбнулся, вспомнив, как Корас пытался узнать для кого бальзам.
      – Так когда же вы повенчались?
      – Сегодня. Мы гуляли с ней в степи за Киевом, помнишь, где мы в детстве орлов наблюдали? А на  обратном пути повенчались в новой церкви у развилки.
      Данила больше не смеялся. Он с пониманием и сочувствием смотрел на друга.
      – Ты счастлив, Алекса?
      – Да, счастлив, очень. Я люблю её, Данька. Я не смогу жить без неё.
      – А родители? Что они? Как восприняли новость?
      – Об этом  пока знает только Кузьма. Я еще не был дома. Я думал зайти ли домой или идти сразу  во дворец, когда ты догнал меня, поэтому, может, и не услышал, как ты меня звал. Так что ты первым узнал эту новость. Мать знает про Любаву, ей кто-то сказал, что видели меня с ней на Подоле. Она гневается сильно. Я пока Любаву оставил на Подоле, нужно сначала поговорить с родными. 
      Данила внимательно слушал историю друга. Он подумал,  им с Забавой повезло, что все у них так гладко складывается. У них положение равное.  Все будут только рады такому браку. А вот что с Алексой будет? Как семья их примет? Как посмотрит общество?  Алекса – не какой-то купец захудалый, сын киевского тысяцкого. Сейчас на него обратятся все взоры.
      – Знаешь, Алекса, – вдруг сказал Данила, – я горжусь, что у меня такой друг. Не знаю, хватило бы у меня духу на такой шаг.
      – Заткнись, пройдоха, –Алекса слегка толкнул в бок старого товарища.
      – Ты только знай, – не унимался  Данила, – что можешь на меня расчитывать, что бы ни случилось.
      – Спасибо тебе за поддержку, Данька.

      После обеда и разговора с Данилой  на душе у Алексы стало легче. И он решил до Совета все же сходить домой.
      Доброслава вышла навстречу, обняла сына.
      – Как дела сынок? С тобой все в порядке? Что-то ты невеселый.
      – Со мной все в порядке, маменька. Я зашел  ненадолго. Мне нужно обсудить очень важное дело.
      Доброслава насторожилась. «Важное дело? Что еще там стряслось?»
      – Хорошо, пойдем в горницу, посидим, потолкуем.
      Она приказала холопу зажечь в большой горнице свечи. На улице стало пасмурно, набежали тучки, и в комнате стала совсем темно. Дружок удобно улегся у  Алексы на коленях.
      – О чем же ты хотел говорить? – Доброслава глянула сыну в глаза.
      – Помнишь ту девушку, мама? Ты еще мне снадобье для неё давала?
      Ну вот, она чувствовала, что что-то неладно. Значит он не бросил свои глупости.
      – Да, я помню, и что же? – довольно резко ответила мать.
      – Она была очень больна, но теперь поправилась.
      – Слава богу, теперь ты будешь больше времени проводить дома, – съязвила Доброслава.
      – Мы с ней обвенчались сегодня, мама.
      – О, Господи! – Доброслава взглянула на сына разгневанными глазами. –  Этого нам не доставало! Где же вы обвенчались?
      – В церкви за городом.
      Она все еще не могла прийти в себя от такой новости.
      – Мы прийдем вместе с ней вечером. Она теперь моя жена и должна жить со мной. Только я тебя очень прошу, не будь с ней строгой. Она едва после болезни оправилась, такая хрупкая.
      – Скажи на милость! Она такая хрупкая! А обо мне ты подумал? О семье своей ты подумал? Столько девушек прекрасных, достойных. Ты же выбрал худшее, – не могла сдержаться боярыня.
      – Не говори так, мама. Ты её совсем не знаешь. А то, что она простого рода, так это не страшно. Князь Игорь встретил Ольгу, когда она была простой девушкой. Потом уж великой княгиней стала. И Владимир князь...
      – Что ты равняешь, – перебила мать.– Времена нынче иные, – она резко встала. – Нет. Не приводи эту приблудную девку. Не будет она здесь жить. Я её прогоню, коль приведешь.
      Грозовое небо отразилось в глазах Алексы.
      – Если ей сюда дорога заказана, то и мне нет места в этом доме.
       Он направился к выходу.
      – Сынок! – Доброслава бросилась было за ним, но удержала свой порыв. Она думала, что это просто блажь, и все пройдет.

      Алекса вышел из дома. Холодный ветер пахнул ему в лицо. Небо было затянуто темными тучами. Надвигалась гроза.
      Во время Совета он был рассеян. Ему нужно было поговорить с отцом. Он видел его до начала, но отец разговаривал с боярином Петрилой и только кивнул сыну в знак приветствия.
      После Совета Ратибор снова беседовал с Путшей и  Гориславом. Потом его поймал Корас и завел длинный разговор о делах черноклобуцкого корпуса.
      Алекса тоже был занят, что отвлекло его немного от невеселых мыслей.
      – Отец, мне нужно с тобой серьезно поговорить, – сказал он, дождавшись конца Корасовой речи.
      – Хорошо, пойдем потихоньку домой, по дороге все обсудим.
      – На улице дождь. Давай лучше найдем спокойное место в одном из дворцовых переходов да потолкуем.
      Так они и сделали. Найдя укромный уголок, отец и сын  присели на лавку у стены. В этой части дворца было тихо. Здесь не было никого, кроме дворцовой стражи. Алекса рассказал отцу про события этого дня и про разговор с матерью.
      Ратибор долго молчал, когда Алекса закончил свой рассказ.
      – Да, дела. Ну, что поделаешь? Видно, это судьба твоя, сын. Я не в праве судить тебя. Для любви не существует законов. И мать понять тоже можно. Она тебе только добра желает. А если сказала что обидное, так это сгоряча. Ты же знаешь, она у нас с норовом, – усмехнулся Ратибор. – Сам выбирал такую, – добавил тихо.   
      От отцовских слов у Алексы стало тепло на душе.
      – Дождь-то, вроде, уже кончился, – заметил Ратибор. – Ну, пойдем домой, я проголодался ужасно. А с тобой мы решим так. Забирай свою Любаву и домой приходите. А мать покипит-покипит и перестанет.
      – Спасибо тебе, отец, за поддержку. Я же все прекрасно понимаю. Ты – киевский тысяцкий, твой сын должен быть примером для других.  И мне, наверное, нелегко придется. Только не могу я от нее отказаться. Это все равно, что отказаться от жизни.
      – Ну, будет, будет, – отец потрепал Алексу по плечу. – Полно сынок, пойдем. А за мой престиж не тревожься. Я свой чести не уроню и рта не дам никому открыть.
      – Я домой не пойду, отец. Мать сказала, что выгонит её, если я её приведу.
      – Не глупи, сын. Это твой дом. Младший сын по закону –наследник отцовского дома. Пойдем домой, пока я с голоду не умер, – пошутил Ратибор. – А с матерью я сам все улажу.
      – Меня на Подоле ждут. Любава волноваться будет.
      – Не годится моему сыну угла искать у чужих людей, – сказал отец.
      – Они мне не чужие.
      – Мы вот что сделаем, – предложил тысяцкий. – Перекусим, с матерью поговорим. А потом вместе на Подол пойдем.
      – Ты хочешь идти со мной на Подол? – у Алексы ком в горле застрял.


      Любава закончила все дела. И уже начала волноваться, что Алексы так долго нет. «Значит  там что-то не ладно», – думала она.
      Вернулись домой отец и брат. Стемнело.
      Любава вышла на крыльцо, присела на ступеньку. Положив голову на колени, смотрела, как в небе одна за другой  загораются звезды. Среди звезд показался и месяц. На улице стало тихо. Лишь в домах зажглись бледные огоньки. Ремесленники вернулись с работы. Было время ужина. Любава смотрела на темные силуэты домов, вслушивалась в отголоски вечерних шумов.
      Все ей было с детства знакомо здесь. Она родилась и выросла тут, на Подоле. Играла  на улице с  ребятишками, знала всех соседей. Когда подросла, стала помогать матери по хозяйству, ходила на рынок за продуктами, на речку полоскать белье. Это было чудесное время, веселое и беззаботное. А теперь мамы нет. Ей так не хватало матери, так хотелось прижаться к её руке, поведать ей о своих радостях и печалях. Что ей готовит жизнь?
      Вдруг она  насторожилась. Среди неясных шумов ночи она услышала чьи-то голоса,  и ясно различила голос Алексы.
      Любава вскочила на ноги. Первый её порыв был бежать ему навстречу. Но девушка удержала себя,  снова присев на ступеньку. Она ждала, что же будет дальше. Голоса становились все громче. Теперь она четко могла различить, что разговаривают двое. Один из них – её муж, но кто же второй? Она не могла ясно слышать, о чем они говорят.

      – Так ты говоришь, Данила с Забавой пожениться сговорились? – Ратибор засмеялся. – Ай да парень – хват. Взял быка за рога. Эх, Доброслава расстроится, – съязвил он.
      Они свернули за угол. Алекса остановился возле крыльца небольшого рубленого дома.
     – Любава, ты что здесь делаешь? Почему ты сидишь на крыльце одна?
      Любава смутилась присутствию незнакомца.
     – Я тебя ждала, – тихо сказала она.
     – Любава, познакомься, это – мой отец.
     – Я – Ратибор, отец Алексы. Ну, здравствуй, дочка, – Ратибор одобрительно осмотрел худенький девичий стан, длинную густую русую косу, кончик которой девушка в волнении перебирала пальчиками. Любава смутилась и спряталась за мужнино плечо, словно ища защиты.
     Они вошли в дом. Двое мужчин поднялись им навстречу. При свете лучины Ратибор разглядел небольшой  стол, накрытый для ужина. Он сразу заметил, что этому ужину придавалось особое значение. Здесь были и  пирог, и мясо, и овощи. Мясо у подольского люда на столе бывает не каждый день. Явно постаралась хозяйка. Ратибор одобрительно глянул на невестку. «Господи, какие же у неё большие глаза, и такие красивые! У моего сына губа – не дура», – подумал он.
     – Здравствуй, Кузьма. Давненько мы с тобой не виделись. Уж лет пять почитай.
     Любава удивилась этой встрече.
      – Мы давно знакомы с Ратибором, – объяснил Кузьма. – Я перед Калкой ему меч ковал, да и потом встречаться доводилось. Я вот только не знал, что Алекса тебе сыном приходится. У тебя же еще сыновья вроде есть, Ратибор?
      – Погибли мои сыновья, Кузьма. – с грустью сказал Ратибор. – Оба сложили головы. Андрей под Переяславлем, а Юрий – на Калке. Один сынок вот остался, да дочка еще Неждана.
      – Сожалею об этом, боярин. Помянем память героев, отдавших жизнь за родину. – Они с минуту помолчали. – Добро пожаловать к нашему скромному столу, друзья.
      – Спасибо за приглашение. Что же нам делать с этими двумя? – Ратибор посмотрел на молодых.
      – Дети нас не спросили, – заметил Кузьма, – сами приняли решение. Но нам придется поддерживать их. Алекса – прекрасный парень, он – настоящий.
      Хоть Ратибор и успел подкрепиться дома, но не хотел оскорбить искренние чувства хозяев и присоединился к ужину. Его тронули слова Кузьмы. Он знал, что оружейники – народ немногословный. Каждое слово  у них весомо.

      Хоть Алекса и страшился вести Любаву на Гору, Ратибор твердо сказал:
      – Место жены – рядом с мужем. Мы – не звери какие, не обидим её. Собирайся, девочка, будешь жить теперь на Горе. Ты в наш род перешла.
      Любава вопросительно взглянула на мужа. Он прочел в её глазах испуг.
      Алекса обнял её за плечи.
      – Пойдем, милая. Поздно уже, пока мост не подняли.
      Мужчины вышли на воздух. На сборы ушло немного времени. Через несколько минут Любава появилась с маленьким узелком в руке.
      – Ну что же ты не собралась? – глянул на неё Ратибор.
      – Я готова, – она смущенно показала свой узелок.
      У Ратибора не нашлось слов, что ответить.
      Кузьма и Степан проводили их до увоза и вернулись домой. Они оба чувствовали себя не совсем спокойно, хоть и молчали об этом.
      Кузьма долго не мог заснуть, все думал, как сложится жизнь его девочки. Что-то внутри подсказывало ему, что он может доверять этому парню, связавшему свою жизнь с его дочерью, вопреки всяким правилам.


      Пракседа влетела в комнату для прислуги с горящими глазами, с порога выпалила:
      – Молодой хозяин женился.
      Пожилая женщина, возившаяся с посудой, подняла голову.
      – Что ты расшумелась, Пракседа? Что за глупости  болтаешь? Займись-ка лучше работой.
     – Это – не глупости, – обиделась девушка. – Хозяин сам  велел мне приготовить комнату молодым.  Хозяйка с ним поссорилась. Сказала, что не позволит, чтобы эта девка у них в доме жила. Представляешь, так и сказала! А Ратибор ответил, что она будет жить у нас. Это его слова. А хозяйка рассердилась и ушла к себе в комнату, и на меня накричала.
      – Вроде свадьбы не было, все бы знали, – пожилая служанка поставила миски на полку.
      – В том-то и дело, Веста, что не было. Она, вроде, из простых. И обвенчались они тихо. Повезло же ей – за боярина вышла.
     – Не завидуй, глупая, – заметила Веста. – Как ей здесь придется еще неизвестно. Ты же сама сказала, что хозяйка  против.
    
      Дружок звонко лая, выскочил навстречу пришедшим. Но, увидев незнакомого человека, насторожился и ощетинился. Любава наклонилась к собачке, протянула ему открытую ладошку. Песик осторожно вытянул нос, пригнув задние лапки, понюхал протянутую ему руку. Потом посмотрел на девушку своими черными глазками, поднял одно ухо и завилял хвостиком. Только после этого он подбежал к Алексе и Ратибору.
      Любава не могла видеть, сколько любопытных глаз следило за её появлением в боярской усадьбе.
      Они вошли в дом. В большой горнице было очень светло от множества свечей, в очаге уютно горел огонь, придавая особую прелесть жилищу.
      Любава смущенно жалась к Алексе. В её душе смешались любопытство и страх.
      Навстречу вошедшим поднялась  красивая высокая женщина в нарядном платье.
      – Ну, здравствуй, Любава,  – молвила она.
      Девушка подняла глаза и застыла в изумлении – на неё смотрели глаза Алексы. Но во взгляде и в голосе хозяйки  сквозил холодок.
      – Я  Доброслава – мать Алексы.
      Любава смутилась еще больше, румянец залил её щеки. Она поклонилась свекрови.
      – Вот мы и познакомились.
      – Давайте присядем, – пригласил Ратибор. Это было предложено кстати. От усталости и от волнения у Любавы подкашивались ноги.
       Семья расположилась напротив огня, усевшись на небольшие мягкие сиденья. Слуги принесли фрукты и напитки, поставили их на низкий столик.
      Дружок умостился у ног новой хозяйки, положив голову на лапы. От волнения у Любавы пересохло в горле. Она не хотела ни есть, ни пить. Алекса подал ей гроздь винограда, но она отщипнула только одну ягодку. От глотка  хмельного меда у неё закружилась голова.
      Девушка смотрела на яркие языки пламени, вспоминала события сегодняшнего дня. Как неожиданнно и круто изменилась её жизнь. Её пальцы незаметно коснулись заветного колечка. Отныне они вместе с Алексой навеки.
      Любава все время чувствовала на себе пытливый взгляд свекрови.
      – Любава, пойдем отдыхать, – словно издалека услышала она голос Алексы.
      Домочадцы стали расходиться.
      Они поднялись по лестнице наверх, зашли в приготовленную для них комнату. Спальня была просторная и уютная. Отблески горящих свечей весело плясали по стенам и потолку. Пол был устлан мягким ковром. Любава увидела просторную кровать в глубине комнаты.
      Дружок следовал за девушкой по пятам. И хоть обычно он спал внизу, Алекса не стал возражать, видя как собачка ластится к Любаве.
      Служанка принесла теплой воды, вылили в деревянную бадью. Она ласково посмотрела на Любаву, видя как эта простая девочка искренне смущается в боярских покоях.
      – Вот водичка тепленькая умыться. Меня зовут Веста, – приветливо сказала женщина. – Если тебе что-то будет нужно, ты меня позови.
       – Спасибо тебе, Веста, – улыбнулась Любава.
       Алекса вышел ненадолго. Ему нужно было что-то сказать отцу.
      Любава осталась одна. Когда же некоторое время спустя Алекса вернулся, он увидел странную картину – на ковре, свернувшись калачиком, спала Любава, намаявшись за этот долгий день. Рядом, примостившись, сладко посапывал Дружок. Он открыл глаза, когда Алекса вошел, но, увидев хозяина, снова опустил голову на лапы.
      Алекса осторожно поднял жену на руки, перенес на кровать. Она улыбалась чему-то во сне. Он не мог оторвать взгляда от спящей девушки. Она была такая спокойная и прекрасная. Он нежно поцеловал её губы. Любава открыла глаза.
      – Алекса, – в её голосе звучала любовь и нежность. – Я думала, это сон.
      Он медленно раздевал её. Его пальцы погладили её волосы, пробежали за ушками. Он поцеловал нежную шейку. Любава прижалась к нему, обняла его. Он любил её нежно и страстно, зажигая своим прикосновением каждый уголок её тела. Она пылко и безотчетно отдавала ему свою любовь. Потом она спала, положив голову ему на плечо, а он еще долго не мог уснуть, слушая ровное дыхание любимой, глядя на её доверчиво склоненную голову. Её тепло согревало его, заставляло сильно биться сердце.
      Алекса привык просыпаться рано. Он открыл глаза, улыбаясь теплому воспоминанию прошедшего дня и ночи. Рядом с ним никого не было.
      «Что случилось? Где Любава?» – Алекса с тревогой огляделся по сторонам.
      Девушка стояла одетая и прибранная. На ней была светлая сорочка и голубой сарафан.
   Она смотрелась в  зеркало, висевшее на стене, заканчивая заплетать косу. 
    
      В небольшой светелке по соседству с большой горницей, где они сидели вечером, был накрыт стол для завтрака. Здесь были молоко и творог, теплый хлеб и только что взбитое масло, тонко нарезаное тушеное и вяленое мясо. В керамических горшочках стояли мед и брусничное варенье. Веста принесла еще дымящиеся тонкие блинчики.
      Алекса, как коршун, набросился на завтрак. Любава же села на стул рядом с Алексой и налила себе молока.
      – Ты почему не ешь, девочка?
      – Я не хочу, спасибо. Я вчера поела.
      – Не говори глупостей. Тебе нужно поправляться. Одним молоком сыт не будешь. Алекса отрезал кусок хлеба, густо намазав маслом и накрыв сыром, протянул его Любаве.
      – Ешь.
      – Спасибо, – девушка осторожно взяла бутерброд. Он показался ей таким огромным.
      Завтрак подходил к концу, когда появилась хозяйка дома.
      – Доброе утро, сынок, – она поцеловала Алексу.
      Любаве хотелось, чтобы Доброслава  не заметила её. Та её и не  заметила. Она полностью сосредоточилась на Алексе, словно за столом никого больше не было.
      – Неждана обещала приехать сегодня, – сказала боярыня. – Я давно её не видела и по внуку соскучилась.
      – Я тоже уже недели две не видал сестру. Да и надо им с Любавой познакомиться.
      Доброслава даже не отреагировала на слова сына.
      Алекса встал из-за стола, поцеловал жену.
      – Мне нужно идти. Я постараюсь сегодня вернуться пораньше. Ты не скучай. Пойди, по городу погуляй. Да, после обеда приедет Неждана – сестра моя, ты с ней познакомься.
      После ухода Алексы удалилась и Доброслава, даже не взглянув на невестку. Любава так боялась свекрови, что была этому рада. Но в то же время, ей очень хотелось, чтоб эта женщина приняла её, сказала бы ей приветливое слово. Ведь она – мать Алексы.
      Любава не знала, что ей делать в этом богатом тереме. Она не привыкла сидеть сложа руки. Поднималась с зарей и весь день занималась хозяйством.
      Она принялась было убирать посуду со стола, но Веста тихонько отстранила её, ласково улыбнувшись, сказала:
     – Оставь, девочка. Негоже тебе это делать. Как твое имя-то?
     – Любава.
      – Сколько же  лет тебе? – по-матерински спросила служанка.
      – Семнадцать, – ответила та.
      – А родители твои живы?
      – Мама умерла три года назад, – вздохнула девушка. – А отец жив. Он – кузнец, оружейник на Подоле.
     – А маму как твою звали? – вдруг спросила Веста.
      – Ладой,  – последовал удивленный ответ.
      Женщина вдруг помрачнела.
      – Умерла, значит, Ладушка. Вот и нет больше моей подруженьки, –  горько вздохнула она.
      Любава смотрела на неё широко открытыми глазами.
      – А разве ты знала мою маму, Веста?
      – Мы выросли вместе, жили по-соседству. Я старше её на пять лет. Вначале я присматривала за ней, когда мама её просила. А как она подросла, мы подружками стали. Она была чудесной девочкой. Потом я замуж вышла за Ивана, а она за Кузьму, парня с нашей улицы. Иван погиб в половецкой битве на Альте. Деток моих – трое у нас было – Господь забрал, заболели. Дочка младшая, Веселка, была чуть постарше тебя, – всхлипнула  женщина. – А я вот пошла на боярскую службу, не могу жить одна в пустом доме. Про Ладу я ничего потом не слыхала. Знала только, что у неё родился сын. И больше я её не видела. А что с ней случилось-то?
      – Лихорадка замучила, она кашляла сильно, а потом умерла, – на глаза девушки навернулись слезы.
      – Ну что ты, милая, не надо плакать,  – спохватилась Веста. – Зачем же я, глупая, спросила тебя, растревожила твое сердечко! Ты не бойся нашу хозяйку, она добрая. Она полюбит тебя, дай ей время.
      Веста унесла  посуду.  Любава осталась одна. Она задумалась  над тем, что услышала от служанки. Ей было очень приятно встретить здесь, в доме её мужа, давнюю подругу  матери. На душе у неё потеплело.
      Вдруг она заметила, что Дружок уселся напротив и внимательно за ней наблюдает. Только тогда она вспомнила, что держит в кулачке  небольшой кусочек мяска для собачки, а он учуял мясной дух. Она присела и разжала кулачок. Мясо исчезло с ладошки в мгновение ока. Дружок уставился на неё благодарными глазами, облизывая язычком свою мордочку и виляя хвостом.

      Любава решила пойти погулять, посмотреть Верхний город. Она, киевлянка, видела Гору только с Подола. Раньше здесь бывать ей еще не приходилось. Ей нравилось смотреть вверх, на сияющие купола церквей, черепичные крыши княжеских и боярских теремов. Она любила рисовать в своем воображении, как живут люди в Верхнем городе. Вечером, когда они поднялись по узвозу наверх, она почти ничего не успела рассмотреть. Было темно, да и она была слишком взволнованна, чтобы глядеть по сторонам.
      Любава вышла за ворота, сказав Весте, что пойдет прогуляется, чтоб её не теряли. Ей не удалось найти  Доброславу, та была в другой части усадьбы, проверяла привезенные на зиму  из загородных угодий  припасы.
      Дружок, словно прилип к девушке, не отставал от неё ни на шаг.  Было ясное солнечное утро. Город жил своей  обыденной жизнью. Слышались голоса, топот копыт, скрип возков, лай собак. Любава остановилась в нерешительности. Куда же идти?
      Она повернула налево, и пошла в ту сторону, откуда они пришли вчера вечером. Пройдя немного, неожиданно вышла на открытую площадь. Там было шумно и людно. Девушка невольно замедлила шаг, опасаясь, что затопчут собачку, следовавшую за ней по пятам.
       По правую руку, за крепостной стеной, она увидела расстилающийся внизу Подол. С горы хорошо был виден Днепр, гавань на Почайне. Вглядевшись, она различила и торговую  площадь.  Где-то там её дом.
      Дружок совсем не испугался, он чувствовал себя в этой суматохе вполне уверенно. Ясно было, что здесь он бывал не раз.
      Высокая каменная церковь возвышалась на площади. Девушка загляделась на храм. На Подоле было множество церквей – деревянных и каменных. Но этот храм был больше и прекраснее всех виденных ею ранее.
      Чуть поодаль от Десятинной церкви, стояла квадрига медяных коней. Любой киевлянин сызмальства знал старое предание о том, как князь Владимир ходил в поход на Корсунь, а в знак  победы привез этих коней и поставил на площади перед княжеским дворцом. Тогда же он основал и этот храм Пресвятой Богородицы, поместив туда кресты и иконы греческие.
      Любава оглядела коней. Ей понравились их разметавшиеся гривы, раздутые, словно дышащие ноздри. Она перевела взгляд на княжеский дворец. Хорошо рассмотреть его ей не удалось. У дворца толпилось множество народу – знатные бояре, купцы в богатых одеждах, дружинники. У крыльца стоял запряженный нарядный возок. «Наверное, княжеский», – подумала девушка. – «Вот бы князя увидеть!» Но она побоялась подойти ближе, а из-за людской толчеи трудно было разглядеть что-то.
      От коней девушка снова вернулась к Десятинной церкви, остановилась перед входом. Поглядела на каменные плиты фронтона с греческими литерами, подняла глаза, рассматривая фрески. Церковь была сложена из плоского кирпича, затертого в междурядье цемянкой. Красивы были полукруглые окна, купола, крытые розовой черепицей.
       Церковь Богородицы внушала благоговейный трепет этой простой подольской девочке.
      Церковь была обведена галереями. Там пристраивались калеки и убогие, выпрашивая подаяния, проходили служители культа, а то и просто на лавках,  разговаривая, сидели прихожане.
      Любава решила-таки зайти в храм. Дружок последовал было за ней, но она наклонилась к собачке и наказала:
      – Ты, малыш, сиди здесь. Тебе туда нельзя. Я скоро вернусь.
      Словно поняв её слова, Дружок уселся у входа.
      Любава вошла. Её никто не окликнул, никто не остановил. Сделав несколько шагов, она остановилась, пораженная красотой и величием внутреннего убранства.
      Храм был удивительно светлым и легким. Этот эффект создавало обилие мраморных деталей интерьера. Белые мраморные колонны, казалось, взмывали к поднебесью. В интерьере удивительно сочетались шифер, дерево, плинфа, белый мрамор. Купол был безбрежен, словно небо. Её поразили фрески и мозаичные картины, изображающие Христа, Богородицу, святых угодников, сцены из жизни библейских героев.
      Под ногами Любавы, словно ковер, расстилался яркий пол, выложенный мозаиками и разноцветными плитками. Солнечные лучи, проникая в окошки, зажигали яркими огнями многоцветье пола и стенных мозаик. Любава переходила от колонны к колонне, продвигаясь вглубь храма. Она вдруг почувствовала себя очень спокойно, словно дух Пресвятой Девы нежно укутал её своей благодатью. Глядя на прекрасные, легкие формы храма, она все же подумала снова про сосновую церквушку  на окраине Киева, которая навсегда останется самой дорогой для неё.
      Поглощенная своими мыслями, она вздрогнула, от того, что кто-то обнял её за плечи. До того, как обернулась, она уже узнала его, как волчица, почувствовала по запаху, до боли родному и щемящему.
      – Алекса, как ты узнал, что я здесь? – спросила она.
      – Трудно было не догадаться, – засмеялся Алекса. – Собака сидит, как статуэтка, не сходя с места у входа. Кого бы она еще так ожидала? Нравится тебе наша Десятинка?
      Любава кивнула.
      – Пойдем, – позвал Алекса, увлекая её за собой. – Я покажу тебе княжескую усыпальницу.
      В нише стены стояли мраморные саркофаги. Любава с  интересом смотрела на затейливые резные узоры княжеских саркофагов. На них были изображены древние знаки солнца, священных деревьев.
      – Это саркофаг княгини Ольги, – указал Алекса. – Помнишь, я рассказывал тебе про неё? Она в Константинополь ездила, с самим императором Константином говорила. Здесь похоронен князь Владимир. Он эту церковь основал и много доброго для Руси сделал. А мать у него была ключница княгини Ольги Малуша, ее полюбил князь  Святослав...князь, – Алекса замолчал. – Вот Изяслав Ярославич.
     Юноша мог еще долго рассказывать и про Киев, и про этот храм, и про князей.  Любава готова была  слушать его бесконечно.
     Они направились к выходу. Увидав их, Дружок соскочил с места и запрыгал от радости,  виляя хвостиком.
      – Ты куда сейчас направляешься? – спросил Алекса.
      – Не знаю, я просто гуляла здесь.
      – Пойдем-ка домой, – предложил он. – У меня есть немного времени. Может Неждана уже у нас, я бы вас познакомил.
      – Хорошо.
      – И еще, – добавил он, – нам нужно подумать про твою одежду.  Мы поговорим об этом с сестрой. У неё хорошая швея. Я ее попрошу тобой заняться.
      Он не знал как сказать жене непредвиденную новость.
      – Любавушка, – начал он наконец, –  я только что от князя. Мне нужно срочно ехать в Переяслав, очень важное поручение.
      Любава побледнела.
      – Я не хочу уезжать, не хочу тебя оставлять. Но это – государственное дело.
      – Ну что ж, это важно, я понимаю, – сказала Любава. – А надолго ты едешь?
      – На неделю, наверное, – ответил Алекса.
      После этой новости Любава заметно погрустнела. Алекса обнял её, пытаясь ободрить, но у самого на душе скребли кошки.
      У ворот они увидели крытый возок.
      – Неждана уже приехала, – обрадовался Алекса. – Пойдем, девочка, я вас познакомлю.
      Они вошли в дом. В большой горнице их встретила молодая красивая женщина в нарядном уборе. Она была, как две капли воды, похожа на Ратибора.
      – Здравствуй, сестричка, – обнял её Алекса.
      Он повернулся к Любаве.
       – Познакомься, Неждана  –  это моя жена Любава,  –  представил он.
      Неждана подала руку, улыбнулась приветливо.
       – Рада видеть тебя, Любава.
      Девушки сразу почувствовали симпатию друг к другу.
      Доброслава сидела на широком диване, держа на руках ребенка. Её глаза светились нежностью и любовью.
      Неждана спросила Любаву про её семью. Та рассказала искренне и без затей.
       –  А у нас тебе нравится?
       – Да, – ответила девушка. – У вас очень уютный дом, и люди добрые.
      Неждана взглянула на мать.
      Алекса  попросил сестру помочь Любаве с одеждой.
       – Хорошо, мы этим займемся,  –  ответила та.
      Он рассказал родным, что ему нужно ехать в Переяслав с княжеским поручением.
       – А пока тебя не будет, – заметила Неждана,  – мы обновим гардероб для твоей супруги,  –  она подмигнула Любаве.
      Алекса, как на войну, собирался в эту поездку. Ему казалось, что пришел конец его короткому счастью. Он ускакал рано утром на следующий день. Любава проводила его за ворота,  долго смотрела вслед.
      Сердце его ныло, а душа летела в родной терем на Горе, где осталась его любимая.  Как она проведет эту неделю без него? «Спасибо Неждане, хоть поддержала».
      Выехав в чистое поле, Алекса немного отвлекся. Его обдувал теплый ветерок, согревало солнышко.
      Переяславский князь принял Алексу радушно.  Он давно был знаком с Ратибором, знал, что если гонцом приехал его сын, значит дело важное. 
      Алекса привез известие о том, что князь киевский выделяет ему дополнительный военный отряд и гарнизон черных клобуков для укрепления предстепной зоны.  Это была насущная необходимость. С поля шли недобрые вести. Снова прошел слух о монголах, что вновь появились на Волге, наступая на другие племена. Половцы стали активнее, придвинулись ближе к русским границам. Хрупкое политическое равновесие, сложившееся в последние несколько лет,  было нарушено.
      Киевский князь прекрасно понимает, что нельзя оставлять Киев без поддержки. Но Переяслав ближе к границе, на него приходится первый удар. А пока киевский тысяцкий и сам князь заняты переформированием дружины и черноклобуцкого подразделения.
      Неделя для Алексы тянулась невыносимо долго. Он проверял все, что касалось расквартировки корпуса – поселения и помещения, обговаривал сроки и количество пополнения в каждом гарнизоне, многое другое.
      В Киев он вернулся  рано утром. По дороге домой все гадал, чем же занималась эту неделю жена, каких нарядов себе нашила.
     Он влетел в дом, думая, что застанет её еще спящей.  Дружок выскочил ему навстречу. «Почему Дружок здесь, а не с Любавой?»,  –  подумал Алекса.
      Он погладил собачку и поднялся наверх.
      Комната была пуста. Постель застелена. Алекса растерянно посмотрел по сторонам. «Неужели она так рано проснулась?»  –  подумал он. Но, оглядевшись внимательно, он увидел, что в комнате нет ничего, что  хоть немного напоминало бы о её присутствии здесь. Не было дорогих гардеробов. Не было костяного гребешка, который она оставляла на столике, исчез и тот маленький узелок, с которым она пришла к нему в дом.
Алекса сбежал по ступенькам вниз. До него доносились голоса родителей.  Как видно, они только что поднялись и завтракали.
       – Приедет, сам пусть разбирается со своей строптивой женой,  –  боярыня так и пылала гневом.  – Слова ей, видите ли, не скажи. Я не собираюсь теперь за ней бегать.
       – Да, уж ты сказать-то умеешь,  –  усмехнулся Ратибор. – Зря ты её обидела. Она чистая девочка. И Алексу любит искренне, всей душой. Что мы теперь ему скажем?
       – Ты что хочешь, то и говори, – фыркнула  Доброслава, – а я отчитываться не собираюсь. Скажу, мол, ушла и все. Плохо ей в боярском тереме показалось.
       – Опомнись, женщина, что ты говоришь? – Ратибор  увидел сына, появившегося  на пороге.
      Тот был бледен, как мел.
       – Где Любава? – спросил он, даже не поздоровавшись.  – Мама, что с ней случилось? – он глянул на мать.  – Почему она ушла? Что ты ей такого сказала?
       – Я что теперь за каждое слово отчитываться должна? – Доброслава поднялась. – Не забывай, я  –  твоя мать.
      Ратибор был не в силах все это слушать. Видя, что сын направился к выходу, отец окликнул его.
       –  Подожди, Алекса, поговорить надо.
      Тот задержался. Они вышли вместе.
       –  Я на Подол иду.
       –  Пойдем,  –  предложил Ратибор,  –  по дороге все обсудим.
    
      Алекса не находил себе места, разрываясь между семьей и любовью. Он любил своих родителей, понимал свой долг. Но в то же время он любил Любаву, не мог играть своим сердцем. Для него было непросто пойти против мнения семьи, того социального круга, частью которого он был с рождения; но совершенно невыносима была мысль, что он может потерять любовь.
      Они вышли за ворота, свернули в сторону узвоза.
      Проходя мимо Десятинной церкви, Алекса почувствовал, как у него защемило сердце. Он вспомнил Любаву, смотревшую широко открытыми глазами на сияющее убранство храма. «Пресвятая Богородица, –  страстно молил он,  –  помоги мне вернуть её».
      Алекса гадал про себя, что произошло между матерью и женой. Причина должна быть очень веской, иначе она бы не ушла.
       –  Отец, давно это случилось? – обратился он к Ратибору.
       –  Дня три назад.
      «Три дня! О Боже! Что могло произойти за это время! Она такая отчаянная. Дай Бог, чтобы все было хорошо на Подоле».
       – Я был у неё, Алекса, – спокойно сказал тысяцкий. – Мне не позволили с ней поговорить. В этой семье не дадут в обиду своих женщин.
      Он усмехнулся, вспомнив разговор с Кузьмой. Оружейник не был враждебен, только серьезно сказал ему: «Спасибо тебе за заботу, Ратибор, но не нам с тобой это решать. Я не знаю, что там произошло, она не говорит. Знаю только, что без веской причины она бы не ушла. Алекса вернется, сами разбирутся. А пока пусть остается все как есть».
       –  Ты видел её? – с надеждой в голосе спросил Алекса.
       –  Нет, я же сказал, что разговаривал с Кузьмой и только. Была ли она дома, не знаю, только ко мне она не вышла.
      «Или ей не позволили выйти»,  – подумал Алекса, вспомнив её горячего брата.  – «А вдруг она меня не любит?» – словно громом ударила неожиданная мысль.
      – Я подумал вот о чем, сын, – Ратибор старался сказать что-то конструктивное.  – Надо вам иметь свой дом. Если начать строить сейчас, до холодов бы закончили. Мастера свое дело знают. А пока почему бы вам не пожить у Нежданы. У них дом большой. Они с твоей женой почти ровесницы, найдут общий язык. Я говорил с ней вчера об этом. Она не против.
      Алекса оживился.
      – Тем более, – продолжал Ратибор, – Неждана переживает, что не выполнила твою просьбу приодеть Любаву. Насколько я понял, из-за этого все и случилось, мать что-то ляпнула. Только я подробностей не знаю. Ну, что ты думаешь?
       – Это хорошая мысль, – грустно заметил Алекса. – А вдруг она не вернется ко мне?
       – Что значит не вернется? –  возмутился отец. Было видно, что он не допускает этой мысли. –  Она – твоя жена.  Cвекровь и невестка не всегда уживаются, это не секрет. А если нет, то и не стоит тогда из-за неё плакать.    
      За разговорами дошли до торговой площади, где было шумно и людно.
     – Куда же идти? – вслух подумал Алекса. –  В мастерскую или домой? Кузьма и Степан уже, наверное, начали работать. – Пойдем домой, – он с надеждой подумал, что было бы хорошо застать её дома одну.
       –  Ратибор,  –  послышался сзади чей-то голос.
      Обернувшись тот увидел давнего своего знакомца, боярина Никифора.
       – Здравствуй, Никифор, – тысяцкий остановился. – А это мой сын, Алекса, –  представил он.
       – Рад видеть тебя, Алекса,  –  поздоровался с ним Никифор. –  Тебе лет пять было, когда я видел тебя последний раз. Столько воды утекло.  Я в Киеве бываю теперь редко, в Ростове живу.
      Было видно, что бояре рады этой встрече, и не прочь поговорить, рассказать друг другу свои новости. Но Алексе было не до разговоров. Извинившись перед другом отца, он сказал, что ему нужно спешить.
       – Так я пойду? –  заметил он.
       – Хорошо, иди, я тебя догоню.
      Ратибор подумал, что, может, и лучше молодым встретиться сначала вдвоем.
      Алекса мгновенно исчез.
      Подходя к дому Любавы, он снова заволновался, будут ли рады его здесь видеть?
      С замиранием сердца юноша постучал. Ответа не последовало. Он толкнул дверь. Она открылась...
     Первое, что он увидел, была Любава, стоящая в глубине комнаты у небольшого окошка. Он вошел.
      Девушка была бледна, вокруг глаз легли темные тени.
      На несколько минут воцарилась тишина. Они смотрели друг на друга. Потом Любава бросилась к нему и заплакала, обхватив его  шею руками. Он наклонился и поцеловал её залитые слезами щеки, маленький носик, нежные лепестки губ. Она вздрагивала в его объятиях.
      – Все хорошо, девочка, – успокаивал он её. – Не надо плакать. Все позади. Я подумал, что ты меня разлюбила, – говорил он, поднимая её на руки и закрывая щеколду двери.
      Она смотрела на него нежно и ласково, словно не могла поверить, что они снова вместе. Эти несколько дней были настоящей вечностью для неё.

      Ратибор толкнул дверь. Та оказалась запертой. Он уже собрался уходить, решив, что Алекса, не застав хозяев, прошел в мастерскую. Но тут послышался легкий шум внутри и тихие голоса.
      «Кажется, все наладилось», – усмехнулся он про себя, присаживаясь на ступеньку крыльца.
      Через несколько минут он услышал, как внутри повернули щеколду замка. На пороге показался смущенный Алекса, позвал: «Отец»!
      Ратибор вошел, улыбаясь.
      – Видать, скоро придется снова готовить приданое.
      Любава залилась краской.
      Ратибор в нескольких словах объяснил девушке, что они надумали делать. Молодые смотрели на отца с благодарностью.
     – Ну, раз решили, пора собираться, – подвел тот черту.
     Заглянув в мастерскую и рассказав все Кузьме, они направились на Гору. Прощаясь, оружейник крепко пожал Ратибору и Алексе руки.




      Доброслава никак не могла уснуть, все думала о случившемся. В ней боролись разные чувства. С одной стороны ей казалось, что она правильно делает, стараясь защитить сына и его будущее. Она считала, что этот брак не сулит ничего хорошего – ему нужна жена, равная ему по положению. Но все же в глубине души она старалась скрыть от себя чувство вины, которое не оставляло её с тех пор, как Алекса покинул родной дом.
     За окном шумел холодный ноябрьский ветер. И хотя в доме было тепло и уютно, её пробирал холодок. Она  подвинулась ближе к мужу, начинавшему уже дремать.
      – Ратибор, – тихо позвала она.
      – Что, милая, – отозвался тот. – Тебе не спится?
      – Да, не могу уснуть. Думаю, что же теперь будет, – призналась Доброслава.
      – Время покажет. Все уляжется, – Ратибор обнял жену, пытаясь успокоить.
      – Я только тебе могу признаться, что чувствую себя виноватой. Это из-за меня Алекса ушел из дома. Знаешь, я целыми днями места себе не нахожу. Мне все не в радость. Я же не думала, что все так выйдет. Он – наследник отцовского дома, и должен жить здесь.
      Доброслава оперлась на локоть.
      – Слушай, – вдруг сказала она сердито, – если бы ты тогда его не поддержал, а стал бы на мою сторону, мы не дали бы ей вернуться. Она ему не пара. Поболел бы немного и одумался бы.
      Ратибор молча слушал, как жена изливает душу. Ему было жаль её. Он видел эти душевные муки, и ничем не мог ей помочь.
     – Знаешь, моя красавица,  я  женился бы на тебе даже если бы ты была простого рода. Ни на что бы не посмотрел, – он погладил её темно-русые волосы. – Алекса – мой сын. Я его поддержал потому, что знаю, что поступил бы точно  так же, окажись я в такой ситуации. Сердцу трудно приказывать. С любовью не шутят. Мы с тобой потеряли уже двоих сыновей. Я не хочу потерять Алексу.
      Боярыня положила голову мужу  на грудь. Ей стало легче на душе.
      – Спасибо тебе, родной мой, за добрые слова. Только ты один знаешь, как я переживаю. Дружок по двору бегает, тоскует без Алексы, – грустно сказала мать, – а мне от этого еще тяжелее, гляжу на него, и сердце кровью обливается. Вспоминаю, как сынок его из похода щеночком дрожащим за пазухой привез. Добрый он у нас.
      – Дней через десять закончат дом, Алекса Дружка заберет. Он тоже по нему скучает.
      – И все же нехорошо, что он не в родном доме, – снова вздохнула Доброслава.
      – Не тревожься об этом. Этот дом будет внуку в наследство.
      Доброслава подняла голову, посмотрела на мужа.
      – Но Ратибор – сын Нежданы, и станет наследником только если не будет Алексы.
      Ратибор улыбнулся.
      – Нет, дорогая, –  сказал он, – я говорю о ребенке Алексы.
      – О каком ребенке? Ты что...– она оборвала себя на полуслове. – Не хочешь ли ты сказать...?
      – Да, Любава беременна. И если все будет хорошо, в мае у нас будет еще один малыш.
      Доброслава села на постели. Эта новость свалилась на неё, как снежный ком.


      Стоял удивительно теплый для поздней осени день. Все кругом было залито солнечным светом. Выпавший ночью снежок таял  под  теплыми  лучами. Люди наслаждались тишиной и покоем.
      У нового дома на Горе, за святой Ириной, остановился возок. Из него звонко лая и виляя хвостом, выскочил рыженький песик. Следом вышел Алекса, подал руку спускавшейся женщине. Последним появился Ратибор.
      – Хорош теремок! – молвил он. – Нравится, Веста?
      Служанка, повидавшая немало на своем веку, остановилась, любуясь новым домом Алексы.
      Терем выглядел небольшим, но казался истинным чудом. Видно строили его мастера, как мера и красота скажут. Каждая деталь была продумана. Галерейки и переходы, оконца и башенки, покрытые осиновым гонтом, придавали дому особенный, сказочный вид. В воздухе реял запах свежеспиленного дерева.
      И маленькая птичка уже принялась вить свое гнездышко под стрехой нового дома.
      Дружок быстро нюхал воздух и, отмечая попутно свою новую территорию, по свежерасчищенной дорожке пробежал в дом. Остальные последовали за ним, любуясь мимоходом  удивительной деревянной резьбой крылечка и ставен.
      – Кто же это строил такое чудо? – спросила Веста Ратибора.
      – Это подольские мастера постарались. Быстро построили, как обещались, всего полтора месяца.
      – А кто такие, не знаешь, боярин? – поинтересовалась служанка. 
      – Это Игнат,  давний товарищ Кузьмы, отца нашей девочки. Видно, ценит он старого друга, – довольно усмехнулся тысяцкий.
     Навстречу им с крылечка спустилась Любава. Потрепав за шейку Дружка, радостно прыгавшего вокруг, хозяйка поклонилась пришедшим.
      – Добро пожаловать! – она сразу заметила, что Доброславы нет с ними.
      Все прошли в дом.
      – Как хорошо, что ты приехала, Веста, – обняла она материну подругу.
      – Я теперь буду служить у тебя, – улыбнулась та. – Я просила боярыню Доброславу остаться  с тобой, и она согласилась.
      – Чудесный подарок для меня, – обрадовалась молодая женщина.
       – Ты изменилась, девочка, – заметила по-матерински Веста.– Посвежела, похорошела. А нарядная, как та боярыня.
      Любава зарделась от похвалы.
      И вправду она расцвела. Немного поправилась. Яркие краски молодости расцветили её бледное личико. Ожидание материнства придавало ей особую прелесть. От неё веяло покоем и счастьем.
      Видно было, что Неждана не зря старалась. На Любаве было красивое платье из нежной паволоки. По голубому подолу разбросан золотистый узор. Нарядную шапочку покрывал узорный плат.
      Алекса нежно глядел на жену. Ему нравилось, как она справляется со всем. У неё все получалось, все ладилось. Любава словно притягивала к себе людей. И для каждого находила доброе слово.
      Прожив совсем недолго в доме у Нежданы, она полюбилась всем. Они стали подругами с его сестрой. А маленький Ратибор просто обожал её. Вот и теперь, едва появившись с Нежданой на пороге, он радостно подбежал к Любаве и забрался к ней на колени. Она что-то тихонько говорила ему.
     Разговаривая с отцом, Алекса любовался этой картиной – молодая женщина с ребенком на руках. Что может быть прекраснее? Он заметил, как несколько раз она замирала, словно прислушиваясь к чему-то. По ее лицу пробегала тень. Он прекрасно знал, что беременность ей дается непросто. И все же, она так и светилась счастьем.
     Алекса провел гостей по дому. Терем был двухэтажный. Внизу находились столовая, кухня и парадная гридница для гостей. Там была еще одна комната – библиотека, кабинет хозяина.
      Пока гости осматривали новостройку, слуги заносили в дом из возков вещи. В кабинете они сложили стопкой книги, привезенные Алексой из родительского дома.
      Любава провела Весту на кухню.
      – Это твое новое хозяйство, Веста, – показала она.
      Женщина довольно улыбнулась.
      Кухня была просторная. В печи жарко горел огонь. Было очень уютно. Здесь уже было все необходимое для нормальной жизни.
      – Ты нам что-нибудь приготовь, Веста, – Любава показала на сложенные на большом столе продукты. – Да и сама поешь.
      – Спасибо, хозяйка, – Веста посмотрела на неё с благодарностью.
      Любава вышла из кухни.
      Веста глянула на стол. Чего здесь только не было! И овощи, и мясо, и большие куски ветчины, и головка сыра, и свежая сметана в крынке. Яйца, молоко в керамическом кувшине, в горшочке – свежесбитое масло. «Молодец, Любава, – подумала служанка, – обо всем позаботилась. Только кто же ей помогал?»
      Гости уже осмотрели нижний этаж и поднялись наверх. За это время к ним успел присоединиться Данила, приехавший к другу.  Алекса очень обрадовался его приезду, и теперь получал удовольствие от  дружественно-едких комментариев в адрес своего нового жилища.
      Крытые галлереи вели в верхние спальни. Изнутри дом выглядел намного больше, чем он казался снаружи. Спальни были уютные и просторные.
      Из окон основной спальни  виднелись купола Софии. К спальне была пристроена  веранда, где можно было отдыхать в жаркий день и любоваться видами Киева.
    После осмотра спустились вниз, где гостей ожидал  горячий обед.
     Любава улыбнулась, глянув на стол. Веста постаралась на славу.
«Как же она умудрилась даже пирогов испечь?» – подумала  хозяйка.
      Это был чудесный день. Солнечное утро сменилось снегом. А в доме было тепло и уютно. И люди, собравшиеся здесь, радовались возможности пообщаться.  Всем было так хорошо вместе.
      – Ты счастлива, родная? – спросил Алекса жену, когда они остались вдвоем.
      – Да. День был славный,
      – Как ты себя чувствуешь? – Он вспомнил, как за этот долгий день несколько раз замечал набегавшие на милое личико жены  тучки.
      – Не волнуйся, со мной все в порядке, – ответила Любава, и вдруг краска  снова схлынула с её лица, на лбу выступили маленькие капельки пота.
      Алекса обнял жену.
      – Ложись-ка девочка в постель. Устала сегодня. Я спущусь вниз ненадолго, посмотрю, что там в библиотеке. Скоро вернусь.
      Она тепло улыбнулась мужу.
      Некоторое время спустя в дверь постучала Веста. Любава уже уютно устроилась в постели, показавшейся ей необычайно широкой.
      – Алекса сказал, что тебе нездоровится, крошка. Я принесла тебе травяного отвару.
      – Спасибо, Веста, – поблагодарила Любава, принимая чашку. – Ты так добра ко мне.
      Было так чудесно чувствовать  материнскую заботу этой женщины.


      На Рождество гуляли на Данилиной свадьбе.  Алекса с Любавой получили приглашение одни из первых. И хотя Любава страшилась идти, понимая, что там будет много народу, Алекса сказал, что она его жена, и им нужно идти вместе.
      Данила с Забавой венчались в церкви святой Ирины. Стоя рядом с Алексой,  Любава наблюдала за церемонией.
      Данила выглядел петухом. Весь его вид словно говорил: «Смотрите, какую я невесту отхватил!»
      А невеста, и впрямь, была хороша собой. В нарядном парчовом платье с накидкой, волнами спадавшей на забранные волосы. Карие глаза искрились, на щеках играл  румянец.
      Их подвели к алтарю. Запел хор. Священник поднялся над ними, творя молитву. Все взоры были обращены на молодую чету.  Родители жениха и невесты стояли чуть в стороне. На их лицах сияли довольные улыбки.
      Глядя на Ратшу, Доброслава вздохнула, вспомнив, как присматривала невесту сыну, как строила планы. «И какой подарок сынок родной приготовил!» – она снова начала злиться.
      – Не вздыхай, милая, – шепнул на ухо жене Ратибор, видя, что та распаляется все больше и больше. – Наша-то красивее. – Он перевел взгляд на сына с невесткой, стоявших напротив.
      Любава, одетая в нежно бежевый наряд, привлекала любопытные взоры. Но эти двое ничего не замечали вокруг. Алекса держал её маленькую ладошку, теребил обручальное колечко. Они оба вспоминали сентябрь и теплую деревянную церквушку Петра и Павла.

      – Кто это такая? – услышала позади себя Доброслава.
      – Да это же невестка тысяцкого, – двое бояр, заметив, что привлекли внимание, приглушили голоса.
      – Да ну? – Горислав, один из говоривших, приподнял бровь. – Значит это она и есть?
      – У Алексы губа – не дура, – откликнулся второй собеседник, боярин Нездил.
      – Но она же простого роду, – возразил Горислав.
      – Ну и что, – заметил Нездил. – Это быстро забудется. Почешут люди языки и займутся своими делами. А  красавицу такую попробуй сыщи. Взять хоть Гордяту, жену боярина Семёна, – он многозначительно скосил  глаза в сторону названной персоны. –  Ведь у неё же в роду чистые бояре, уж куда знатнее. А ты женился бы на такой?
      Оба прыснули в кулаки.

      Свадьбу гуляли у Данилы дома. Это был пир на весь мир. Уж тут постарались и Ратша и родители жениха. Гостей в тереме чуть не пол-Киева собралось. Было шумно и весело. Кричали «Горько!» и «Многие лета!» Подносили подарки.
      Захмелевший от меду Данила, целовал невесту в губы, смеялся, шутил. А невеста, как положено по обычаю, смущалась и стыдилась.
      В сенях зашумели. У ворот остановился княжеский возок. Это был сюрприз. Все расступились, пропуская Бояна, княжеского певца. Следом в палату вступил князь.
      Князь поздравил молодых, объявил, что в качестве свадебного подарка выделяет  Даниле угодье у Василева.
      Вот это новость! Молодые поклонились, благодаря князя. Боян заиграл, запел славу князю.
      «Слава князю!» – зазвучало в палатах.
      Подняли чары за здоровье молодых.
      Насытившись, гости весело судачили, обмениваясь впечатлениями. Говорили, что Данила отхватил лакомый кусочек. Мужчины обсуждали новости из степи. Хватив лишнюю чарку, похвалялись  удалью.
      Князь подозвал Ратибора.
      – Как дела, тысяцкий?  Ты один? А где супруга твоя?
      – Вон она, – махнул рукой Ратибор, – разговаривает с Виленой.
      Князь перевел взгляд в другую сторону.
      – А это что за краса ненаглядная? – он аж прищелкнул языком.- Чья такая?
      Ратибор улыбнулся.
      – Это невестка моя, княже.
      – Вот значит она у вас какая. Наслышан.
      Ратибору послышались недобрые нотки в голосе князя.
      Свадьба гудела до поздней ночи. Давно уехал великий князь. Наевшись и выпив вволю, гости смотрели на пляски скоморохов. Под их веселые гудки лакомились орехами и фруктами. Данила  разговаривал с Алексой. Любава встретила Неждану и подружки  прилипли друг к другу. Невеста томилась, нетерпеливо постукивая под столом ножкой, обутой в сафьяновую туфельку.
      Гости стали разъезжаться далеко за полночь. Многие и вовсе остались ночевать в тереме.
      Возвращаясь со свадьбы домой, Любава дремала в возке. А Алекса, обняв жену рукой, думал о прошедшем дне, о Даниле, Забаве. В его голове проплывали церковные хоры, пересуды бояр, великий князь. Алексе вспомнилось, как  смотрел он на Любаву. Было что-то недоброе в этом взгляде, что-то алчное.  Князь сам подошел к нему, попросил познакомить с женой. Весь вечер Алекса старался привлекать  меньше внимания к своей персоне, понимая, как смущена Любава. Он специально не подошел к князю, зная, о чем может зайти разговор. Но, с другой стороны, Данила – жених, ему все внимание. Но князь сам желал пообщаться.
      – Красавица, хоть и бедная, – шепнул князь ему на ухо.
      У Алексы руки невольно сжались в кулаки. «Да как он смеет? Он думает, если он князь, то ему все позволено?» Алекса с трудом удержал себя. Не хотелось портить свадьбу другу. И вот теперь, вспоминая этот разговор он снова переживал эту сцену, чувствовал гнев.
      Любава застонала во сне. Алекса наклонился над ней, нежно поцеловал теплые губы.
      Она открыла глаза, вздрогнула. Положив руку на живот, тихонько прошептала:
      – Спи маленький, всё хорошо.


      Настал май. Зазеленела трава. Деревья покрылись нежными клейкими листочками. В воздухе стоял запах яблоневого цвета. Трудолюбивые пчелы перелетали с цветка на цветок. А в гнездышке под крышей запищали маленькие птенчики. И родители, сменяя друг друга, летали, добывая мошек.
      Алекса стоял на галерее напротив их спальни. Он смотрел на крыши родного города, на сияющие купола церквей. Мысли его блуждали. Он вспомнил последние несколько месяцев. Зима была долгой и суровой. Боярин ездил в Чернигов и Переяславль, снова побывал на Суздальщине.
      Поле не радовало вестями.  И на Руси был разлад.  Князья спорили из-за наделов и старшинства. Их мало заботили интересы земель. Киевское боярство, не ожидая княжьей милости, само старалось заботиться о судьбе города и Русской земли. Князь нередко нарекал в Совете, что киевляне мало поддерживают его.
       Князь и весь княжеский род на Руси священны. Князь защищает землю, приносит ей процветание и благоденствие. Земля без князя – все равно что обезглавленная. Князья сами между собой разбираются. Но от княжеских усобиц – урон земле и оскудение. Так и получилось, что киевляне и князя не обижали,  и свои интересы блюли.
     Он очнулся от своих мыслей. Из комнаты вышла Веста. Алекса обернулся.
      – Ну как она? – спросил он с тревогой.
      – Иди, милый, она тебя зовет, – сказала служанка. – Я пойду свежей воды принесу.
      – Я послал за доктором, – сказал Алекса.
      – Хорошо, – усмехнулась Веста, – только больно долго копается твой доктор. Дитя ждать не станет. Ну, иди к ней, а я мигом обернусь.
      Алекса вошел. Любава лежала на постели. Она не кричала, не плакала, лишь изредка тихо стонала. По её лбу стекали капельки пота. Волосы растрепались, рассыпавшись по подушке. Она была здесь и в то же время нет. Глаза ее блуждали, а все внимание было обращено словно внутрь себя.
      – Алекса, – тихо позвала она, – не оставляй меня. Дай мне руку.
      Он подошел и взял её руки в свои ладони, нежно поцеловал запекшиеся губы.
      Волна пробежала по её телу, лицо исказилось от боли.
      – Ну, давай, давай, крошка, еще немножечко, –  зашептала она. 
      Алекса взял со стола мягкую салфетку, заботливо приготовленную Вестой, осторожно промакнул капельки пота с лица жены. Она сжала  руки так, что у неё побелели пальцы.
      – Все хорошо, родная, – нежно приговаривал муж.    
      Вошла Веста с ведром чистой ключевой воды.
      – Там приехал твой отец, Алекса, – сказала она. – Он в столовой.
      – Спасибо, Веста, – ответил тот. – Что ж это доктор не едет? Ей совсем плохо.
      – Не волнуйся, боярин, – заметила женщина, суетясь вокруг Любавы. – Если доктор не успеет приехать, сама справлюсь, я знаю, что делать.
      Алекса поцеловал влажный лоб жены.
      – Я схожу ненадолго вниз, поздороваюсь с отцом. Скоро вернусь.                Он направился к двери. Но едва потянул за ручку, как до него донесся стон.
      – Алекса, – выдохнула Любава.
     И в то же мгновение раздался громкий плач младенца. Забыв закрыть дверь, Алекса стремглав бросился назад.
      – Сын, – услышал он слова Весты.
      – Сын, – сладко пропела истомленная Любава.
      Алекса подошел, боясь и волнуясь. Он бережно взял малыша из рук Весты. Его сердце замирало от счастья. Новое, неведомое дотоле чувство переполняло его. «Это их с Любавой сын, их первенец». Он смотрел с нежностью на маленький розовый комочек, лежащий у него на руках.
      Алекса сам поднес малыша матери, с благодарностью поцеловал её. Любава осторожно приняла сына. Глядела на маленький носик, глазки, сощуренные от яркого света. Она провела пальчиком по  его светлым волосикам. Горячая материнская слеза упала на детскую щечку. Сын недовольно закряхтел.
      Наблюдавший за этой картиной Алекса только теперь заметил, что забыл закрыть входную дверь. На пороге стоял тысяцкий, так и застыв с куском пирога  в руке. Услышав детский плач, он выскочил из столовой, забыв про пирог.
      Ратибор провел по глазам рукой, а лицо его  расплывалось в улыбке.
      – Отец, – позвал Алекса, – у тебя  еще один внук родился. Будет он Юрием, в честь своего дяди.
      Ратибор тихо прикрыл дверь, обнял сына.  Алекса, бережно взяв на руки дитя, поднес отцу. Тот склонился над малышом.
      – Ну, здравствуй. Юрка. Я – твой дед, – его глаза искрились солнечными лучиками,  довольная улыбка блуждала по лицу.

      Мужчины спустились вниз. Веста осталась ухаживать за матерью и младенцем.
      Увидев накрытый стол, Алекса, как коршун накинулся на еду. «И когда она все успевает? – подумал он. – И стол накрыла, и роды приняла».

      Ратибор вернулся домой только под вечер, счастливый и взволнованный.
      – Поздравляю, бабуля, – сказал он жене. – У нас внук Юрий.
      – Юрий? – Доброслава остановилась.
      Ей вспомнились русые кудряшки их второго сына Юрия. Вспомнила она, как играл он малышом на ковре в гриднице. Как мальчиком постарше мечтал о ратных подвигах, играл во дворе, махая обломанной веткой, воображая, что рубится с половцами.  Как привезли его с Калки Алекса с отцом. Не похоронили вместе с другими погибшими воинами в братской могиле, а забрали в родной Киев. Как убивалась она, потеряв второго сына. Ночь не спала, все сидела у его тела накануне похорон. Его похоронили в родовой усыпальнице. Семь лет уж прошло, а рана на сердце матери все кровоточила.
      Вспомнилась ей белокурая, склоненная в скорби голова Алексы. Он был совсем юным отроком тогда, но, как истинный воин, сражался вместе с отцом и старшим братом. Он был ранен на Калке.
      Татарин замахнулся на него саблей, но юноша увернулся и избежал прямого удара, все же враг полоснул его по спине, в следующее мгновение свалившись с коня от удара ножа, который Алекса выхватил из сапога – Корасова школа. Все это Доброславе позднее рассказал Ратибор.
      Провожая в последний путь старшего брата, Алекса, еще слабый от раны, крепко сжимал сухие губы, силясь не заплакать. Но она все видела.
      – Доброслава! – боярыня очнулась от своих мыслей, услышав голос мужа. – Что с тобой, дорогая?
      Она молчала. Все пронеслось в её голове очень быстро.
      – Как Алекса? – только спросила она.
      – Он счастлив, – Ратибор покачал головой. – Но он был бы намного счастливее, если бы его мать хоть немного смягчилась.
      – А она как?  – вдруг спросила боярыня.
      – Любава справилась хорошо, – Ратибор улыбнулся, вспомнив невестку. – Она – славная девочка, как и  моя жена.
      Доброслава хмыкнула.
      – Неужели у тебя нет ни капли тепла к Алексе? – не мог стерпеть Ратибор. – Мы уже потеряли двух сыновей. А вдруг с ним что-то случится? Вот представь, что у тебя уже никогда не будет возможности обнять его, сказать «Прости!».
      Доброслава вздрогнула.
      – Замолчи!
      Она повернулась и вышла из комнаты. Ратибору показалось, что она всхлипнула.
      Всю ночь Доброслава не сомкнула глаз. Все ворочалась в постели, открыв глаза, молча смотрела в пустую темноту потолка. Ратибор все это слышал. Он знал, что ей нужно самой прожить все это, прочувствовать.
      Он рано проснулся. Но Доброслава поднялась еще раньше. Она отдавала распоряжения челядинцам. Стол был накрыт для завтрака.
     – Доброе утро, дорогая, – приветствовал тысяцкий.
      – Доброе утро, Ратибор, – Доброслава повернулась к нему. – Ты свободен сегодня утром? – Он заметил темные круги под глазами жены. Между бровей появилась морщинка.
      – Днем мне нужно ехать к дружине, а потом во дворец. Но сейчас я свободен.
      Они сели за стол.
      – Мы поедем к Алексе, – сказала Доброслава, намазывая маслом теплый хлеб.
      – Хорошо, – Ратибор расплылся в улыбке.
     Он потянулся и чмокнул жену. Она зарделась.
      У ворот уже стоял запряженный возок. В него что-то грузили. Усевшись рядом с мужем и велев кучеру трогать, Доброслава снова замолчала. Она все думала, что же сказать, как подойти к Алексе. Глядя в оконце на проплывающие мимо церкви и терема, гадала, как встретит её невестка, какой у них внук. Ратибор оставил жену в покое, понимая о чем она думает.
      – Ты знаешь, что у Данилы с Забавой тоже будет малыш? –  спросил Ратибор.
      – Нет, я не знала, – улыбнулась боярыня. – Это хорошая новость.
      Ратибор заметил, что в её голосе уже не было досады.
      Во дворе возилась Веста и Доброслава окликнула её.
      – Доброе утро, хозяйка, – приветствовала та. – Радость-то какая – мальчик у нас родился!
      – Спасибо, что помогла, – тепло сказала боярыня. – Ратибор рассказал мне все. Принеси-ка вещи из возка, – Доброслава махнула рукой.
      Они прошли в дом. Хозяева только что закончили завтракать. Любава вышла из столовой и остановилась, увидев гостей.
      – Доброе утро, девочка, –  приветствовал Ратибор.
       – Здравствуй, Любава, – молвила Доброслава.
       Она увидела, как смутилась невестка. Ответив на приветствие, Любава поклонилась.
      – Добро пожаловать!
      Было заметно, что она еще не вполне оправилась после родов. Она была бледна. Голубые глаза еще ярче горели на бледном лице. Но женщина просто светилась счастьем.
      Доброслава подошла и обняла её.
      – Как ты себя чувствуешь, милая? – вот и начала она разговор без всяких затей.
      Алекса появился в дверях. Они с Ратибором молча наблюдали эту встречу.
      – Доброе утро, маменька, – Алекса сказал это искренне и просто, словно не было этого года опалы.
     Мать счастливо глядела на сына.
      – Здравствуй, сынок. Как ты поживаешь? – Она отметила про себя, что он выглядит хорошо. – Где же наш внук?
      – Он еще спал, когда мы встали, – женщина направилась к лестнице. – Я его принесу.
      Сердце её пело. Ей нечего больше желать. Любава взбежала по ступенькам вверх. Пройдя по галерее, тихонько вошла в спальню.
      Комната была залита мягким утренним светом. От солнечных лучей деревянные стены казались теплыми. В глубине спальни, прикрытая легкой занавеской, висела колыбелька. Малыш  спал. Мать остановилась, не в силах оторвать глаз от ребенка. Он сладко посапывал во сне. По его розовым щечкам и мягким волосикам скользили солнечные блики, незаметно проникавшие через легкую занавеску. Его маленькая ручка лежала ладошкой вверх, как у котенка. Она  с любовью смотрела на сына. Все замерло в эти мгновения. Забылись вчерашние муки. Не было ни слабости, ни усталости. Все её существо переполняли радость и счастье. Она чувствовала, что полна сил и энергии, что может сделать все на свете.
      Любава вынула ребенка из колыбельки, бережно прижала к себе. Она поцеловала маленький носик, погладила мягкий пушок на головке. От нежного запаха начинала кружиться голова. Сын засопел, словно выражая недовольство, что его потревожили. Но вскоре вновь успокоился и заснул, согретый  материнским теплом.
      Любава  с малышом спустилась вниз.


      Доброслава держала на руках внука и ей показалось, что это её Алекса, маленький и беззащитный. Юрка был абсолютной копией своего отца. Она снова почувствовала себя совсем молодой.
      Это были чудесные мгновения приветствия новой жизни. Юрка родился и принес мир и счастье в свою семью.
      Каждый переживал это время по-своему.
      Любава и Алекса были счастливы. Они любили друг друга, любили свое дитя, ставшее воплощением их любви и умножившее её многократно.
      Ратибор был горд своим сыном, внуком. Ему тоже казались безмерными его возможности. Он другими глазами смотрел теперь на свой долг тысяцкого, готов был отстаивать твердо интересы города, охранять покой своих близких.
      Доброслава была на седьмом небе. Она всегда превыше всего ставила интересы своей семьи. Заботилась о муже, пеклась о детях.  С тех пор, как Алекса женился, она многое пережила, многое передумала. Прошедший год был для неё кошмарным сном. Ей казалось, что она не живет, а просто существует. Иногда она даже думала о смерти. Но теперь... О, нет, она хочет жить, хочет любить! Едва взяв малыша на руки, почувствовав его нежный запах, она уже полюбила его, готова была заботиться о нем. О, теперь все будет по-другому!
      Она посмотрела на невестку и сына, сказала искренне.
      – Спасибо  за внука. И спасибо, что Юрой назвали.
      Доброслава оглянулась.
      – Где же Веста? Принесла ли она все из возка?
      Вещи были аккуратно сложены возле очага.
      – Там подарки для вас, – молвила она. – Алекса, принеси-ка этот короб сюда, на стол.
      Сын сделал то, что было велено. Доброслава открыла короб. Ратибор аж присвистнул от изумления. Короб был полон детских вещей. Ай да Доброслава! Втихаря собирала приданое внуку и ни словом не обмолвилась.
      Он ласково смотрел на жену, его  глаза светились  восторгом и любовью. Она все такая же, его красавица, что была двадцать лет назад, горячая и искренняя. Он очень счастлив с ней!
   
      Доброслава достала из короба небольшой сверток. В нем оказалась нарядная шаль, которую она тут же накинула на плечи невестке.
      – Это тебе, девочка.
      – Спасибо, – Любава смахнула нежданно набежавшую слезу.
      – И это тоже, – свекровь открыла небольшую шкатулку, украшенную зернью. В ней оказались прелестные  сережки – ярко синяя бирюза, оправленная в серебро.
      – А это тебе, сынок, – мать достала из свертка белую сорочку, вышитую по вороту.
      – Спасибо, маменька, – Алекса поцеловал мать, принимая подарок.
      Ей вспомнилось, как она холодными зимними вечерами  вышивала ее, думала о сыне, мечтая о встрече, вкладывала свою любовь и материнские слезы в каждый стежок. И теперь шелковое шитье нежными цветами красовалось на вороте сыновней сорочки.
      Этот день и вправду был полон  сюрпризов и неожиданностей. Едва откланялись одни гости, как появились другие. Корас возник на пороге вскоре после ухода Ратибора. Тому нужно было срочно уходить, а бабуля осталась еще ненадолго.
      Женщины прошли по терему. Доброслава, как и все приходившие, дивилась искусству мастеров, строивших терем для её сына. Её восхищали резные узоры, красивые столбы, подпиравшие потолок и многое другое. Она по-прежнему прижимала к себе ребенка. Они прошли на веранду, куда Любава принесла из спальни плетеную корзину, застеленную белым одеялком. В неё положили новорожденного.
      Доброслава глядела вокруг. Киев был прекрасен в белом и розовом кружеве цветущих деревьев. Между деревьями высились крыши боярских теремов, купола церквей, словно венчающие город.
      Прохладный легкий воздух был напоен  ароматом цветов и молодой зелени. Птицы приветствовали весну. Жизнь брала свое, расцветая во всей полноте. И счастье переполняло душу.
      Деревянные колонки и переходы  дома отсвечивали  мягким светом, согретые утренним солнышком. Солнечный лучик шаловливо пробежал по личику ребенка, уснувшего в  своей корзинке, перепрыгнул на маленькую ладошку, застыл на мгновение и рассыпался мелкими брызгами на нежном кружеве  белья.
      Хозяйка и её гостья наслаждались утренним покоем.
      – А это, кажется, дом Нежданы, – вдруг спросила Доброслава. – Как хорошо его видно отсюда.  Вы с ней часто видитесь?
      Любава улыбнулась. Ей нравилось, что свекровь говорит с ней, как с близким человеком.
      – Да, мы видимся часто. Она такая славная и мальчик чудесный.
      – Ты ей тоже очень нравишься, – вдруг заметила Доброслава.
      Малыш захныкал, и мать поднялась к нему. Зашла Веста. Она держала поднос с фруктами и сластями.
      – Там пришел Корас, – сказала она. – Он дожидается внизу.
      – Скажи ему пусть поднимается сюда, – ответила Любава.
      Через несколько минут торк прошел по галерее на веранду.
      Он поклонился, выражая почтение хозяйке, лукаво глянул на Доброславу. В его глазах зажглись веселые искорки. Он знал о размолвке в семье  Ратибора, и теперь был явно доволен, видя свекровь и невестку мирно беседовавших на веранде.
      – Поздравляю, девочка, – он обнял Любаву. – Ну, показывай сына. Это хорошо, что Юрием назвали.
      Любава взяла малыша на руки. Корас потянулся к ребенку.
      – Ух, какой богатырь, – усмехнулся он, принимая дитя. – Вы с Алексой постарались на славу.
      – Корас! – Любава покраснела.
      – А что я такого  сказал? – возразил тот.
      Доброслава только улыбалась, наблюдая эту встречу.
      – Он похож на Алексу, правда, Доброслава? А я вам подарок принес, – вдруг спохватился он, доставая из глубины кафтана фляжку и передавая её Любаве.
      – Спасибо, Корас, – ответила та, принимая подарок. – А что это?
      – Это – травяной бальзам. Ну, ты помнишь его? Я Алексе давал.
      Любава улыбнулась, вспомнив о своей болезни и о том, как Алекса спас её тогда, привезя волшебное снадобье черных клобуков.
      – Это тебе пригодится, – заметил Корас. – У детей вечно проблемы – то живот болит, то в ухе стреляет, то еще что-нибудь приключается.
      Он наклонил голову к ребенку, которого все еще держал на руках, быстро заговорил ему что-то на тюркском наречии.
      Женщины удивленно смотрели на него. Малыш тоже широко открыл глаза и молча глядел на темные раскосые глаза с хитрыми искорками внутри, словно стараясь понять, что ему говорят.
      – Что ты ему сказал, Корас? – спросила Любава.
      – Это нельзя перевести, – клобук вдруг стал серьезным. – Это священное приветствие воина новому витязю, пришедшему в этот мир. Теперь он с нами навсегда. Он такой же воин, как я, как его отец и дед.
      Наблюдая за этой сценой, Доброслава думала, что у Кораса всегда так. Между пересмешками и шутками он говорит и делает очень серьезные вещи. И никогда не бывает грустным. Она знала его уже много лет, знала его семью – жену, детей. Раньше встречалась с его матерью. Он всегда был таким, нисколько не изменился с тех пор, как впервые появился у них дома.
      – Корас, а правда, что ты этот бальзам делаешь сам? – спросила Доброслава.
      – Да, правда. Делаю сам, – ухмыльнулся тот. – Меня моя мать научила. Я еще мальчишкой собирал с ней травы в степи, вот она и рассказывала мне все секреты.
      – А твоя жена? – полюбопытствовала Любава. – Она что же не умеет?
      – Умеет, – снова хмыкнул Корас, – но я делаю его сам. Такое серьезное дело я не доверяю ей. Вдруг что-то забудет положить или сделает  что-то не так.
      Женщины переглянулись многозначительно.
      – У неё достаточно дел, – буркнул торк. – Пусть детей рожает...
      Он передал младенца матери, сунул ей в руку что-то темное.
      – Это для Юрия. Чтоб у него были покровители и на земле и на небе, – сказал он.
      Любава разжала ладонь. У нее в горсти, как птенец в гнезде, лежал маленький бубенчик.
      – Спасибо тебе, Корас, – молодая женщина была тронута. – Я сберегу это для сына.
      – Наш шаман по моей просьбе обращался к покровителям Степи, и те разрешили кузнецу сделать этот бубенчик, они вложили в него свое могущество и силу. И теперь покровители Степи  всегда будут охранять его. Пусть носит на шее или у пояса и никогда не теряет.
      Слушая Кораса, Доброслава поднялась со своего места и подошла к ним. Она, как и Любава, была безмерно тронута его словами. Боярыня знала, что это – не пустые слова. За всем этим кроется огромная любовь и вера. Она протянула руку, и невестка положила на ее ладонь бубенчик.
      К ним подошел Алекса, прошедший по лестнице через галерею. Теперь он стоял и слушал Кораса. Любава обернулась. Она, как всегда, почувствовала, что он рядом, нашла его взглядом.
      – А, привет, Алекса, – Корас приветствовал друга. – Поздравляю с первенцем!  Ну, мне пора, – вдруг заторопился он.
      – Я тебя провожу, – сказал Алекса.
      Через минуту женщины остались одни. Доброслава засмеялась.
      – Вот, так всегда. Налетел, как вихрь, и исчез так же быстро.
 

     Кузьма всю ночь провел в мастерской. Днем он был занят, было  много заказов. А вечером, освободившись, оружейник остался на работе дольше обычного.
      Подольский люд просыпался рано. Вот и теперь, едва рассвело, Степан появился в мастерской. Отец спал, положив голову на стол. На столе лежал меч. Серебряная черненая рукоять тускло отражала солнечный свет, падавший из окна. Степан взял меч со стола, вынул его из ножен, провел пальцем по лезвию, одобрительно усмехнулся.
      Кузьма поднял голову.
      – Доброе утро, сынок. Я закончил работу.
      – Я вижу. Алекса будет доволен. И мой подарок готов, – он протянул отцу короткий, изогнутый нож.
      Мастер осмотрел клинок.
      – Ты – хороший оружейник, сын, – сказал он.
      – Пойдем сейчас? – спросил Степан. – Я тебе там завтрак принес, – он показал на узелок, положенный на лавке.
      – Спасибо, – поблагодарил Кузьма. – А к Любаве пойдем позже. Мне нужно закончить заказ. Путята придет скоро. Ближе к полудню я за тобой зайду.

      По узвозу степенно шли двое мужчин. Они тихо о чем-то беседовали. Оба высокого роста. К поясу старшего был приторочен меч. Он держался твердо и спокойно. Перехваченные обручем волосы развевал ветерок, голубые глаза глядели  открыто. На молодого поглядывали встречные девицы, а он серьезно не замечал этих взглядов, только покручивал ус.
      Стражники у ворот приветственно закивали головами.
      – Здорово, Кузьма, – сказал один. – Слыхали вашу новость. Поздравляем! В гости идете?
      Оружейники, улыбаясь, поздоровались в ответ.
      Веста открыла дверь, пропуская гостей в дом. Навстречу им вышел Алекса, поздоровавшись за руки. На лестнице появилась Любава, держа на руках ребенка. Они недавно проводили гостей. Вскоре за Корасом ушла и Доброслава. Любава была с малышом  наверху, но, услышав голос отца, спустилась вниз.
      Кузьма ступил навстречу, обнял дочь.
      – Поздравляем вас с первенцем.
      После этого произошла странная вещь. Мужчины,  сняв с головы обручи, сложили к ногам Любавы меч и нож.  Она так и застыла с младенцем на руках.
      – Добро пожаловать, Юра, в нашу семью! – сказал дед. – Прими наши дары. – Оба низко поклонились.
      – Он будет удачливым, – молвил Степан.
      Все знали, что получить в подарок оружие, особенно, меч, значит получить защиту свыше.


















                Глава третья


      Каныш брел по берегу ручья. Жаркое солнце светило ему в спину. Вокруг не было ни души. Вот уже несколько дней он скитался один.
      Мальчик присел на траву возле воды. Здесь, ближе к ручью, она была еще зеленой, не выжженной горячими солнечными лучами. Одиноко растущее дерево дикого миндаля послужило ему тенью, а орехи  слегка приглушили голод.
      Он наблюдал за плескавшимися в прозрачной воде крошечными рыбками, а перед его глазами снова и снова всплывали события последних дней.
      Мать послала его на базар за мукой для лепешек. Он дошел уже до базарной площади, когда ему навстречу хлынул поток людей.
      – Монголы! Монголы! – слышалось вокруг.
      Люди спасали свое добро, хватали детей, бежали, куда глаза глядят. Он повернулся и побежал домой, но в бурлящей толпе его затоптали, сбили с ног.
      Когда Каныш очнулся, толпы уже не было. Площадь была усеяна людскими телами. Он увидел, как несколько монгольских всадников ездили между трупами, подбирая  все ценное, что попадалось им на глаза. Каныш так и остался лежать, боясь подать признаки жизни. Но едва стемнело, он вскочил и побежал, через узкие улицы к своей сакле. Мальчик прятался между редкими деревьями, чтоб его не заметил кто-то из монголов, все еще рыскавших повсюду. Дойдя до своей улицы, он остановился. Все было тихо кругом. Ни звука не доносилось из жилищ. На месте одних были лишь пепелища. Другие стояли безмолвны, словно в них никогда не кипела жизнь.   
      Он подошел к своей сакле. Дверь была сорвана с петель. Внутри было темно и тихо. Все было разгромлено, на полу валялись осколки посуды. Очаг давно остыл, даже огонек не теплился в нем. Посреди комнаты лежало распростертое тело матери. Он опустился на колени,  гладил холодные руки, которые с рождения ухаживали за ним, согревая своим теплом, целовал её лицо, содрогаясь в беззвучных рыданиях.
      В небольшом дворике он нашел отца. Тот так и лежал, сцепившись с монголом, успев нанести ему удар в последнее мгновение своей жизни.  Отец умер, как воин, защищая свое гнездо.
      Мальчик долго в оцепенении сидел, освещенный холодным светом луны. В его памяти вновь и вновь возникала улыбающаяся ему мама, отец, сидящий за гончарным кругом. Никогда больше не будет этой бедной и счастливой жизни.
      Слезы вновь покатились по его горячим щекам, как и в ту роковую ночь.
      Он вспомнил, как, выйдя из сакли, тайком пробирался в тени уцелевших деревьев. Оглянулся в последний раз на  родное пепелище. Не цвести больше деревьям на их улице, не вернется его безмятежное детство.
      Только под утро  выбрался  он из города. Брел, куда глаза глядят. Он не замечал крови, запекшейся на его голове, не чувствовал боли. Лишь боль его сердца заполнила все на свете.
      Он крепко сжимал в руке небольшой узелок. В нем лежал кусок холодной лепешки, подобранной с пола. Уже не придется ему есть теплого материнского хлеба. Он случайно нашел эту лепешку, наступив на нее в темноте. Этот кусок, видно, упал, когда мать боролась с налетевшими монголами. Они вынесли все из дома, собрали всю еду, до последней крошки. А этот завалявшийся кусок оказался на полу. Мальчик тогда бережно отряхнул лепешку, сдул пылинки. Он подобрал  во дворе, возле гончарного круга, осколки разбитого кувшина. Ему казалось, что этот маленький фрагмент еще хранит тепло отцовских рук. За лежанкой нащупал свой тайничок, где лежали его маленькие трофеи: кусочек уголька да небольшой ножичек, который он однажды нашел, играя на улице с мальчишками. Все тогда завидовали ему. Он бережно хранил эти свои сокровища. И теперь вытащил все из тайничка и сложил в небольшую тряпицу.
      За эти несколько дней он ушел довольно далеко от своего селения. Местность была пустынна. На горизонте виднелись горы, и только быстрый ручей пробегал через долину.
      Каныш искупался в ручье, смыв кровь со своих волос. Несмотря на жаркий день, вода была студеная. Прополоскав в ручье рубашку, он разложил её на траве сушиться. А сам уселся, прислонившись к стволу дерева и все смотрел на далекие горные вершины, на облака, проплывающие над ними. Путаясь в своих мыслях мальчик задремал.

      Открыв глаза, он увидел, что проспал довольно долго, и солнце  уже стало клониться к закату.
      Купание и сон сделали свое дело, Каныш почувствовал себя бодрее. Ведь он почти совсем не спал последние несколько дней, потрясенный всем происшедшим.
      Рубаха его давно высохла, и он надел её. Сорвав несколько орехов, принялся очищать их.
      Было самое время подумать о ночлеге. Последние дни он старался избегать селений, даже не пытался проситься на ночлег, боясь нарваться на монголов. Теперь же он поднялся выше, в горные долины, и здесь было  спокойнее.
      Поглощенный своими мыслями, он не заметил присевшую на камень неподалеку девочку. Та сидела, склонив голову,  её черные косы спустились до самой земли. Темные глаза внимательно следили за незнакомцем.
      Она встала со своего места. Мальчик обернулся настороженно, но, увидев девочку, успокоился.
      – Откуда ты здесь взялась? – спросил он.
      – Я сидела на этом камне, – улыбнулась девочка. – Я пришла сюда, когда ты спал. Мне не хотелось тебя будить, вот и присела на камень.
       – Значит поблизости есть селение? – Каныш с надеждой глянул на девочку.
      – Да, аил вон там, за тем холмом, – махнула она рукой. – Я там живу. А где твой дом?
      – Далеко отсюда, – грустно сказал Каныш.
      – Тогда почему ты здесь? Где твои родители?
      Девочка была дружелюбной, и он рассказал ей о событиях последних дней. Она слушала его рассказ с большим вниманием.
      – Ты хочешь пойти со мной? – спросила девочка. – Как тебя зовут?
      – Я – Каныш, – ответил мальчик.
      – А меня зовут Айнура.
      Над ними вдруг нависла тень. Подняв голову, ребята увидели огромного орла, летевшего прямо над ними. Это было такое прекрасное зрелище, что они оба застыли, наблюдая полет. 
      Раскинув огромные крылья, вольная птица плавно парила, словно позволяя ветру себя нести, лишь изредка делая взмах. Черно-коричневое оперение отливало на солнце. Дети завороженно глядели на это чудо. Вдруг орел начал снижаться, летя прямо на них. Каныш испугался было и потянул девочку за руку, пытаясь убежать.
      Но Айнура, ничуть не испугавшись,  улыбнулась мальчику.
      – Не бойся, – она протянула руку, приглашая птицу. 
      Орел приземлился ей на плечо. Наклонив голову, смотрел умными глазами на девочку. Она достала из кармана кусочек сухого мяса и протянула своему питомцу. Тот очень осторожно, чтоб не поранить ладошку, склевал лакомство, снова склонил голову, словно в знак благодарности.
      Каныш любовался птицей. Он много раз видел диких орлов, летавших в небе, но так близко видеть эту птицу ему еще не доводилось. Сидя на плече Айнуры, он не казался таким огромным, как парящий в открытом пространстве.  Больше всего поражали глаза, темные, с желтой крапинкой внутри. Они были такими живыми и, казалось, смотрели прямо в душу. Клюв птицы был не очень большой, немнго заостренный и загнутый книзу. Темно-коричневое оперение было не ярким, но очень красивым. К нему так и хотелось прикоснуться.
      – А можно я тоже его подержу? –спросил Каныш.
      – Попробуй.
      Но едва он протянул руку, как птица насторожилась и вцепилась острыми когтями в плечо девочки словно ища защиты. Айнура скорчилась от боли.
      – Не надо, Каныш, – сказала она. – Он тебя еще боится. Он должен сам выбрать тебя. Когда он захочет, он сам к тебе приземлится.

   
      Горное селение было небольшим, но показалось Канышу очень приветливым. Они прошли по улицам до небольшой сакли, в которой жила семья его новой подруги.
      Айнура в двух словах рассказала родителям, как она встретила мальчика.
      – Ну-ка быстро мыть руки и за стол, – улыбнулась женщина, суетившаяся у очага.
      Каныш с жадностью набросился на свежие лепешки с сыром, заедая их зеленью.
      Ребенку дали поесть, прежде чем начать распросы.
      Но  даже из краткого объяснения дочери взрослые поняли, что дело не ладно.
      – Оставайся у нас, если хочешь, – сказал Айвар, отец Айнуры. – Мы люди небогатые, но место под крышей и кусок хлеба для тебя всегда найдется. Я пастух, провожу целый день на пастбище, а иногда и по нескольку дней. Ты можешь помогать мне.
      Каныш с благодарностью глядел на этих искренних и добрых людей, готовых разделить с ним и пищу, и кров.
      – О, я с радостью буду помогать вам, – ответил он.
      – Ну вот и хорошо, – сказал Айвар. – А теперь расскажи, что стряслось в твоем селении. Это важные новости. Раз снова появились монголы, нам надо оповестить об этом старейшин.
      Итак, Каныш поселился в сакле пастуха. Он стал добрым помощником Айвару, ездил с ним на далекие пастбища. Нередко с ними отправлялась и Айнура. А иногда она просто возникала  среди степи, принося пастухам передачу от матери. Каныш стал настоящим членом семьи. Родители полюбили его за доброту и трудолюбие. С Айнурой они были хорошими друзьями. Ребята часто убегали вместе в степь или в горы, рассказывали друг другу разные истории, мечтали. В степи к ним снова прилетал орел. Он уже не боялся Каныша и иногда садился ему на плечо или на руку, но все же отдавал предпочтение своей давней подруге.
      Так прошло несколько лет. Дети подросли.
      Каныш, чтоб немного помочь семье, стал обучаться  гончарному ремеслу. Его отец был гончаром, и в былые времена  мальчик много времени проводил, наблюдая, как тот делает кружальную посуду. Отец даже объяснял сыну основные приемы, рассказывал секреты гончарного искусства.
      У Каныша были талантливые пальцы, он чувствовал глину. Иногда, во время далеких отгонов, на привале он собирал немного глины, смешивал с водой и лепил разные фигурки, безмерно удивляя Айвара. Тогда пастух впервые подумал, что хорошо бы мальчику научиться гончарству. Будет свое ремесло, всегда будет у него кусок хлеба. Каныш сам рассказывал, что семья его не голодала. Пастухи всегда зависят от бея. Редкий пастух сам имеет домашний скот или коня. А если Каныш станет гончаром, то уже ни от кого зависеть не будет.
      Его взялся обучать  один старый гончар. Но делал это сначала весьма неохотно. Старик был скуп на слова, но щедр на подзатыльники. Он  говорил Канышу: «Запомни основное. Техника – дело второе. Главное – дух. Ты должен вложить дух в свое изделие, тогда форма возникнет сама собой». Старик видел, что парень смышленный. А узнав, что он – сын гончара, несколько смягчился.
      Каныш однажды показал мастеру обломок подобранного кувшина, который делал его отец в последний день своей жизни. У старика аж глаза загорелись. Он долго вертел в руках разбитый кусок, щупал его пальцами, рассматривал на изломе.
-Твой отец был отличным мастером, парень, – наконец сказал он. – Это редкая техника изготовления. Не многие мастера  ею владеют.
      Мальчик иногда рассказывал гончару, как наблюдал за отцовской работой, как тот объяснял ему некоторые приемы. Старый мастер внимательно слушал, стараясь запомнить все новое для него.
      Каныш по-прежнему помогал Айвару на пастбище, но теперь у него больше времени уходило на обучение.
      И вот наконец он сделал свой первый самостоятельный горшок. Показал его мастеру. Тот покрутил его в руках.
      – Да, неплохо, – хмыкнул он. – Поставь-ка его в печь, посмотрим, каков он будет после обжига.
      А про себя он подумал, что никогда у него еще не было такого ученика. Он в одном изделии соединил то, чему он его учил с тем, что он слышал от своего отца. Как это ему удалось?
      Через несколько лет Каныш уже стал довольно опытным гончаром, несмотря на молодой возраст. Ему только исполнилось шестнадцать лет. Парень не просто был способным учеником, он чувствовал глину, воистину мог вдохнуть в нее жизнь. Старый гончар был очень горд своим подмастерьем. На своем веку он учил многих отроков гончарному ремеслу, но такой божьей искры  ни в ком  не видел.
Каныш был к тому же очень добр. Он помогал не только семье, приютившей его, но, видя, что его учитель становится все немощнее, он нередко помогал и тому по хозяйству.
      И вот настал день, когда гончар сказал ему:
      – Мне нечему тебя больше учить. Ты стал настоящим мастером. Твой отец был бы горд тобой. Теперь ты можешь работать самостоятельно.
      Во внутреннем дворике приемных родителей юноша устроил свою мастерскую, собственноручно смастерив гончарный круг и сложив небольшую печь для обжига.
      Он делал горшки и миски, искусно выводил тонкостенные кувшины. А на полочке в его мастерской, рядом с  готовой продукцией лежал фрагмент отцовского кувшина – символ его счастья и благополучия.
      Молодой гончар продавал на базаре свои изделия. А домой приносил муку и овощи, рис и пряности. Быт этой бедной семьи изменился с появлением еще одного кормильца. Родители не могли нарадоваться и всячески поддерживали юношу.
      Как-то, работая в своей мастерской, Каныш заметил, что Айнура тихонько зашла и наблюдает за его работой. Он уже закончил очередную партию керамики и вынимал горшки после обжига. На столе стояли приготовленные для продажи миски и кружки.
      – А можно я пойду с тобой на базар? – спросила девушка.
      Он обрадовлся этому предложению. Вдвоем все-таки веселее. Они погрузили все в приготовленные мешки и отправились. За разговорами друзья не заметили, как распродали все свои товары. Посуда юного мастера пользовалась спросом. Она являла собой необычный симбиоз традиционной для здешних, горных мест техники и приемов его родного края, что придавало  неповторимый колорит его изделиям.
      Неплохо заработав в этот день, они принесли домой  мяса и халвы, что было настоящей роскошью для бедного семейства Айвара. Целую неделю семья блаженствовала.
      Айнура все чаще стала помогать Канышу. Они грузили тюки и вместе шли продавать. А потом она и сама стала ходить на базар, пока он работал.  Гончар не уставал, работа была ему в радость. А потом у них оставалось  больше времени и вечером они отправлялись в степь или гуляли в горах.
      Пришла пора цветения. Он все чаще поглядывал на свою подругу. Это была уже не та шаловливая девочка, которую он встретил однажды у горного ручья. Айнура превратилась в прекрасную девушку.
      Да и сам  он изменился. Тощенький, перепуганный юнец, как в сказке, обернулся добрым молодцем.
Теперь Каныш не мог без волнения сидеть рядом со своей подругой на крылечке внутреннего дворика и смотреть на звезды, как они любили делать раньше. У него начинало сильно биться сердце от того, что она рядом. А она все больше смущалась, исчезла её детская непосредственность, сменившаяся девичьей стыдливостью.
      Однажды, гуляя в долине, друзья снова забрели в те места, где судьба  когда-то свела их.
      Айнура шла немного впереди. Каныш любовался ее легкой походкой, тонким станом, воронеными косами.
      Она задумалась и не замечала, какая опасность ей угрожает. Прямо перед ней, посреди тропинки лежала огромная гадюка. Эти змеи очень опасны и часто атакуют сами. Еще шаг, и Айнура наступила бы на неё. Но зоркий глаз её друга разглядел змею, приготовившуюся к прыжку. В одно мгновение он подскочил к девушке и поднял ее на руки, пытаясь предотвратить её следующий шаг, неминуемо ставший бы для неё роковым.
      – Осторожно, змея! – закричал он.
      Очнувшись от своих мыслей, Айнура только сейчас увидела, что была на волосок от гибели. Но в это мгновение застыл Каныш. Держа на руках прекрасную девушку, юноша вдруг почувствовал, словно горячая волна накрыла его. Он потянулся и поцеловал её, еще крепче прижал  к своей груди.








                ****

      Кузьма трудился в своей мастерской. У него было много заказов. Мастер изредка делал короткий перерыв, чтобы перекусить да выйти на несколько минут на свежий воздух, и снова возвращался к работе.
      Белобрысый малец сидел на корточках возле горячего горна, внимательно разглядывая его.
      – Деда, – обратился он к оружейнику, – а ты научишь меня делать меч?
      Кузьма улыбнулся внуку.
      – Научу, если хочешь, – сказал он. – Да ты мал еще, Юрка, подрасти немного, тогда и научу.
      – Деда, – не унимался мальчик, – а можно я возьму вот это? – он показал на керамическую формочку для рукояти меча.
      – Возьми, – ответил Кузьма. – Только зачем она тебе?
      – Я у себя дома мастерскую открою. Буду оружие делать.
      Кузьма усмехнулся.
      – Дед, – Юркиным вопросам, казалось, не будет конца. – А правда, что тот меч с серебряной рукояткой мой? Отец мне рассказывал, что ты его специально для меня сделал, когда я родился.
      – Да, это правда, – теплая улыбка пробежала по лицу кузнеца.
      – Только он такой большой, я не могу его поднять.
      – Вот подрастешь, тогда и сможешь.
      – Дед, – неожиданно спросил внук, – а ты не мог бы мне сделать другой, поменьше, чтобы я мог со степняками биться. А большой пусть пока повисит.
      Кузьма рассмеялся.
      Вошел Степан. Мальчик стремглав бросился к нему и взгромоздился ему на плечи. Уго дядя  был абсолютно счастлив.
      – Ну, собирайся, Юрка, – сказал он. – Я обещал маме привести тебя к обеду.
      – Ага, – ответил племянник, делая пирамиду из дядькиных волос.
      – Как дела, отец? – спросил Степан. – Я вижу,  у тебя много работы. Я могу помочь тебе, если хочешь. Вот только доставлю по назначению этого бандита, – он опустил ребенка на пол.
      – А у меня вот что есть, дядя, – малыш показал ему формочку. – Это для моей мастерской.
      –  И что же ты собираешься там делать? – улыбаясь спросил Степан.
      – Оружие буду ковать, как дед, и как ты. Дедушке Ратибору помогать буду для его дружинников мечи делать.
      Мужчины обменялись понимающими  взглядами.
      – Ну, пойдем, оружейник, – усмехнулся Степан, – а-то мама заругается.
      Мальчик опрометью кинулся к Кузьме, чмокнул его в щеку.
      – Я пошел, дедушка, – и только тогда последовал за дядей.
      Проходя по улицам Верхнего города, Степан видел, как неспокойно в Киеве. Всюду попадались вооруженные всадники и пешие дружинники. Возле дворца было очень людно. Люди волновались, кричали, спорили о чем-то.

      Едва переступив порог дома, Юра бросился к матери.
      – Мама, – возбужденно закричал он, – я буду делать мастерскую, как у деда Кузьмы. Смотри, что у меня есть, – он протянул ей глиняную формочку.
      Любава погладила всклокоченные волосы сына, пытаясь  уложить непослушные кудряшки. Она наклонилась, чтобы поцеловать своё сокровище, но он уже побежал в сторону лестницы.
      – Хорошо, – сказала она, – делай мастерскую в своей комнате.
      – Нет, – мальчик остановился на секунду, – я сделаю мастерскую на веранде. Там есть стол, чтобы можно было работать, как у деда Кузьмы, и лавки – готовые мечи раскладывать.
      – Ладно, делай где хочешь, – сказала Любава, но сын уже исчез.
      Через несколько минут он снова пронесся мимо, вылетел во двор. Мать глянула в окошко. Мальчик что-то говорил старому слуге. Тот согласно кивал головой.
      Любава кликнула сына обедать. Юра появился на пороге, держа в руках прутья и щепки. Карманы  его тоже не были  пусты.
      – Я не хочу кушать, – бросил он, не останавливаясь.
      – Юра! – строго позвала мать.
      Мальчик подошел к ней.
      – Мамочка, ну пожалуйста. Я потом поем, ладно? – он поцеловал мать и мгновенно исчез.
      На  веранде он разложил всё принесенное.
      Иван, старый слуга, вошел в дом, неся охапку тонко наструганных дров. Он направился к лестнице. Любава окликнула его.
      – Иван, куда ты несешь эти дрова?
      – Это не дрова, госпожа, это – заготовки для мечей.
      – Ясно, – они понимающе глянули друг на друга.
      Юра аккуратно раскладывал на скамье принесенные дрова, когда появилась Веста с подносом в руках.
      – Мастер, – сказала она, – я тебе поесть принесла. Я знаю, что у тебя много работы, но тебе нужно поесть, иначе  не хватит сил выполнить все. Она поставила поднос на стол.
      Мальчик схватил пирожок и, жуя на ходу, продолжил игру.
      Алекса пришел к обеду вместе с Данилой. Они оба были озабочены. Любава сразу уловила тревогу в голосе мужа.
      – Что-то случилось? – спросила она.
      – Да нет, просто обсуждаем текущие новости.
       Она заметила, что, несмотря на внешнее спокойствие, их что-то тревожит, хоть они и не хотят этого показать.
      – А где молодое поколение? – спросил Данила.
      – Занят. Есть не стал. Устраивает свою мастерскую.
      – А-а, ну мы пойдем наверх, пока накрывают стол.
       Любава ушла на кухню, а мужчины  поднялись  по лестнице. Они не хотели обсуждать недобрые вести в её присутствии.
      Увидев Алексу с Данилой, идущих по галерее, Юра бросился к ним, обнял отца, поздоровался с крестным. Но, вдруг спохватившись, побежал  назад на веранду.
      – Сюда нельзя, – сказал он, – здесь моя мастерская.
      Мужчины остановились в дверях. Алекса, сдерживая улыбку, глянул на лежащие на столе щепки и прочий мусор, на разложенные на лавках наструганные тонко, наподобие меча дровины. 
   Многозначительно глянув на Данилу, он сказал:
     – А я хотел у тебя меч заказать, мастер.
      Юра, довольный, расплылся в улыбке, принялся с энтузиазмом выбирать на лавке нужную заготовку.
Любава позвала всех обедать. Оказалось, что пришли новые гости – Неждана с Ратибором-младшим и Забава с дочерью. Юра, конечно, не появился.
      Наскоро поев, Ратибор отправился проведать брата, гадая, что же он там делает, если даже не вышел к нему, хотя они всегда были так дружны. Следом за мальчиком последовала и Маша, дочка Данилы и Забавы, которой было скучно сидеть со взрослыми. Она была всего на полгода младше Юры.
      – Выбирай себе меч, – услышала девочка, приблизившись к веранде.
      Она остановилась в сторонке.
      – Я хочу вот этот, – сказал Ратибор, выбирая самое большое полено на лавке.
      – Мой дед, – сказал Юра с гордостью, – научит меня делать  меч.
      – А мой дед, – вдруг вставила Маша, – подарит мне заморский меч, настоящий, как у викингов.
      Мальчики какую-то минуту молчали от неожиданности, но потом Юра сказал:
      – Ничего он тебе не привезет, малявка. Девчонкам оружие не положено.

      За обеденным столом шел серьезный разговор. Ситуация в городе была не лучшая. Снова возобновилась  борьба за власть. Два князя-союзника, Изяслав Мстиславич и Михаил Всеволодович  с черниговскими войсками и половцами подступили к Киеву.
      – Как же так? – сказала Забава. – Половцы возле Киева, а черные клобуки что же? Ведь они для того и живут на границе, чтобы не пускать врагов вглубь страны.
      Данила вздохнул.
      – Да разве удержишь половцев, коли их ведет князь?
      – И всегда эти черниговцы приводят на Русь половцев, – сказала Любава. – Столько крови пролито.
      – А великий-то князь куда смотрит? – снова возмутилась Забава.
      – Великий князь готовится защищать город, – ответил Алекса. – Он не один в Киеве. Есть кому постоять за стольный.
      Закончив обедать и наказав близким оставаться дома, по городу не разгуливать, бояре удалились.
      Выйдя за ворота, они  продолжили разговор.
      – Тут одной дружиной не обойдешься, – сказал Данила. – Нужно поднимать горожан. У князей свои счеты, но ведь город разграбят!
      – Корас поехал в лагерь, – сообщил Алекса, – к утру должна  подоспеть черноклобуцкая помощь.
      Возле княжеского дворца их встретил Ратибор. Он сказал, что решили собрать ополчение.
      – Твое дело, сын, собирать подолян, – заключил он.
      Алекса, не мешкая, отправился с поручением.
      На Подоле стоял невообразимый шум. Всюду сновали половцы. Они переворачивали прилавки и лотки, тащили добро. Люди спасались, хватая детей, убегали, кто куда.
      Алекса пробирался к оружейному ряду. Он был уже близко к мастерской Кузьмы, как вдруг прямо на него выехал половчанин, замахнулся саблей. Но прежде,  чем Алекса успел выхватить свой меч, кочевник упал  замертво, сраженный ударом ножа прямо в сердце. Алекса услышал позади знакомое кряхтение. Обернувшись, он увидел Степана. Тот спокойно отряхнул руки и сказал:
      – Пойдем, Алекса, наши вон уже собрались.
      Не помогло на этот раз ополчение. И черные клобуки не успели. Власть в Киеве сменилась. Великим князем стал Изяслав Мстиславич. А Владимира Рюриковича, прежнего великого князя, захватили в плен половцы. Позднее его удалось откупить и вернуть в Русь. Не продержался долго и Изяслав. Новый претендент на великий стол явился из Суздаля.
      Город не знал покоя, привлекая князей самим своим именем  и славой. Он был вожделенной мечтой для всего княжеского рода. Только не каждый князь имел на него право. И, главное, не каждый, кто садился на Киевский стол, мог удержать его. Киев можно было захватить силой, но силой удержать его было невозможно.
      Прибывший из Суздаля Ярослав Всеволодич был смещен  Михаилом Черниговским. На какое-то время в городе воцарился мир.



               


























               

                Глава четвёртая 

      В походном лагере, разбитом возле быстрой речки, было  невообразимо шумно. Все пространство вокруг, пока хватало глаза, было заполнено монгольскими войсками.
      Темники и сотники неустанно следили за своими отрядами, нещадно наказывали малейшее отступление от воинской дисциплины.
      Кроме самих монголов, войско Батыя включало в себя большой процент воинов из числа побежденных народов. Именно их было труднее всего удерживать в подчинении, поэтому меры наказания были на редкость жестокими.
      Проделав значительный путь через Монголию, покорив богатые страны Востока, пройдя почти через всю Среднюю Азию, монгольские войска нуждались в отдыхе перед новым маршем.
      В ханскую ставку, расположенную чуть поодаль от основного войска, на небольшом пригорке, стекались со всех сторон военачальники, знатные воины. Сегодня на большом совете будет решаться  дальнейшая судьба кампании.
      Куда дальше двинутся монгольские войска? Остановятся ли здесь и будут править покоренными народами, взымая с них дань и заставляя работать на себя? Вернется ли хан в свою столицу, довольствуясь тем, что уже завоевано? Всех занимали эти вопросы, все – от хана, до самого простого воина, понимали, что сегодняшний совет будет особенным.
      Возле большого шатра, где помещалась ставка хана, было многолюдно. Сюда то и дело подъезжали нарядно одетые люди – военачальники, советники хана, собиравшиеся на совет.
      Два всадника, спешившись почти одновременно, привязывали коней и негромко беседовали. Здесь уже были кони и других воинов, прибывших к хану.
      – Бурундай уже здесь, я вижу его коня, – сказал один из всадников, указывая на белого коня с дорогой упряжью и седлом.
      – Да, он у хана нынче в чести, – ответил второй, – почти все время проводит в Ставке.
      – А ты никак завидуешь, Урдю? – спросил его собеседник.
      – Вот еще, – фыркнул тот. – Ближе к хану, спрос с него больше. А  я лучше проявлю свое умение в бою, чем в советах.
      – Это правда, – усмехнулся Бечак, – ты добрый воин. И все же мы должны помнить, что хану нужны и мудрые советники. Он не сможет стоять на вершине, если  не будет нас, его военачальников, советников. Не только Бурундай или Себедей его советники. Мы тоже скажем свое слово, просто обязаны это сделать.
      Урдю согласно кивнул. Они вошли в шатер. Здесь уже собралось довольно много народу.
      В глубине шатра они увидели помост, покрытый шкурами  горного барса – место хана. Но самого хана там еще не было.
      В шатре ярко горели факелы. Военачальники проходили и по кругу рассаживались согласно иерархии. Выше уровень – ближе к хану.
      Урдю и Бечак  заняли свои места. Они продолжали тихо беседовать, приветственно кивая входившим в шатер.
      Звуки стихли, когда из-за драпированного полога позади  ханского места появились два ближайших сподвижника Бату-хана – Бурундай и Себедей, а потом и сам хан. За ханом следовала женщина, одетая в странные одежды.
      – Раз шаманка здесь, – шепнул Бечак, – значит хан готов принять серьезное решение.
      Бату-хан поднялся и сел на приготовленное для него место. Два батыра встали слева и справа от него. Шаманка устроилась чуть поодаль.
Хан неторопливо обвел взглядом собравшихся, поднял руку.
       – Друзья мои, соратники! – начал он. – Я собрал вас сегодня обсудить важное дело. С тех пор, как мы покинули землю наших отцов, прошло немало времени. Наш путь усыпан славою и подвигами. Нам покорились многочисленные народы, богатейшие страны. А сейчас для нас открываются новые пути. Мы стоим перед выбором – закончить ли наш славный поход и властвовать над покоренными  народами? Вернуться ли назад в Монголию с великой победой? Или продолжать наш путь, следуя заветам мудрого Чингиза? Прежде чем объявить свое решение, я хочу выслушать вас, за тем и пригласил вас сегодня.
      – Войска устали, – выступив вперед молвил Бандар, один из военачальников, – им нужен отдых. Воины измотаны. Идти ли назад, наступать ли вперед для них одинаково трудно. Самое разумное было бы обосноваться здесь и укрепить свою власть над завоеванными народами. А уже потом продолжать войны.
      По собранию пробежал ропот, но хан промолчал, хоть и стиснул зубы, приглашая следующего советника. Урдю следующий взял слово.
      – Бандар прав,  воины измотаны, им нужен отдых. Но было бы ошибкой остановить движение. Победоносные войска Бату-хана перестанут существовать, если перестанут наступать. В наших отрядах значительное число воинов из покоренных стран. Мы потеряем над ними власть, если остановимся надолго. Нужно увести их подальше от  родных мест.
      Один за другим поднимались военачальники, высказывая свои соображения. Говорили о том, что назад возвращаться не стоит.  В Монголии идет ожесточенная борьба за власть. Возвращение Бату-хана сделает её еще более жестокой. Говорили, что будет опасно проходить вновь через покоренные и разграбленные страны.
      Хан долго и внимательно слушал говоривших. Иногда в его взгляде светилось согласие, иногда он яростно сжимал кулаки, но сдерживал себя. Наконец он поднял руку.
      – Я выслушал вас, мои полководцы. В каждом из ваших суждений я увидел долю истины – и про отдых для воинов, и про покоренные народы, и про возвращение в Монголию. Мое решение таково. – Он обвел взглядом собравшихся.
       Вокруг стало очень тихо. На Бату-хана были обращены все взоры.
      – Мы не пойдем назад в Монголию. Перед нами открываются новые рубежи. Мы пойдем на Волгу, подчиним себе волжских булгар, а потом двинемся в Русию. Мы создадим великую империю между двумя большими реками, и оттуда отправимся дальше.
      Ропот прошел по шатру. Хан внимательно смотрел на собравшихся. В их глазах он читал удивление и восхищение, тревогу и восторг. Целое море чувств и эмоций вызвало его решение.
      И хоть обычно слово хана было  решающим и последним, он сделал отступление от правила. Давая слово своим полководцам, хан думал о том, что  перед такой ответственной кампанией стоило  прислушаться к их мнению. Они поведут в бой его войска, они принесут победу монгольскому оружию.
      Первым выступил вперед Себедей.
      – Великий хан, – начал он, – ты принял важное  и серьезное решение. Покорение народов от Волги до Днепра принесет тебе славу, с которой не сможет сравниться  никто  во Вселенной. Я первым пойду с тобой. И все же я хочу сказать о тех трудностях, которые таятся на этом пути.
      – А ты никак испугался, Себедей? – запальчиво выкрикнул Бирюи, один из военачальников Бату-хана.
     Себедей так и вспыхнул и мгновенно потянулся к ножу, спрятанному за сапогом. Еще секунда и пролилась бы кровь. Но хан предостерегающе поднял руку.
      – Дайте ему закончить. Если он трус, я буду судить его. Но я не раз убеждался в его храбрости и мудрости. Продолжай, Себедей.
      – Я только хочу сказать, – молвил Себедей, – что для такого важного похода нужна основательная подготовка. Я не сомневаюсь, что мы сумеем легко покорить булгар. Волжские кочевники смогут пополнить наши войска. Но я не уверен насчет Русии.
      – Что ты имеешь ввиду? – сдвинул брови хан.
      – Я говорю, что мы мало знаем об этом народе, мало общались с ним. А то, что  знаем, только лишний раз показывает, что нам предстоит серьезная борьба. Я читал в древних документах, что Русия – богатая страна, там много городов, а народ ее трудно склонить к рабству. Русы предпочитают умереть, чем быть рабами. Я видел в Хорезме русских купцов. Они все носят на поясе оружие.
      Советники хана зашумели. Одни насмехались над осторожностью Себедея, другие открыто высказывали ему свое презрение, обвиняя его в трусости.
       Прославленный военачальник стоял красный от гнева. Лишь присутствие хана удерживало его от порыва броситься в драку.
      Хан вновь поднял руку. В его глазах светилась решимость.
      – В словах Себедея я не вижу признаков трусости, и он не однажды показал себя на поле битвы. Он прав в том, что нам следует больше знать о противнике, с которым приходится сражаться. Монголам уже приходилось встречаться с русами. Да, мы победили тогда, но какой ценой досталась нам победа!? Русия богата и могущественна, там есть прекрасные пастбища и реки. Если мы завоюем эту страну, то получим все лучшее в этом мире. Слава монголов станет непобедимой! Но Себедей прав, что нам нужна особая подготовка для такого похода. Нужно помнить, что на службе русов уже несколько столетий находятся тюрки, и русы их всегда успешно использовали, отбивая врагов от своих границ. Нашему войску нужен хороший отдых и нужны свежие силы. Мы разработаем план и маршрут, чтобы идти на Волгу и Русию. А за это время нужно набрать новых воинов из местного населения и обучить их основным военным приемам.
      Споры стихли. Хан обявил окончательное решение.
      После этого вперед вышла шаманка. Это была еще не старая женщина в длинном свободном одеянии, увешанном многочисленными подвесками разной формы и бубенчиками, издававшими при движении мелодичный перезвон. На двурогом, ярко раскрашенном головном уборе тоже висели бубенцы. В руке она держала бубен, выполненный в форме человеческого лица с бахромой снизу. Шаманка повернулась к хану, низко поклонилась ему. Хан кивнул. Началось камлание. Шаманка ритмично покачивалась, совершая своеобразный танец, подвески на ее одежде громко звенели. Она била в бубен и произносила заклинания, стараясь привлечь внимание небесных покровителей, духов-помощников. Сидевшие  по кругу члены Совета внимательно следили за тем, что делает служительница культа. Время от времени они повторяли за ней слова заклинания.
      Этому камланию придавалось особое значение – у покровителей Степи просили победы, удачи в дальнем походе.
      Батый не отрываясь наблюдал за  действиями шаманки.  Она то сгибалась, то притопывала, словно старалась кого-то  разбудить, то резко выпрямлялась и начинала мелко трястись в такт бубну. Лицо её было сосредоточено, она словно  смотрела  куда-то вглубь себя. На лице женщины происходила постоянная смена эмоций – оно то светилось радостью, торжеством, то превращалось в холодную маску, то на нем отражался ужас, то оно темнело, словно от скорби, то снова на нем появлялась улыбка.  Наблюдая эту немыслимую игру эмоций, Батый не мог угадать, что же все это означает и напряженно ждал конца службы. Наконец бубен начал стихать, танец кончился, шаманка выпрямилась. Лицо её просветлело. Она вскинула  вверх руки и молвила:
      – Боги посылают тебе победу, о великий хан! Народы покорятся тебе! Тебя ждет удача!
      Хан глянул в лицо шаманки.
      – Все ли ты сказала нам, жрица? Объясни, почему твое лицо во время камлания становилось то грустным, то скорбным. Что сказали тебе Боги?
      Женщина спокойно выдержала властный взгляд повелителя.
      – Боги даруют тебе победу, мой владыка! Но тебе придется платить за эту победу недешево. Это все, что сказали мне Боги.
      – Я готов платить любую цену, – твердо сказал Батый, – Мне нужна победа!
      Совет закончился пиром. Слуги и невольники разносили   кумыс в пиалах. Молодая девушка-невольница, низко склонилась перед Бечаком, подавая ему пиалу. Он ухмыльнулся, принимая кумыс, алчно глянул на рабыню. Та поспешила отойти.
      – Красивая девка, хоть и не нашего рода, – Бечак отрезал  ножом  большой кусок мяса, принялся жадно есть. – Глаза голубые, и волосы светлые.
      – Она, похоже, славянка, – усмехнулся  Урдю. – Я видел таких на невольничьем рынке в Хорезме. Их привозят туда византийцы или восточные купцы, а сами покупают у куманов, что живут по соседству с Русией.
      Пир закончился заполночь. Все разошлись или просто устроились прямо на траве у шатра, сморенные хмелем.
      Все спали вокруг. И лишь ханская невольница с голубыми глазами не могла уснуть. Она все глядела в темноту, вспоминая родной дом, родителей, братьев и сестренку.
      Ей припомнилось, как она, еще десятилетней  девочкой, сидела на теплом крылечке родного дома, нежась в ласковых лучах утреннего солнышка. Мать велела ей присмотреть за младшими ребятишками, пока сама пойдет на базар. Дети копошились у крылечка под присмотром старшей сестры. Ей  казалось это занятие таким скучным.
      Она  помогала матери по хозяйству, ходила с подружками  в лес за грибами и ягодами.
      А потом были долгие годы скитаний и мук. Она вспомнила невольничий рынок в богатом восточном городе, куда ее вместе с другими рабами привезли византийские купцы. Было невыносимо стоять  на жаркой торговой площади и молча сносить  пристрастный осмотр, когда её трогали, рассматривали со всех сторон, открывали ей рот, смотрели зубы, словно покупают скот. Все внутри сжималось от этого; ее гордая славянская кровь восставала, закипала огнем. Но что она могла поделать? Разве ты убежишь, когда руки связаны, а ноги прикованы цепью.
      Да ведь она пробовала бежать. Половцы налетели  на их деревню  и ее вместе с другими сельчанами  взяли в плен, угнали в половецкие кочевья, а потом продали византийцам. Когда невольников грузили на галеры, чтобы отправить дальше на восточные рынки, где товар такого рода в цене, она и попыталась бежать. Её поймали, высекли кнутом и держали под усиленным присмотром. Потом невольницу  купил богатый купец-мусульманин. И ей неплохо жилось в его большом доме. Там было много слуг и много работы, но к ним относились не очень жестоко.  И вот  налетели татары, разграбили город, убили почти всех его жителей. Кого не убили, захватили в плен и увели в свои кочевья. Так она и попала к Батыю.
      Рада, так звали девушку, была уже не той робкой десятилетней девочкой, которую захватили в плен кочевники. Ей исполнилось восемнадцать. Она вытянулась, расцвела. Ни рабство, ни муки не могли скрыть прелести юной славянки. Не удивительно, что она  невольно привлекала внимание, постоянно ловила на себе алчные взгляды. Вот и сегодня на пиру она услышала, как двое монголов говорили о ней, что привело её в замешательство и испуг.
      Уже несколько лет живя у монголов, она немного понимала их наречие. Но знала она тюркскую речь и раньше. В их деревне как-то появился мальчик-тюрок. Он случайно отстал от своей семьи,  когда половцы напали на приграничное поселение черных клобуков. Все убегали в спешке, вот он и потерялся  нечаянно. Потом брел, куда глаза глядят, ободранный, голодный. Так и набрел случайно на их село. Люди пожалели мальца, приютили. И хоть звали мальчика Джерад, в деревне ласково прозвали его Клобучок. Он часто играл на улице с ребятишками. От него Рада  и научилась тюркскому языку.   Девушку пугали взгляды и слова в её адрес, она знала – ничего хорошего они не сулят. Прекрасно слышала она разговор о ней двух знатных монголов. Только сейчас она не думала о себе.  Её мысли были сосредоточены лишь на одном – на том, что говорили на Совете. Её потрясло решение пойти на Русь. Разумеется, никто из монголов не знал, как хорошо эта русская девушка понимает тюркский язык. А даже если бы знали, то разве это кого-то могло встревожить? Чем может повредить невольница? И все же Рада разумно предпочитала молчать о своем знании языка.
      Этой ночью она все думала об услышанном сегодня. Опасный, лютый враг собирается в поход  на ее родину, Русь. Эх, весточку бы послать, чтоб знали русичи, какая опасность им угрожает! Она подумала о родителях, братьях и сестре. Остался ли кто-нибудь из них в живых после того страшного набега, который превратил их деревню в пепелище, а её саму лишил  родины, обрекая на вечное рабство?
     Рада часто вспоминала родной дом, деревню, односельчан. Но то, что она услышала нынче, лишило её покоя. Этой девушке уже столько пришлось пережить в жизни. Она не ждала ниоткуда помощи, уже смирилась со своей судьбой. Теперь же эта новость словно разбудила в ней дремлющие силы. Она все думала, что нужно делать что-то. Как послать  весть на Русь? Как предупредить? Но кого пошлешь? Она никого не знала, никому доверить не могла такое, что и самой-то страшно вымолвить. У монголов режим жестокий, они каждое отступление нещадно карают;  со своих и то кожу  заживо снимают. А что же говорить о рабыне. Коль проведает кто, что у нее хоть мысль такая зародилась, несдобровать ей, разорвут на части.
      Рада несколько дней провела в тяжелых мыслях. Наконец, не найдя иного способа, решилась на отчянный шаг – бежать. Всё равно погибать. Коль поймают, забьют насмерть, а в неволе оставаться – туга-печаль иссушит, что с Русью беда. У неё  вспыхивал огонек надежды, что вместе с монголами дойдет до Руси, чтоб можно было к своим убежать. Но что-то внутри говорило: «А дойдет ли? Путь не близкий и не мирный». Вот оттого и решилась бежать. Коль суждено погибнуть, так уж лучше свободной. А если Бог даст до Руси добраться, расскажет она о планах Батыя, предупредит русичей. Девушка понимала, как мало у нее шансов, и все же...
      Глубокой ночью, дождавшись, когда лагерь утихнет, Рада пробиралась по монгольскому становищу, низко пригибаясь к земле, чтоб её не заметила ночная стража. Еще днем она высмотрела небольшую рощицу у дальних холмов. Это было единственное место в округе, где можно было хоть ненадолго укрыться, остальное пространство было открытым. Ей приходилось все время придерживать обрывок цепи у неё на руке, чтобы не звенел. Он остался еще с византийской галеры.
      Ночь была темная, и она преодолела уже  довольно большое рассстояние, как вдруг услышала позади себя какой-то шорох. Девушка резко обернулась. Прямо на неё кто-то смотрел в темноте. Сердце её замерло. Ну, вот и конец. Сейчас её схватят.  Но, к её удивлению, воин, наблюдавший за ней, только  кивнул головой, словно давая  ей знак проходить. Её зоркие глаза различили, что воин – не монгол; те выглядят немного иначе – более коренастые и глаза у них другие. «Возможно, подумала Рада, – он из Хорезма или другого азиатского города». Девушка благодарно улыбнулась, увидев грустную улыбку в ответ. Она быстро двинулась дальше. А ополченец, случайно ставший свидетелем её побега, проснувшись среди ночи, лишь подумал: «Удачи тебе, девочка.  Пусть небо хранит тебя!  Эх, если поймают, то примет смерть лютую».
       Рада была уже близко к спасительной рощице, когда  услышала, что в лагере возник шум. Отряд всадников с собаками  разделился и поскакал в разные стороны. Она поняла из-за чего поднялась тревога. Едва переводя дыхание, Рада добежала до деревьев. Краем глаза она заметила, что несколько монголов двинулись в сторону рощи.
      Весь день монголы прочесывали окрестности, особенно внимательно рощицу, скрывшую Раду. Собаки то нападали на след, то теряли его. На редкой траве, сухих листьях было трудно что-то различить. Если и были какие-то следы, то они были затоптаны самими  всадниками. Неудача только разжигала монголов, они  нещадно хлестали коней, кричали на собак.
      К вечеру поднялся ветер, небо заволокло тучами, начался сильный дождь. Лошади скользили по мокрой листве, струи воды заливали лицо, сгущавшиеся сумерки осложняли работу поискового отряда. Монголы были вынуждены  прекратить поиски и вернуться в лагерь.
      Это было спасение. Дождавшись глубокой ночи, абсолютно продрогшая от холодного дождя и ужаса, царапая в кровь тело, Рада спустилась вниз.  Руки и ноги затекли от целого дня сидения на дереве. Это был раскидисый дуб, и его широкая крона скрыла беглянку от посторонних глаз.  Несколько раз за этот долгий день ей  чудилось, что она вот-вот упадет, и девушка даже охнула. Ей показалось, что вот сейчас её обнаружат, и ей придет конец. Но монголы издавали такой невообразимый шум, что этого никто не услышал. 
      Рада пробиралась сквозь густые заросли в сторону гор. Роща скоро кончилась, и она снова оказалась на открытом пространстве. Но сплошной дождь позволял ей двигаться незамеченной.
      За несколько дней девушка преодолела довольно большое расстояние, благодаря плохой погоде. Иногда ей попадались монгольские дозоры. Тогда она пряталась за редкими деревьями, в вымытых дождем канавах. Беглянка не думала о ночлеге, еде. Она даже не знала, куда идет, просто примерно определяла направление. Девушка  не могла развести огонь, чтоб согреться.

      Была середина августа, и ночи стали уже прохладными.
     Ночное небо было удивительно живописным. На глубоком черном фоне густо рассыпались яркие звезды. Рада прислонилась к стволу дерева, смотрела на звезды, гадала, которая из них её. Она остановилась на ночь в этом пролеске, избегая открытого пространства.
      Прошло уже больше месяца с момента её побега. Рада так и не решилась приблизиться к какому-нибудь селению, хотя они встречались на её пути. Девушка питалась только ягодами, запивая их родниковой водой. Она сильно отощала, но не  замечала ничего, не думала ни о еде, ни об отдыхе. Её согревала мысль, что она свободна. Только одного желала она теперь – добраться до Руси.
      Погруженная в свои мысли, странница не могла заснуть, все сидела, глядя в темноту. И вдруг, когда её глаза наконец стали смыкаться, она заметила вдали, за деревьями огонек. Нет, это только кажется, наверное. Столько дней не видела она людей, вот и чудится всякое. А огонек, хоть и слабо, но упорно горел.
      Её сон как рукой сняло. Она пошла на огонь через чащу. Если там люди, то, наверное, монголы. А может, мирные жители? Рада решила подобраться поближе, как бы то ни было. Прячась за деревьями, она  прокралась ближе. Свет усилился, и стали слышны голоса и смех. Она не могла  ни уловить слов, ни увидеть лиц. Девушка терялась в догадках, монголы ли это. Ей так хотелось подойти ближе, погреться у костра. К тому же она уловила запах печеного мяса, отчего её желудок  так давно не знавший горячей пищи, громко заурчал.
      Рада решила не подходить ближе, а понаблюдать издалека. Вдруг она вся напряглась, ей послышалась русская речь, но смех снова заглушил слова, и она ничего больше не могла расслышать. К тому же она оцепенела, неожиданно почувствовав, как чья-то  сильная рука сжала её плечо.
      – Это еще что такое? – услышала она.
      «Русский?» –  подумала она перед тем, как потерять сознание.
      Когда Рада открыла глаза, то увидела, что она лежит на возу, на мягкой медвежьей шкуре.  Медленно приходя в сознание, девушка не могла понять где она, что с ней произошло. Она вспомнала последний месяц её скитаний, побег. Но что она делает здесь и что это за люди? Вдруг её поразила новая мысль. Да ведь она же слышала русскую речь перед тем, как упасть. Или ей показалось? Рада так измучилась за последнее время, столько всего пережила, что вряд ли удивилась бы, случись с ней подобное видение. А вдруг нет? Она вся обратилась в слух.
      Несколько человек стояли вокруг, внимательно глядя на неё. Но это не были монголы. Да и жители Хорезма, и византийцы выглядят иначе. Она всматривалась в лица, и они очень напоминали ей  людей ее родины с голубыми глазами и светлыми волосами.
      – Мясо готово, – эти слова прервали её страхи и сомнения.
      Слова были сказаны по-русски. Она резко села на своем ложе.
      – О, она, кажется, пришла в себя, – заметил кто-то.
      Все окружили её. Рада не могла поверить в свое счастье. Это были русские люди, родные, близкие!
      – Я думаю, и девушке не помешает немного пищи, – сказал один из мужчин. – Когда я на неё наткнулся, я слышал, как сильно урчало у неё в животе, и удивился до чего же она тощая. Она упала, наверное, от страха, или от голода.
      – А, может, она – ведьма, – вдруг сказал один из них, – Смотри, у неё платье всеё в лохмотьях.
     Все засмеялись.
      – А что, – смутился парень, – я слышал, что в лесу ведьмы собираются ночью на шабаш.
      Её разглядывали без стеснения, тыкали в нее пальцами. Она  же только улыбалась и вытирала слезы, все еще не в силах вымолвить ни слова.
      – Еда же остынет, – послышался от костра недовольный голос.
      Все спохватились. Раде помогли слезть с воза и подвели к костру.
      Девушка смотрела на языки пламени, наслаждалась горячей пищей и теплом костра,  все еще не могла поверить в свое счастье. Это было настоящее чудо – здесь, вдали  от родной земли, едва убежав из неволи, встретить русских людей1 Теперь ей нечего бояться. Все эти недели  после ее побега, когда она голодная и ободранная, как дикий зверь, бежала, скрываясь при всяком шорохе, показались ей страшным сном.
      Какое-то время все были заняты пищей. Наконец, когда голод был немного утолен, снова обратили внимание на новую гостью.
      – Ну а теперь, девчушка, – сказал один из мужчин, – рассказывай, как ты среди ночи оказалась в лесу одна?
      – Да ты что, Иван, – одернул его другой. – Она и по-русски-то не знает. Мы, небось, вон как далеко  от Руси. Еще почти месяц пути.
      – Я понимаю, – смущенно улыбнулась девушка.
      Все взгляды обратились на неё. Только сейчас, у яркого костра, все заметили её большие глаза, так и светившиеся счастьем,  светлые волосы,  одежду, совсем не восточную.
      – Батюшки святы, – так и охнул Иван, –  девка и впрямь наша!
      – Так ты русская? – спросил совсем молодой парень, пошутивший насчет ведьмы.
      – А что ж молчала? – снова спросил Иван.
      – Просто не могла поверить в свою удачу.
      И Рада сбивчиво рассказала своим спасителям о том, как попала в плен, сколько ей пришлось пережить, как оказалась у монголов, как решилась бежать.
      Её слушали с вниманием и сочувствием. А  рассказ про Батыев совет встревожил всех не на шутку.
      Оказалось, что Рада встретила русский торговый караван, возвращавшийся домой из дальних стран. Русские купцы были встревожены этой поездкой. Оно и понятно – не до торговли было сейчас восточным странам. Хотя русы свои товары распродали и домой везли неплохие покупки, но все сходились во мнении, что пока следует  подождать со следующей поездкой на восток.
      – Ты, видать, под счастливой звездой родилась, крошка, – заметил один из купцов, назвавшийся  Воротиславом.
      – Откуда же ты родом? – интересовались купцы.
      – Из-под Переяславля, – ответила Рада. – Село наше стоит близко к границе, вот без конца половцы и налетают.
      – А язык тюркский откуда так хорошо знаешь? Ведь ты рассказала  много про совет монголов. Неужели так хорошо выучила язык в рабстве?
      – Да нет, – улыбнулась девушка. – Я давно его знаю.  У нас в деревне мальчик жил, Клобучок, он меня и научил.
      Распросам, казалось, не будет конца. А Рада была счастлива слышать родную речь и говорить самой.
      Воротислав сказал, что пора ложиться, хоть несколько часов нужно поспать.
      – Рано утром двинемся снова в путь. Ты, Рада, поедешь с нами. Мы не бросим тебя здесь. Под охраной каравана ты будешь в безопасности. Мы направляемся в Киев. До Киева тебя довезем, а там решай сама, что делать – в стольном  ли оставаться, искать ли свое село.  Мы должны обязательно сообщить новости, которые  ты нам рассказала, киевскому князю, воеводе ли. Ты можешь понадобиться, ведь никто кроме тебя  не знает подробностей лучше. А теперь всем спать. Иван и Никита остаетесь в дозоре.
      Едва рассвело, снова стали собираться в путь.
      Рада прекрасно выспалась. За годы рабства, а особенно за последние полтора месяца со времени её побега, она забыла, что такое спокойный сон. Сегодня же, попав к русским купцам, после всех пережитых волнений, девушка спала спокойно и счастливо. Эти несколько часов полноценного сна, вернули ей силы. Она проснулась бодрой и отдохнувшей.
      Иван помог ей освободиться от цепи, все еще висевщей у неё на руке. Только сейчас задумались, что у беглянки нет даже запасного платья. А то, которое было на ней, стало грязное и изодранное.
      – Эх, жаль, что нет  с нами женщин, – сказал Воротислав, – Не у кого платье для тебя позаимствовать.
      – А может, ей и не нужно женское платье, – вдруг вставил Ждан,  принявший её за ведьму.
      Все посмотрели на него.
      – А ведь и правда, девонька, – воскликнул Иван,– Путешествовать в мужском наряде тебе будет удобнее и безопаснее.
      Раде понравилась эта идея. Для неё нашлись и штаны и рубаха.
      – Волосы хорошо бы обрезать, чтоб не привлекали внимание, – предложил Ждан.
      Это он пожертвовал Раде свои запасные штаны и сорочку. Они с ней были примерно одной комплекции и роста, только парень крупнее и мускулистее.
      – А зачем обрезать волосы, – отозвался Яким, снова  готовивший еду. – Пусть спрячет косу под шапку. Никто и не узнает. – Он кинул девушке капелюх.
      Раде очень нравилась эта забота о ней. Она искупалась в протекавшей поблизости речке, переоделась в чистое. Штаны были ей великоваты в поясе, и она подвязала их веревкой, выделенной  для неё запасливым Иваном.
      В портах и рубахе, несколько свободно висевших на ней, с забранными под капелюх волосами, Рада стала похожа на мальчика-подротка. Когда она снова появилась в лагере, все просто ахнули. 
Быстро позавтракав, снова двинулись в путь.







                ****      
    
      Монголы появились в горном аиле рано утром.
      Семья Каныша едва закончила завтрак. И он приступил к работе.
      Уже несколько лет Каныш с Айнурой жили в новой сакле. Родительская сакля стала тесной для разросшейся семьи. У молодой четы было четверо детей, и они ждали вскорости нового прибавления семейства.
      Семья Каныша была, наверное, самой счастливой в этом аиле. Между ними была глубокая и преданная любовь. В их сакле звенели детские голоса, принося радость родителям. А родители Айнуры, жившие в старой сакле по соседству, наслаждались общением с детьми и внуками.
      Старший сын, Зураб, любил проводить время с отцом, наблюдая за его работой, и  Каныш, как в свое время его отец, рассказывал сыну что и как делать. Как замешивать глину, как работать на гончарном круге, как делать обжиг. Гордостью отца была игрушка, сделанная  пятилетним Зурабом. Это был кот, которого мальчик вылепил сам, и тонкой палочкой по сырой глине процарапал глаза, нос, усы.  После обжига Зурабов кот выглядел просто великолепно.  Зураб восхищенно показывал его матери, дедушке с бабушкой. Свою первую поделку он подарил отцу, и тот поставил фигурку на полку рядом с другой реликвией – обломком отцовского кувшина.
      Иногда Зураб отправлялся с дедом на пастбища и по нескольку дней проводил там. Вот и на этот  раз уже два дня его не было дома, и родители  начинали скучать по своему первенцу.
      У Айнуры с Канышем были еще две дочки и сын. И теперь Айнуре оставалось всего пару месяцев до новых родов. Каныш много времени проводил в мастерской, он хотел побольше заработать к долгожданному сроку.

      Монголы заполнили всю торговую площадь, рассеялись по саклям. Они без разбору  убивали женщин, детей, стариков. Мужчин же сгоняли всех в кучу на рыночной площади.
      Каныш услышал шум и крики с улицы, побежал посмотреть, что же там такое. Айнуры дома не было. Она с младшими детьми отправилась к матери.
      Увидев скакавших по улице монгольских всадников, Каныш бросился назад в надежде схватить кол или что-то еще. Он собирался на этот раз отстоять свое гнездо. Гончар выскочил во внутренний дворик, где находилась его мастерская. Позади себя он услышал шум, обернувшись  увидел  монгола, который прямо на лошади через саклю въехал за ним. Каныш однял кол, замахнулся на врага. Но в эту минуту прожужжал аркан. Он почувствовал веревку у себя на шее, попытался освободиться. Монгол дернул. Понимая всю безвыходность своего положения, Каныш все же успел дотянуться до стоявшего на полке Зурабова кота. Он крепко зажал его у себя в ладони, а потом незаметно переправил в карман. Монгол связал ему руки, стегнул коня, волоча за собой Каныша.
      Оглянувшись последний раз назад, Каныш увидел Айнуру, выскочившую из родительской сакли и тянувшую ему вслед руки. Она бросилась было за мужем,  монгол хлестнул её плетью, и женщина упала в пыль, заливаясь слезами. Каныш рванулся  к Айнуре, но  кочевник так сильно дернул веревку, что его поволокло по земле.
      Их пригнали в монгольский лагерь, и через переводчика объяснили, что отныне они будут  служить великому хану монголов. Если попытаются бежать,   наказание – смерть.


    



                ****


      Поблизости от русских границ торговый караван, который так счастливо повстречался Раде, был встречен княжеской дружиной и отрядом черных клобуков, которые и должны были проводить их до Киева.
      Рада вполне освоилась со своими новыми друзьями. Она готовила кушать, стирала, оказывала помощь тем, кому случалось приболеть. Слава богу, им не довелось столкнуться с серьезной опасностью.
      И вот они приехали в Русь. Вскоре после границы сделали остановку на постоялом дворе. Все расположились на отдых и ночлег.
      А Рада все не могла справиться с переполнявшими её чувствами. Выйдя из гостинца, она прошла немного по тракту, с которого недавно они свернули на постоялый двор. Перейдя дорогу, оказалась в пролеске. От яркой желто-красной листвы там было очень светло. Листья, осыпаясь с деревьев, кружили над головой, ложились к её ногам. Возле невысокого пенечка она заметила  грибную семейку. В желтой листве прошуршал ежик. По веткам пронеслись, гоняясь друг за другом, две белки.
      Рада вдыхала запах прелой осенней листвы, слушала пенье птиц. Она забыла обо всем на свете – смотрела на деревья, гладила тонкие стволы березок, любовалась красными рябиновыми гроздьями. Сколько лет она мечтала об этом! Девушка и плакала и смеялась. Приговаривала что-то, обращаясь к осенним деревьям. У неё находилось слово каждой веточке, каждому кустику, каждой травинке; и белочке, и синичке, и самому маленькому жучку, бежавшему по стволу березки. Это была ее Русь, родная, долгожданная, выстраданная.
      Пробравшиеся в чащу солнечные лучи, рассыпались в паутине, развешенной старательным паучком на  ветвях старого дерева. Девушка долго наблюдала, как он трудится, создавая свой причудливый узор.
      Пройдя немного вглубь, она оказалась на небольшой солнечной полянке. О, как здесь было чудесно! Она собрала в горсть темные ягоды  ежевики, отправила их в рот. Набрав охапку  полевых цветов, вдыхала их слабый,  словно манящий аромат.
      Рада прилегла на траву, глядела на неяркое  осеннее небо. Сморенная теплыми солнечными лучами, девушка задремала.

      – А где же девушка? – вдруг спросил Ждан, когда они уже заканчивали еду.
      Дружинники и клобуки расположились тут же, весело болтали,  разгоряченные хмелем.
      – Какая еще девушка? – откликнулся один из дружинников. – С нами не было девушки.
      – Она была с нами, – пояснил Иван. – Но и правда, я её нигде не видел.
      – Я видел, – вспомнил Яким, – когда мы приехали, она прошла в сторону леса.
      – Она же, вроде, собиралась с нами в Киев? – удивился Ждан.
      – Если она решила уйти, то здесь, на Руси, ей уже ничего не угрожает, – резонно заметил Воротислав, – Хотя это странно, даже не попрощалась с нами.
      – А ну-ка, ребята, – вмешался один из дружинников, – рассказывайте все по порядку. Что-то я ничего в толк не возьму. Что за девушка? Чего это вы все так взволновались?
      – Да ты погоди, – ответил Иван. – Девушка наша, русская. С детства в неволе томилась. Мы её нашли, когда она из плена бежала. У неё и платья-то своего не было, а то, что на ней было, было грязное и ободранное. Вот мы её и обрядили в порты  да рубаху. Вон Ждан ей выделил.
      Парнишка улыбнулся.
      – Ей и впрямь так сподручнее было путешествовать.
      – Ладная девка, – согласился Яким. – Она нам и еду варила, и за больными ухаживала, коль приходилось.  Добрая и приветливая.
      – Она новости важные рассказала, – сказал Воротислав. – Мы хотели её в Киев, к князю повезти, чтоб сама всё поведала.
      – А что за новости? –  пододвинулись ближе дружинники.
      – Она у монголов невольницей была, подавала кумыс на совете. Вот и услышала, что они походом на Русь собираются.
      – Что-то не верится. Как же она поняла, ведь она – русская? – сказал тот же дружинник.
      – Вот и мы тоже сначала засомневались, может все придумала девка, –  сказал Воротислав.
      – А она говорит, – вставил снова Иван, – что языку её обучил тюркский парень, что у них в деревне жил. Она и называла его так чудно, Клобучок, вроде.
      – Вот небывалые дела, – удивлялись дружинники. – Ну, раз у вас такие новости, дело и впрямь серьезное. Вам обязательно  нужно к князю явиться и всё рассказать. А девушка эта может пригодиться. Мы поищем её.
      – Погодите, – вдруг сказал Иван. – Девчонка столько лет Руси не видела. Может, ей захотелось самой побыть, побродить по лесу. Я наблюдал за ней. Мы как в Русь въехали, она  сама не своя была, казалось, наслаждается каждым вдохом. Я думаю, она вернется.
      В пылу спора никто не заметил, как один из клобуцких воинов внимательно слушал их разговор, поднялся со своего места и подошел к ним.
      – А как зовут девушку? – спросил он.
      – Радой, – Ждан удивленно глянул на парня. – А тебе-то что?
      – Да ведь я и есть тот самый Клобучок, о котором вы говорили.
      – Вот те на! – удивился Яким. – И вправду везет этой девчонке. Теперь бы её саму найти.
      Купцы и дружинники, разгоряченные хмелем, гурьбой вывалили на улицу. И тут же остановились.
      Им навстречу, держа в одной руке шапку, а в другой букет полевых цветов, шла прекрасная девушка.  Щеки покрывал нежный румянец, а на устах играла счастливая улыбка, как у ребенка.
          Все молчали. Ждан почесал в затылке, собрался было что-то сказать, но Иван, стоявший рядом, жестом остановил его. Всем стало понятно, что Иван был прав, угадав чувства девушки после долгой разлуки с родиной.
      Джерад выступил вперед. Он не узнавал своей детской подруги, так она изменилась, выросла, похорошела. А она с удивлением и некоторым испугом смотрела на тюркского воина, двинувшегося ей навстречу.
      – Ты не узнаешь меня, Рада? – спросил он по-русски. – Я – Клобучок.
      Девушка на мгновение замерла, вглядываясь  в лицо Джерада. А потом бросилась ему в объятия, забыв о приличиях, обо всем на свете.
      Весь вечер они провели, рассказывая друг другу о своей жизни.
Джерад сочувственно слушал рассказ подруги о её рабстве и побеге. Поведал ей, что он служит в киевском полку черных клобуков. Оказалось, он нашел своих родных – ему просто повезло, когда во время одного из походов они остановились  в небольшом городке, где вместе с русскими жили  тюрки. Там и нашлись его близкие. 
      – Родители живы, – сообщил он, – а вот братьев двоих и  дядек убили половцы.
      Джерад женился. У него два сына и дочка. Его семья живет под Торческом.
      – А про мою семью что-нибудь знаешь? – с надеждой спросила Рада.
      Джерад задумался.
      – Мало знаю о них. Когда налетели в тот раз половцы, село наше сожгли до тла. Много было убитых. Я не видел тогда никого из твоих близких ни среди живых, ни среди мертвых. Одно лишь знаю. Я все время потом стремился попасть туда. Но село  не восстановилось, так и осталось пепелищем. Даже если в живых кто остался, разбежались все, куда глаза глядят. А моих приемных родителей убили. Вот и не к кому мне было возвращаться.
      Рада грустно вздохнула.
      – Найти бы их, если хоть кто-то в живых остался.
      – Может и найдешь, кто знает, – подбодрил её Джерад.
      Видя, как расстроилась Рада, он заговорил о другом.
      – Ваши купцы рассказывали, что ты везешь важные новости. Я думаю, не повезти ли тебя к нашему Корасу. Он дружен с киевским воеводой. Они могут отвести тебя к князю, если понадобится.
      Рада согласилась.
      Русские купцы, прибывшие с караваном,  наблюдали как эти двое говорят и не могут наговориться.
      – И впрямь везучая девочка, – заметил Воротислав. – Сначала нас встретила, а теперь вот давнего друга.
      В Киев прибыли в конце сентября. Стояла сухая теплая осень. От разноцветной листвы стольный казался еще красивее.
      Рада никогда не видела такого прекрасного города, хоть ей за её короткую жизнь пришлось повидать немало. Видно, правду молва говорит о Киеве!
      Она любовалась  золотыми осенними холмами, на которых, словно игрушки, были рассыпаны красные и серебристые крыши теремов, яркие купола церквей.
      Караванщики были заняты. Часть товаров повезли на Гору. Значительная доля заказов принадлежала князю и знатным горожанам. Остальное купцы забирали себе или собирались продать на Подольском торгу.
      Только сейчас  подумали о том, где же будет жить Рада. В пути все мечтали лишь о том, как доедут до Киева, довезут в целости товары. Никому  в голову не пришло подумать о таких простых и очевидных вещах, как жилье для беглянки. Ведь у неё не было своей семьи, да и знакомых тоже. Даже Джерад не мог ей помочь, не мог же он привести её с собой в военный гарнизон, где  проводил большую часть времени по долгу службы.
      Самой Раде даже не пришла такая мысль в голову. Много лет её вожделенной мечтой была свобода, Русь. Она готова была спать на земле, под открытым небом лишь бы на родине. Но здесь, в Киеве, все выглядело немного иначе.
      Большинство купцов были киевлянами  и отправилось по своим домам. Иван был родом из Новгорода, но они были дружны с Воротиславом и часто ездили вместе. Теперь же он собирался погостить у друзей с недельку, накупить товаров в Киеве, а потом двинуться на север, в родную Новгородскую землю.
       Воротислав думал взять Раду к себе на подворье, приютить там.
А пока они с  Иваном хотели побродить по торгу, присмотреть товары.
      Была у Ивана идея заглянуть к оружейникам. Прошлый раз, проезжая через Киев, он купил в оружейном ряду несколько ножей. Новгородцы расхватали мгновенно, и когда он собрался в дорогу, наказывали ему, коль поедет в Киев, привезти снова такого товара.
      Они направились уже к оружейному ряду, как вдруг повстречали Степана. Иван обрадовался этой встрече, именно у него прошлый раз он купил ножи.
      Гости поздоровались. Степан поклонился в ответ.
      – Вот хорошо, что тебя встретили. Мы как раз к вам направлялись, – обрадовался Иван. – Я хочу твоего товару еще подкупить, больно уж понравился новгородцам. С руками оторвали, заказали еще привезти.
      – Чего ты молчишь, Степан? – усмехнулся Воротислав. – И перестань глазеть на девушку. Совсем засмущал нам её.
      Степан, и вправду, глаз не мог оторвать от Рады. Словно издалека слышал, что говорили ему купцы.
      – Откуда краса такая? – спросил наконец, словно очнувшись.
      Купцы понимающе переглянулись
      – Да вот, привезли из монгольских степей.
      – Она не монголка, вроде, – удивился оружейник. – Лицом славянка.
      – Девка-то наша, а подобрали мы её и впрямь на востоке.
      – Это как? – снова спросил Степан, проявляя явный интерес к девушке.
      – Ну, что ты пристал со своими вопросами, – буркнул Воротислав. – Люди с дороги, устали.
      – Нам нужно пристроить её где-то, – сказал Иван. – У неё ни родных, ни знакомых нет. Кроме нас никого. Может, на Подоле у вас её приютил бы кто-то?
      – На Подоле? – Степан  поскреб в затылке. – Не знаю.
      Вдруг он оживился.
      – А не пойти ли ей жить к моей сестре, на Гору? У них дом большой. Там её никто не обидит. Я туда сейчас направляюсь, мог бы проводить.
      Купцы обрадовались, что так легко и неожиданно разрешилась эта задача.
      – Ну что, ты, Рада? – обратился к ней Иван. – Пойдешь со Степаном?
      – Пойду, – ответила девушка, с опаской и любопытством глядя на этого рослого, широкоплечего мужчину.
      – Вот и хорошо, – улыбнулся Степан. – А я тебе на завтра товар подготовлю, – заметил он, обращаясь к Ивану. – Сколько тебе нужно?
      – С дюжину  бы взял.
      Тут спохватился Воротислав.
      – Послушай, Степан, ты, вроде, с тысяцким в родстве? Надо бы ему или князю передать важные сведения.
      – Какие еще сведения? – удивился кузнец.
      – Рада все расскажет. Монголы снова на Русь собираются. Большой поход готовят.
      – А девушка-то при чем? – не понял Степан.
      – Это она рассказала, – Иван погладил смущенную Раду по голове. – Из  монгольского плена бежала. Мы её тогда и подобрали на дороге.
      Степан глянул на девушку, словно не мог поверить услышанному.
«Неужели это правда? – думал он. – Она такая маленькая и хрупкая! Сколько же ей пришлось пережить!?» Он вдруг почувствовал себя спокойным и сильным. Ему захотелось защитить её от всех бед.
      – Ну, раз согласна, – произнес он вслух, – пойдем со мной на Гору.
      – Я еще поброжу здесь по торгу, посмотрю товары, – сказал Иван.
      У Воротислава тоже нашлось дело на Подоле. Степан прекрасно понял, что эти двое хотят оставить их наедине.
      Рада низко поклонилась Ивану с Воротиславом.
      – Спасибо вам, что спасли от смерти неминуемой, что охраняли и заботились обо мне. Вы для меня теперь самые родные и близкие люди. Свидимся ли снова, не ведаю, как получится. Но помнить буду всю жизнь.
      Простые и искренние слова  девушки тронули русских купцов. Иван наклонился, поцеловал Раду в лоб.
      – Храни тебя Господь, девочка, – он смахнул  слезу.
      Воротислав, говоря прощальные слова, тоже не скрывал своих чувств.
       Степан и Рада направились через торговую площадь в сторону узвоза. Рада дивилась каждой мелочи.
      Степан купил ей большой печатный пряник с птицей Феникс, что приносит счастье. Она смотрела на кузнеца огромными изумленными глазами, а потом, разломав пряник пополам, подала половинку ему.
      Парень был сам не свой от счастья. «Это добрый знак», – подумал он. Никогда за всю свою жизнь  он не испытывал того, что  нежданно вызвала в нем  эта простая и милая девушка. А она, идя рядом с ним и жуя пряник, чувствовала себя маленькой  девочкой, счастливой и защищенной.
      Они поднялись узвозом к воротам. Стражники, два молодых парня, охранявшие проход, зацепили Степана.
      – Эй, Степан, – сказал один, – глазам своим не верю, ты с девушкой?
      – А он – парень не промах, – хихикнул другой. – Лакомый кусочек отхватил.
      – Заткнитесь, балбесы, – прорычал Степан.
      Но парни не унимались, продолжая задевать его. Рада то краснела, то бледнела от этих комментариев.
      Проходя через ворота, Степан повернулся и показал стражникам впечатляющий кулак. Порядок восстановился.
      – Ты не обращай на них внимания, – сказал он Раде. – Ребята дурачатся.  Скучно же целый день на воротах стоять.
      – Я понимаю, – улыбнулась она.
   
      Рада удивлялась всему на Подоле, но то, что она увидела в Верхнем городе, поразило ее до крайности. Ни Византия, ни восточные страны, куда она попала рабыней, не изумляли её так, как столица Руси.
Боярские терема и княжеские дворцы, Богородица Десятинная и Святая София, митрополия русская – все восхищало её. И, главное, здесь даже воздух казался ей другим. Что-то витало в нем, необъяснимое и неосязаемое. Некий дух, присущий только этому месту. Рада не могла объяснить, но остро чувствовала это каждой клеточкой своего тела. Она боялась сказать об этом, чтобы не спугнуть это чудо. Эта девочка испытывала настоящее смятение чувств. Все казалось ей необыкновенным: её чудесное спасение (ведь это киевские купцы спасли её от  неминуемой гибели), и Клобучок,  нежданно встреченный ею, и  прекрасный стольный город, такой добрый и приветливый к ней, и этот парень, спокойно  и твердо  шагавший рядом с ней, готовый отразить любую опасность, окруживший её заботой и вниманием. Она не понимала, отчего так сильно бьется её сердце, но ей хотелось, чтоб так было всегда.
      В доме Любавы их встретили радушно. Степан попросил приютить девушку, и его сестра  охотно согласилась. Раду до крайности поразила красота этой молодой женщины, и в то же время удивительная простота в общении. Она, казалось, согревала теплом все, к чему прикасалась.
      Время обеда закончилось, но гостей пригласили  перекусить. Рада наслаждалась горячими щами и свежим хлебом, а Степан за обедом рассказал, что им нужно бы повидать Ратибора, чтоб сообщить о важных новостях.
      – Так они собирались с бабушкой сегодня к нам на ужин, – сказала Любава. – Вот и будет случай поговорить с ним. Приходите вечером и вы с отцом.
      Степан обрадовался этому приглашению в надежде снова увидеть Раду.  Он исподволь наблюдал, как сосредоточенно  она ела, и ему снова  подумалось, как много, должно быть, довелось пережить этой девушке.
      Важный полосатый кот медленно зашел в столовую, и ни на кого не глядя, направился прямо к Раде, уселся возле её ног, громко мурлыкая. Все проследили это странное появление.
      Почти следом в столовую влетела стайка ребятишек с небольшой рыженькой собачкой. Кот мгновенно исчез. А дети  застыли на  секунду, увидев нового человека.
      Русоголовый мальчик подошел поближе и спросил:
      – Как тебя зовут?
      – Юра, – окликнула его мать.
       Но Рада сама справилась с ситуацией.
      – Меня зовут Радой. – Степан с Любавой удивились, как просветлело  её лицо при появлении детей.
      – Ты останешься у нас жить? – снова спросил Юра.
      Рада кивнула. Им, казалось, не составляло труда общаться друг с другом.
      – А ты будешь с нами играть? – осмелев спросила Маша, гостившая  в доме Алексы и Любавы.
      – Буду, – весело ответила Рада.
       – Дети, – позвала хозяйка, – вы уже обедали. Кыш из-за стола.
      Юра схатил с тарелки пирожок, и, кусая его на ходу, подбежал к матери, чмокнул её в щеку, как всегда, не оставив возможности поцеловать его в ответ.
      – Мамочка, ты у меня такая хорошая, – крикнул он, выбегая из столовой. Компания последовала за ним, не забыв набить карманы пирожками.
      Только Дружок, почуяв еду, остался в столовой. Он посмотрел на Раду, понюхал, а потом повернулся назад и улегся возле Любавы.
      После ухода Степана, Любава показала Раде, где та будет жить.
      Комната была небольшая, но очень уютная. Здесь стоял маленький столик, стул, сундук, куда можно было сложить вещи и посидеть при случае. Веста уже  успела  застелить постель для гостьи. На кровати лежала легкая белая сорочка, подарок хозяйки.
      Рада смотрела на все это широко открытыми глазами. Она думала, что её поселят  в комнате для прислуги, и никак не ожидала, что ей  выделят отдельную спальню.
      Дверь приоткрылась,  давешний кот невозмутимо вплыл в комнату и прыгнул на сундук, уставясь на Раду огромными зелеными глазами.
      – Ну вот, – засмеялась Любава, – у тебя уже дружок появился.
      Рада погладила кота, а он начал тереться  о её руку.
      – Я знаю, что у тебя небольшой гардероб, – деликатно сказала Любава. – К сожалению, я не могу предложить тебе ничего из моих вещей, они  будут тебе малы. Мы на днях закажем тебе у швеи несколько платьев, чтобы  было во что переодеться.
      Рада потеряла дар речи. Неужели это все наяву? Эта комната, уютный дом, а теперь еще платья специально для неё. Она опустилась на колени. Девушка готова была целовать ноги этой доброй женщины, принявшей её, как родную.
      – Что ты, что ты! – вскрикнула та. – Встань, пожалуйста. Никогда больше не делай этого.
      Она направилась к двери.
      – Теперь отдыхай. Веста принесет тебе  теплой водички. 
       Девушка с благодарностью глянула вслед уходящей хозяйке. Она осталась одна. Присела на сундук, боясь помять застеленную кровать.
      Ей казалось, что здесь, в Киеве, она обрела свой дом, семью. Рада была счастлива. Но было что-то еще, что заставляло её сильно волноваться. Она сначала даже не могла понять отчего.  А ей снова и снова вспоминался Степан, сильный, мужественный и добрый. Ей нравились его внимание и забота о ней.  Его ясные глаза смотрели, казалось, в самую глубь её души. Она с нетерпением ждала сегодняшнего вечера, когда снова сможет увидеть его, и уже не сомневалась, что полюбила.
      
      Вечером собралась большая семья. Вернулся домой Алекса, пришли Ратибор с Доброславой. Появились и Кузьма со Степаном.
      Рада была отдохнувшая  и веселая. На ней был прежний сарафан, подаренный хозяйкой постоялого двора. Но сорочка была новая. Волосы были аккуратно заплетены в косу.
      Когда стали появляться гости, девушка  в окружении ребятишек на небольшой дощечке  угольком рисовала для них разные забавные фигурки. Вот на доске появилась веселая собачья мордочка. Рядом возникли хитрые кошачьи глаза, зайка, птичка, белочка. Дети, как завороженные следили за появлением картинок.
      – Ты научишь меня так рисовать? – поинтересовался Юра.
      – Конечно, научу, – Рада улыбалась по-детски счастливой улыбкой.
      – Я тоже хочу, – сказала Маша. – Меня тоже научишь?
      – Обязательно.
      Дети были счастливы.
      – А ладью нарисовать сможешь? – Рада от неожиданности выпустила уголек.
     Позади неё стоял Степан и внимательно следил за  рисованием. Увлеченная детской игрой, она не заметила, как он вошел.
      – Лалью? – растерялась она. – Попробую.
      – Дядя, – вмешался Юра, – не мешай нам. Поговори  лучше с мамой или с дедушкой. Мы тебя позовем, когда ладья будет готова.
      Изгнанный из детского общества Степан присоединился к Кузьме, говорившему с Ратибором. Степан рассказал тысяцкому все, что знал о Раде и её сообщении. Сам он внимательно следил за девушкой, видел, как она несколько раз взглянула в его сторону.
      Ратибор был очень обеспокоен услышанным. Ему хотелось распросить саму вестницу. Но, видя как увлечены дети, он решил отложить распросы на потом.
      – Вот закончим ужин, тогда и поговорим обстоятельно, – сказал он Кузьме.
      Ладья казалась самой настоящей – и борта, и киль, и парус, и морской царь на носу. Дети в восторге прыгали.
      – Дядя, – кричал Юра, – иди, посмотри на свою ладью!
      Степан подошел к ребятам и ахнул. До чего реалистично все выглядело. Остальные тоже подошли поближе посмотреть. Рада поднялась с колен, отошла немного в сторону, чтоб лучше было видно рисунок.
      – Я должен заплатить за мой заказ, – молвил Степан, и прежде чем Рада хоть слово успела сказать в ответ, он наклонился и крепко поцеловал её в губы.
      Все так и ахнули. Ай да кузнец! То на девок и смотреть не хотел, а тут такое вытворяет! В комнате раздались удивленные возгласы и смех, но они тут же стихли, когда минуту спустя, отпустив едва успевшую перевести дыхание девушку, он опустился перед ней на колени и при всем честном народе заявил: «Будь моей женой!».
      Воцарилось такое молчание, что, казалось, было слышно, как пролетит муха. Все глаза были устремлены на Раду.
      Только Юра подтолкнул её тихонько  под локоть и сказал:
      – Соглашайся. Дядя хороший.
      – Я согласна, – улыбнулась она.
      Степан все еще стоял на коленях, боясь поверить услышанному. Потом поднялся и нежно обнял свою невесту, снова поцеловал её .
      – Такое событие нужно отметить, – сказал Ратибор, – А, Кузьма?
      – Хе-хе, – крякнул Кузьма. – Отметим.
      Обычный домашний ужин превратился в знаменательное событие. Помолвку отметили стоялым медом и олом. Все были счастливы. Дети толпились возле невесты, задавая ей кучу вопросов. А этим двоим казалось, что кроме них за столом никого нет.
      После обеда говорили о деле. Рада подробно рассказала обо всем, что слышала во время монгольского совета.
      – А как велико монгольское войско? – спросил Ратибор.
      – Войско огромное, – ответила Рада. – Я не знаю количество, но оно занимало всю большую долину, где был разбит лагерь. Там было просто темно от всадников. А еще они набирают свежие силы из местного населения. Мужчин силой сгоняют в лагерь и обучают сражаться. Любое отступление или несогласие грозит смертью.
      – Так ты говоришь, – спросил тысяцкий, – они собираются двинуться на Русь через Булгарию?
      – Так я услышала, а поняла ли правильно, не ведаю.
      Разговор затянулся за полночь. Тема была серьезная. Ратибор и Алекса задавали много вопросов – и о хане, и о полководцах, и о войске, и о жизни, обычаях монголов. Рада рассказала все, что знала.
      – Монголы невольников на продажу не берут, как половцы, – сказала она. – Их или убивают, или  в рабство к себе забирают.
      – Вот что я скажу, – заключил Ратибор. – Совет надо собирать, обсудить эту весть. Купцов пригласить, они тоже помочь делу могут, расскажут, что знают, что видели. Помнишь ли, Рада, имена купцов, что с тобой ехали?
      – До смерти помнить буду каждого и в лицо и по имени, – ответила девушка. – Они мне теперь, что братья названые.
      – Ну, вот и хорошо. Мы разыщем их всех, и Совет на днях соберем. А вы к свадьбе готовьтесь, – засмеялся тысяцкий. – Пойдемте, подоляне. Мы вас до узвоза довезем, а там уж не заблудитесь.   
      – Спасибо, Ратибор, – ответил Кузьма. – Мы пешочком пройдемся, воздухом подышим, потолкуем.
      Кузьма поцеловал по-отечески в лоб невесту сына.
      – Храни тебя Господь, девочка! У Любавы тебя никто не обидит, а как повенчаетесь, заберем тебя к нам, на Подол.
      Степан неожиданно вспомнил, что купцы к нему завтра за товаром собирались.
      – Вот и скажу им про Совет.
      – Ты скажи им, – наставлял тысяцкий, – мы пришлем за ними, когда день назначен будет.
      На том  и порешили.
      Ратибор с Доброславой уехали.
      Кузьма вышел на подворье, ожидая Степана. А тот все никак не мог распрощаться с милой. Влюбленным и дня мало, и ночи.
      Кузьма не спешил. Ему нравилось вот так спокойно сидеть на крыльце, вдыхать прохладный осенний воздух.
      Любава вышла на крыльцо.
      – Отец, – позвала она, – зашел бы в дом. Прохладные ночи. Эти двое все не наговорятся.
      – Не хочу в дом идти, – ответил Кузьма. – Здесь так хорошо. Посиди лучше ты со мной, дочка.
      Любава присела рядом с отцом, сказала задумчиво:
      – Здорово, что Степан наконец-то решил жениться! Рада – славная девушка, хоть и младше его лет на десять. Разве это важно? Был бы лад да любовь в семье.
      – Ты знаешь, – отозвался Кузьма, – а я ведь, грешным делом, подумал, что Степан всю жизнь так один и останется. А он, гляди-ка, влюбился и сразу решил жениться.
      – Да, – засмеялась Любава, –  это он  всех, конечно, удивил.
      – Молчи уж, – поддернул её отец. – Себя-то вспомни. Погулять дочка сходила, вернулась замужем.
      – Мы с Алексой, – запротестовала Любава, – целое лето встречались.
      – Да знаю я, – хмыкнул оружейник. – Вы у меня, оказывается, оба горазды.
      – Яблочки от яблоньки...– улыбнулась дочь. – Насколько я помню, ты тоже хороводы с маменькой не разваживал. Мне и Веста рассказывала.  Так что не вредничай.
      – Да разве мне вас переспорить, – рассмеялся Кузьма.

      Доброслава с Ратибором, возвращаясь домой, тоже говорили о прошедшем вечере. Оба были не на шутку встревожены новостями.
      – Бедная девочка, – воскликнула Доброслава. – Сколько ей пришлось пережить! Представляешь, такое бы случилось с  нашей Нежданой или с Любавой? Меня аж в дрожь бросает, как подумаю об этом. Наши обе отчаянные, но не приведи господь пережить такое.
      Ратибор улыбнулся, слушая жену. Ему нравилось это обобщение. Ни для кого не было секрета, что между свекровью и невесткой были самые теплые и дружеские отношения. Доброслава относилась к Любаве, как к дочери, хоть поначалу была категорически против этого брака, из-за чего и возник конфликт в семье.
      – Да, девочка смелая, – поддержал Ратибор. – И как у неё все складывается: и от погони ушла, и русский караван встретила, и парня знакомого, и в Киеве к хорошим людям попала. Да еще и замуж выйдет. Сразу в первый же день судьбу свою повстречала.
-Знаешь, – заметила Доброслава, – может и глупо так говорить, но я тоже об этом думала. И мне кажется, её господь хранит и награждает. Ведь из-за нас, из-за Руси, она решилась на такой отчаянный шаг, хотела предупредить об опасности. Слов нет, она и в неволе могла погибнуть. Но ты только представь, что бы с ней стало, кабы её поймали. Ведь она сама рассказывала, что они и со своих-то кожу заживо снимают. – Доброслава аж вздрогнула, сказав об этом.
      Ратибор обнял её.
      – Успокойся, дорогая. Не надо говорить сейчас об этом. Все прекрасно это понимают. Не даром же её так оберегали караванщики. Степан говорил, что они были готовы разорвать любого, кто хоть косо взглянет на эту малышку.
      – Главное, заметила Доброслава, – все теперь позади. Девушка в безопасности. У Алексы с Любавой ей будет спокойно и уютно.
      – Особенно, когда на ней, как гроздья висят дети, – Ратибор расхохотался.
      – Да уж, – согласилась боярыня. – Один Юрка чего стоит. Он своими бесконечными вопросами и мертвого с ума сведет. Как же он подрос за последнее время! Жаль только, кудряшки начали выпрямляться.
      «Ну все, – подумал про себя Ратибор, – бабушка зацепила любимую тему, теперь можно отдыхать. О  внуках она может говорить бесконечно, особенно об этом белобрысом бандите».
      – Кстати, бабуля, – вдруг вспомнил он, – ты зачем Юре сказала, что дедушка Ратибор его на рыбалку возьмет? Зачем обещать, коли не можешь исполнить? Я бы тоже не против сейчас закинуть удочки и забыть на денек-другой, ну хоть бы на пару часов о делах. Да не получается пока. А малец теперь начнет: «Когда да когда?».
      – Ну, не все же время ты занят, – возмутилась  Доброслава. – Вот взял бы в свободный день мальчишек хоть на несколько часов и поехал бы с ними на Днепр или Почайну. Мало ли речек вокруг? И сам бы расслабился, и ребятам удовольствие. Ты только посмотри на эту девочку – она наслаждается каждым мгновением жизни, и рисует, и играет, и сказки рассказывает. Она потеряла и родителей своих и братьев. А у тебя два таких замечательных внука.
      – Может ты и права, дорогая, – согласился Ратибор, пытаясь прервать затянувшуюся нотацию. – Я постараюсь выкроить время и взять ребят на рыбалку. Только ничего пока не говори им. Пусть лучше будет неожиданно, чем обещать, а потом не выполнить.
      Доброслава улыбнулась. Она добилась-таки своего.

      Через несколько дней в княжеском дворце собрался большой Совет, где обсуждался вопрос о монгольской опасности. Приглашенные участники торговых экспедиций на восток помогли  лучше уяснить происходившие события. Было ясно, что мешкать нельзя, а надо готовиться к серьезному отпору.  Русь нуждалась не просто в укреплении границ и оборонительной системы, требовалась полная боевая готовность.
      Было принято решение послать гонцов во Владимир, Чернигов, Новгород, Галич, другие города. Если верить известиям, монголы собираются на Русь через Волжскую Булгарию. Но это еще ничего не значит. А если и так, то у Киева есть лишь отсрочка. Все понимали, что лучшим решением было бы собрать объединенное войско всех русских княжеств под единым командованием и встретить врага в поле, подальше от русских границ, не подпустить его к Руси.
      Киев не однажды выступал организатором общерусской защиты, в этом была его ведущая роль вот уже несколько  столетий. Но все прекрасно помнили Калку. Сознавали, что в реально сложившейся ситуации эта задача почти непосильная. Княжества были сосредоточены на внутренних делах, действия в унисон перекрывались спорами и раздорами.
      И тем не менее, послать гонцов надо. У княжеств будет время набраться сил и поддержать друг друга при необходимости. А уж Киев позаботится о том, чтоб собрать в единый кулак южные земли –  княжества Переяславское, Черниговское,  Киевское, Черноклобуцкую область с Поросьем. Тем более, что на Киевском столе сидит князь Михаил из Черниговской княжеской ветви, что облегчает взаимодействие этих двух княжеств.
      Гонцы были посланы, но, как и предполагали в Киеве, организация общерусской защиты оказалась неосуществимой. Наученные горьким опытом удельные князья предпочитали остаться на своих местах, организовать оборону там, если потребуется. Новгородцы были готовы собрать войско для отпора врагу и обещали поддержку. Но никто пока не знал, как все сложится, и было трудно планировать детали. Большинство князей понимало, что важно поддерживать связь и оповещать друг друга обо всем.
      Что же касается владимирского князя, то он воспринял новость с вызовом. Владимир давно пытался оспаривать первенство у Киева. Предложение организовать общерусскую оборону на северо-востоке расценили как стремление стольного показать свою власть. И хоть большинство городских думцев считали, что киевляне дело говорят, не время силами меряться, князь Юрий Всеволодович твердо заявил о своем решении быть наготове здесь, укреплять город и местные силы.
      – Киевляне издавна с кочевниками ведут борьбу, – говорили владимирские бояре, – там на службе торки. У них есть опыт и знание, как бороться с кочевниками. Надо бы прислушаться, княже.
– Мы будем держать с ними связь, – согласился Юрий. – Но, если что случится, Киев далече, нам и помощи, может, не дождаться от них. Надо думать о местных силах.
      С тем и вернулись киевские вестники назад.
      Владимирский князь в глубине души понимал, что известие было важным, что стоило прислушаться к дельному  предложению, но он все же стоял на своем. «Кто знает, – размышлял он, – может, Киеву помощь понадобится». А владимирские бояре только с досадой шептались между собой, что нравом князь в деда уродился, не даром в честь него назван. Уж коль что задумал, то не убедишь его в обратном.
   

      Ратибор исполнил свое обещание. Перед субботней службой, когда вся семья собралась вместе, он объявил, что назавтра  он собирается взять ребят на рыбалку. Очень скоро он пожалел о том, что  сказал это слишком рано. Внуки были так возбуждены, что не могли успокоиться не только всю дорогу до Софии, где проходила служба, но и во время службы. Они все время крутились, разговаривали, приставали к Ратибору с распросами и предложениями.
      После службы все были приглашены на семейный обед к Ратибору с Доброславой.
      Поставив свечи за здравие и упокой, боярыня попрощалась с отцом Федором, выйдя из храма, присоединилась к своей семье, ожидавшей на улице. Ратибор задержался немного, чтобы поговорить с отцом Федором в связи с обстановкой в городе.
      – Пойдемте потихоньку, – предложила Доброслава, – отец нас догонит.
       Ребята по дороге все говорили о завтрашней рыбалке. Алекса с Данилой обсуждали городские новости. А женщины распрашивали Раду, как она готовится к свадьбе.
      Прожив в Киеве несколько недель, Рада немного поправилась, посвежела. Исчезла  пугающая худоба, щечки округлились. Сами приготовления к свадьбе были приятны. Ничто не делает женщину  более красивой, чем любовь и счастье.
      Ратибор задержался дольше, чем ожидал. Слуги уже накрыли стол, ждали только тысяцкого.
     Обед был прекрасным.  Неждана с мужем объявили, что снова ждут ребенка, чем безмерно порадовали  близких. Гости наслаждались едой и общением.
Внуки остались у дедушки с бабушкой и  остаток дня провели в активных приготовлениях. Юра вызвался накопать червей и так усердствовал, что перекопал  чуть ли не полсада. Ему и младшему Ратибору выстругали по удилищу. Поплавками служили небольшие деревянные чурочки. Все это было сложено в сенях, рядом с ведрами для рыбы.
      – Раз вы отправляетесь на целый день, – сказала бабушка, – вам придется и провизию брать. Уху варить будете?
      Дети запрыгали от восторга.
      – Тогда я велю приготовить вам котелок для ухи и все, что к ней полагается.
      – А я не умею варить уху, – вдруг заволновался Юра. – Деда, ты уху сварить сможешь?
      – Смогу, не волнуйся, – успокоил его Ратибор. – Пора спать ложиться. Рыба особенно хорошо клюет на рассвете, так что придется подняться пораньше.
      – А почему на рассвете? – спросил Юра.
      Ратибор улыбнулся, многозначительно глянув на жену.
      – Потому, что голодная.
      – Выдумываешь ты все, дед, – сказал Юра. – Я пошел спать.
      Он чмокнул деда, подбежал к бабушке, но словно вспомнив что-то  тут же унесся.
      – Не парень – огонь, – улыбнулась Доброслава, глядя вслед своему любимцу. – В кого он только такой?
      – Будто не в кого? – Ратибор усмехнулся в ус. – Ты сама мне таких же  нарожала. – Он с любовью посмотрел на жену.
      Юра проснулся ни свет, ни заря. Он уже успел разбудить деда и старшего брата, наскоро позавтракав, нетерпеливо подгонял близких.
      Пракседа, стараясь отвлечь мальчика, позвала его на кухню, где вручила ему приготовленный котелок, в который были аккуратно уложены деревянные ложки, все необходимое для ухи. Отдельно она подала ему полотняный мешочек, куда положила буханку ржаного хлеба.
      Закончив завтрак и прихватив с собой удочки, компания двинулась в путь. Доброслава смотрела им вслед. Ратибор шел в окружении внуков. Юра о чем-то спрашивал. Она увидела, как дед почесал в затылке. Уж она-то знала, что от бесконечных Юркиных вопросов иногда голова идет кругом.
      Утро было прохладное, но сухое. Они спустились вниз, прошли Подолом, вдоль берега. На берегу присмотрели хорошее место в окружении плакучих ив. Здесь и расположились. Разве могли они знать, что это то самое место,  где Алекса с Любавой провели свой самый первый вечер?
      Клев был отличный, и к полудню у каждого рыбака в ведре набралось достаточно рыбы. Возле Юриного ведерка, где плескались четыре средних окунька, сидел Дружок и внимательно следил за рыбками. Время от времени он опускал свою мордочку в ведро, пытаясь ухватить рыбу. Или начинал плескать лапой воду. Он уже успел обнюхать, обследовать все вокруг,  нарыл в песке ямок, и казалось, что здесь поработал старательный крот.
      Они развели костер, варили уху, жарили на угольях оставшуюся рыбу. Одна рыбка так и осталась плескаться в Юрином ведерке.
      – Я понесу её бабушке, – заявил он.
      Мальчишки ели обжигающе горячую ароматную уху, слушали рассказы деда о дальних походах, ратных подвигах.
      – Дед, – спросил Юра, – а мой папа, когда был мальчиком, тоже ездил с тобой в поход?
      – Да, ездил, – усмехнулся Ратибор. – Он был смелым и отчаянным. И с конем справлялся отлично. Если уж сядет в седло, то его нипочем не выбъешь.
      – А когда ты меня в поход возьмешь?
      – Тебе еще подрасти немного надо, Юра, – заметил дед. – И с конем нужно научиться хорошо управляться.
      – Я научусь, – горячо заверил внук.
      – А мама мне рассказывала, – сказал Ратибор- младший, – что у нас еще два дяди были, только они погибли. Расскажи нам о них, дедушка.
      – А я знаю, – не удержался младший брат, чтоб не вставить свое слово. – Мне отец говорил, что меня в честь дяди Юрия назвали.
      – Да, это правда, – улыбнулся Ратибор. – Мои сыновья, ваши дяди, оба – и Андрей, и Юрий, были отважными воинами. Жаль, что вам не довелось с ними повстречаться.
      И Ратибор еще долго рассказывал внукам  о них.  Отвечая на вопросы Юрки, думал, что тот очень похож на его среднего сына, такой же любознательный, неугомонный.
      Домой возвращались поздно, счастливые и уставшие. Ребята, впечатленные рассказами деда, возбужденно мечтали о том времени, когда сами  станут воинами, будут защищать Русь от врагов.  Слушая рассуждения внуков, тысяцкий думал о том, какая новая беда надвигается на Русь. Кто знает, что придется пережить этим мальчишкам в их жизни?


       К Покрову гуляли на свадьбе у Степана с Радой. Они повенчались в церкви Богородицы Пирогощи, на Подоле. Гостей собралось предостаточно. Всем хотелось поздравить оружейника.  Со стороны невесты были Ждан и Яким, приехал Клобучок. А Воротислав как посаженный отец преподнес невесте красивый платок, узорами вышитый. Иван уже уехал в Новгород. Но, зная о предстоящем венчании, передал для невесты  подарок – гребень резной из кости, привезенный из стран заморских.
      Рада была счастлива. Даже в самых смелых своих мечтах она не могла представить себе такое. Еще недавно бесправная рабыня, без родины, без семьи, без близких, не имея надежды на будущее, обрела она и свободу, и родину, и друзей, и близких, и любовь и семью.
      – Спасибо тебе, Господи, – шептала, глядя на иконы церковные, –  что уберег меня от смерти неминуемой, что подарил мне город этот прекрасный, ладу моего.
      Отзвенели церковные звоны, отшумела веселая свадьба. Гости разошлись по своим домам.
      Молодая семья наслаждалась счастьем. Теперь Рада жила на Подоле. Так положено – жена переходит в род мужа.















               
                Глава пятая
               
      Время шло. Город жил своей жизнью. Но недобрые вести стали приходить с востока.
      Разгромлена  Волжская Булгария. Города её разорены, а люди, кто жив остался, бегут, куда придется. В русских приграничных селениях дают приют беженцам, сами готовятся к отпору.
      Вскоре узнали в Киеве, что монголы и до Руси добрались. «Пала Рязань, а князей их убили, – рассказывали едва добежав до дому киевляне, кому доводилось  по делам ездить в те края. – Татары лютые, никого не жалеют, ни старого, ни малого, ни женщин, ни младенцев грудных. Церкви и те пограбили, а попов и монахов саблями рубили нещадно, иконы святые посрывали. Не ведаем, как и ноги унесли оттуда». «У князей рязанских они десятины  требовали со всего, с людей и с коней, и с князей. А те им ответили: «Коли нас не будет, то все то ваше будет». Они во Владимир послали, прося о помощи. Да Юрий, князь владимирский,  мольбам не внял – не послал ни помощи, ни сам не пошел. Сам хотел рать творити».   
      «Уж на что мы привычные к борьбе с кочевниками, – говорили южане, – но такого лиха не было на земле Русской».
      Вся Русь пришла в движение. Слали гонцов из княжества в княжество, поднимали народ. Новгородцы, как обещались, войско снарядили и отправили в помощь.
      Стало известно, что князь Юрий  ходил войско собирать, оставив сыновей во Владимире. «Раньше бы войска собирал», – говорили киевские бояре, памятуя, какой ответ получили от него гонцы из Киева.
      Татары взяли  Проньск, Москву, Коломну, другие русские  города и села.
      Не поспел владимирский князь. Татары обложили город со всех ворот,  построили лесы, подвели пороки,  огнем зажгли.  Сломив отчаянное сопротивление, монголы взяли Владимир. Княжичи, Всеволод с Мстиславом убежали в пещерный город. Люди владимирские от врага в храме Богородицы спасались, и княгиня со снохами и внучатами. Но татары церковь подожгли. Кто от дыма, кто от огня, кто от давки, кто от сабель  и стрел татарских погибли. Татары пошли к Ярославлю и Ростову.
      Пришлось монголам  с владимирскими войсками встретиться в открытом бою. Хоть и упорно сопротивлялись русы во главе с князем Юрием, но татары одолели.
      В Южную Русь, спасаясь от татар хлынул поток беженцев. Люди убегали, бросив добро, лишь бы живу остаться, детей уберечь. Со слезами на глазах рассказывали о лютости татарской и гибели городов Владимирской земли.    
               

      Еще с битвы на Калке монголы знали, что русы легко своих позиций не сдают. Но что они будут так отчаянно сопротивляться, сражаясь за каждую улицу, за каждый дом, предвидеть не могли. Не одна страна покорилась монгольским войскам, и люди сражались за свои земли, все же таких потерь, как на Руси, еще не приходилось нести войскам Бату-хана.
      Булгар разгромили отряды Бурундая и Себедея, пройдя скорым маршем по стране, оставили за собой огонь и руины.
      «Да, прав был Себедей, – думал Батый. – Русию с наскока не возьмешь. Нужно знать этих русов!»      
      Перед тем, как двинуться на юг, Батый принял решение послать войско вперед, разузнать обо всем, попробовать силы.
      Было известно, что в Южной Руси богатые города, знаменитая столица Русии Киев, или Куяба, как называли его восточные авторы.
      «Положить к своим ногам эту столицу, – размышлял хан, – значило бы подчинить Русь. Но, – думал он, – коль малые градки так отчаянно сопротивляются и столько сил у монгол забирают, то большие города, тем более такой знаменитый город, как Киев, должны быть укреплены посильнее». Поэтому и послал он войско Менгу-хана к Киеву. Отправляя его, давал наставления.
      – Коль получится сразу Киев взять, то мы с основными войсками к вам присоединимся уже там. А нет –  возвращайтесь назад. Будем тогда стягивать большие силы на юг. А там куманы рядом. Они кочевники, мы их в свое войско добавим.
      «Куманы и гузы, – мыслил хан. – Но это и плюс, и минус. Гузы давно служат Русии, с ними посложнее будет. Они кочевники, значит и сражаться станут так же. И куманы тоже, они могут и на сторону русов перейти, как на Калке».
      – Ты, Менгу, будь осторожен. Русов сильно не задирай пока, помни – это только разведка. Мы и так столько сил потеряли.


    
      Алексу среди ночи разбудил  Иван, их старый слуга.
      – Что случилось? – Алекса спросонок ничего не мог разобрать.
      – Отец твой мальчишку прислал за тобой. Монголы под Киевом, так мне малец сказал.
      У Алексы сон как рукой сняло.
      – Ты куда, Алекса, среди ночи? – Любава открыла глаза.
      – Спи, дорогая, я скоро вернусь. Отец меня зовет.
      Он не хотел зря тревожить жену. Но Любава  уже не заснула. Его тревога невольно передалась ей. И хоть он не сказал ей истинную причину ночного вызова, она понимала, что без серьезного повода с постели среди ночи поднимать не стали бы.
      Жуя на ходу пирожок, Алекса вышел за ворота. Было часа три ночи, но город уже не спал. Ему то и дело попадались пешие и конные люди.
      Ратибор встретил Алексу у ворот. Тысяцкий был в полном воинском облачении. Они направились в княжеский дворец. Со всех концов сюда стекался народ.
      Церковь Богородицы была открыта, там горели свечи, было людно.
      – Вестник прискакал, – рассказывал Ратибор. – Монголы на другой стороне Днестра, в Городке Песочном. Воик, местный воевода, и послал гонца. Гонца татары заметили, он едва от погони  ушел. Хорошо его наши увидели, поддержали. Татары на пути села и городки повыжгли, поразорили.
      – А большое войско ли? – спросил Алекса. – Что говорит вестник?
      – Войско довольно большое, хоть и ясно, что это не все монгольские силы.
      На крыльце они встретили Кораса. Здесь же был  Данила.  Ратша и Воротислав, и многие другие собрались на Совет к князю. Были приглашены и прибывший недавно из Византии новый митрополит Есиф и отец Федор, другие священнослужители.   
      Все шумели, обсуждая такие серьезные новости. В Киеве давно уже знали о движении монголов, о сопротивлении северо-восточных городов. Готовились к отпору.
      Усилиями Ратибора, Кораса, других военачальников была произведена реогранизация и переоснащение дружины и черноклобуцкого корпуса. Все воинские силы Киева и Русской земли приведены в полную боевую готовность.
      С появлением монголов под Киевом нужно было определить направление дальнейших действий. Об этом и говорили на срочном Совете. Мнения разделились. Предлагали выслать войско из города, разгромить врага у Городка.
      – А если это только передовой отряд, а следом подойдет большое войско? – резонно заметил Данила. – Мы можем потерять дружину и оставить город без защиты.
       Князь предлагал выждать, посмотреть, что будут делать татары. Не открывать огня первыми. После долгих споров сошлись на этом предложении. Было принято решение послать гонцов по всей Русской земле собирать войска. Но все же князь был прав, стоило подождать, не вступать в бой первыми, посмотреть, что будет делать противник.

               
      Менгу-хан со своим войском остановился в Городке Песочном.  Было понятно, что долго находиться на территории противника  невозможно. Ему или нужно наступать, или его войскам придется отбивать атаки и вылазки местного населения. Вряд ли русы будут долго мириться с их присутствием здесь. Он вспоминал, что наказывал ему Батый, отправляя на Киев.
      – Запомни, Менгу, – говорил хан, – ваша роль разведывательная. Вы должны разузнать, насколько хорошо укреплен город, узнать больше о его подходах, дорогах. Каждая наша победа здесь, на Руси, унесла много наших воинов. Мы далеко от родных мест. Подкреплению до нас не просто добраться. Если ты увидишь, что силы неравные, в бой не вступай. Тогда будем собирать все войска, чтобы двинуться на их столицу. Это не значит, что мы готовы отступить, отступать мы не собираемся. Мы не можем брать наскоком русские города. Лучше подождать и, объединив усилия, победить, чем действовать необдуманно и проиграть. Запомни, это – разведка боем. Постарайся принудить их к сдаче, а нет, возвращайся назад, но разузнай все, что сможешь  о городе. Не забывай, мы должны как можно больше навредить противнику, ослабляя его силы. По пути жгите, громите их города и села.
      Татары так и делали. Они оставляли за собой огненный шлейф, слезы и стоны.  Но по мере движения к югу монгольские войска все сильнее и ощутимее чувствовали, как что-то смыкалось вокруг них. Что – они и объяснить не могли, но явственно ощущали это повсюду.  Сопротивление стало почти непреодолимым. Это был путь к древней столице. Казалось, что не только люди, но и сама природа ощетинилась против вражеских войск.
      Киев, Киев! Это витало повсюду, казалось, густым туманом застилало путь вражеским войскам. И Менгу-хан и каждый его воин ощущали это всей своей кожей.
      Он разослал разведчиков вокруг Киева. Не только красоте его дивились пришельцы. Было видно, что город огромный. Он обнесен несколькими рядами укреплений. А судя по той атмосфере, что сопутствовала им повсюду, русы готовы охранять столицу, и не только изнутри. За ней – вся Русь.
      Менгу-хан послал послов к киевскому князю, предлагая ему сдаться.
      – Требуйте сдачи города, – наставлял он посланцев. – Они должны знать, что северные русские города разгромлены. Им не на что надеяться, – Менгу-хан произнес последние слова так, словно  сам не верил в то, что говорил. – И главное – вселить в противника страх и неуверенность, лишить его возможности сопротивляться. Обещайте, что мы пощадим город, если они сдадутся без боя, откроют ворота. Скажите им, – засмеялся Менгу, – будет жаль разрушать такой прекрасный город.

      В Киеве был переполох. Монгольских послов, которых стражники вели в княжеский дворец, сопровождала толпа горожан.
     В городе все знали о вражеском войске, появившемся на той стороне Днестра. Все – от мала, до велика, готовились защищать родной город.
      Послы алчно глядели по сторонам, рассматривая  величественные дворцы и храмы. Их удивляло богатство столицы Руси. Даже дома простых горожан были добротные, рубленные из дерева, не бедные землянки. А что уж говорить о теремах и дворцах знати!  «Здесь будет чем поживиться», – думалось им. И вели они себя так, словно город уже принадлежал им.
      – Не получите вы Киева, – кричали люди, бросали в послов камнями, плевали им вслед. В окружении стражников те не могли броситься на толпу, тем более, что ножи и сабли у них отобрали стражники.
      – За все поплатитесь, – зло процедил сквозь зубы один из послов.
      – Но сначала вы, – вдруг  услышал он  в ответ, – заплатите за каждую слезинку русскую.
      Слова были сказаны по-тюркски. Монгол оглянулся. Высокий голубоглазый парень спокойно, без тени страха, смотрел на него. На руках он держал ребенка. Рядом стояла худощавая молодая женщина тюркского вида. Прижавшись к мужу, она с испугом  смотрела на  проходивших мимо монголов. Было видно, что тюркская кровь дала себя знать  и в мальчике.
      Монгол от удивления приоткрыл рот, не найдя, что ответить. Стражник подтолкнул его в спину, помогая не снижать скорость.
       «Чему удивляться? – думал посол. – Себедей говорил, что у русов на службе тюрки. Значит подобные браки тоже возможны». Но это значило, что бороться будет труднее.
      Послов провели во дворец. К счастью, там в это время оказался Корас, переведший требования парламентариев.
      Послы назад не вернулись. По приказу князя они были казнены.
      Узнав об этом решении Михаила, Ратибор, которого не было в городе во время приема парламентариев, сказал, что зря убили послов. Это прямой вызов. Теперь у них выбора не остается, нужно будет воевать. Если бы послов отпустили с отказом, был бы еще шанс отсрочить столкновение. Но теперь...
      Михаилу не понравилось, что киевский тысяцкий так открыто выссказывает свое несогласие.
      – Да как ты смеешь, – вскричал он, – оспаривать решение князя?
      Спор на этом закончился, потому что в это время в палате появились новые посетители.
      Стражник у дверей доложил, что привели пленного.
      Пред светлые очи киевского князя предстал коренастый невысокий монгол в надвинутой на глаза лохматой шапке. Руки у монгола были связаны за спиной. Позади него спокойно шел парнишка лет пятнадцати, поправляя спадавшую на глаза русую челку.
      – Ты кто таков? – обратился Михаил к парню.
      – Я – Михалка, – ответил тот. – Живу на Оболони.
      – А этого откуда взял? – князь указал на пленника.
      – У реки поймал, – улыбнулся мальчик.
      – Рассказывай все по порядку, – велел князь.
      – Ну, я и говорю,– начал Михалка, – пошел я нынче рыбы к обеду наловить и на этого наткнулся. Он все высматривал. Я сначала подумал, что половец, но потом увидел, что нет, я их хорошо отличаю. И на клобука не похож, у тех шапки другие. А как окликнул его, он не отозвался  и пытался убежать,  а в меня ножом бросил.
      – Ну, а ты? – спросил Ратибор.
      – А я, – невозмутимо сказал Михалка, словно о прогулке рассказывал, а не о серьезном столкновении, – нож поймал и в ноги ему кинул. Он отпрыгнул и подскользнулся. Тогда я его и поймал, руки ему связал да привел к вам.
      – Ты молодец, – похвалил князь. – А по-тюркски ты понимаешь? Кто ему переводить будет?
      – Могу немножко, – ответил Михалка.
      – Ну, тогда переводи, что мы спрашивать станем. Кто он такой? Что он делал в Киеве?
      Михалка перевел. Монгол молчал. Все прочие вопросы он оставил также  без ответа.
      – А ты правильно ли переводишь? – спросил князь. – Может, он не понимает твоих вопросов?
      – Он понимает, – невозмутимо ответил Михалка.
      – Откуда ты знаешь? – Ратибор удивленно глянул на парня. – У того на лице ни один мускул не дрогнул.
      – А я на руки смотрю, – ответил Михалка.
      Тысяцкий подошел к пленнику сбоку. Отсюда ему стало хорошо видно, что имел ввиду парень, и чего он не видел, стоя возле князя. И вправду, связанные руки монгола говорили сами за себя.  Пальцы судорожно сжимались и разжимались.
      Ратибор посмотрел на Михалку. Удивительно, как такой юнец проявил  редкую даже для  опытных мужей смекалку.
      – Раз не хочет говорить по-хорошему, – вышел из себя князь, – заставим иначе.
      Стражники толкнули пленника к выходу.
      – Я думаю, и пыткой вы от него мало добьетесь, – тихо заметил Михалка. – Он предпочтет умереть, чем выдать военную тайну. Это вопрос чести.
      – А ты, парень, помолчи, – прервал его князь. – Привел языка – молодец. Иди, переводить будешь, нет там толмача.
      – Результата можно добиться намного быстрее и  без всяких пыток, – было видно, что Михалку задела резкость князя.
      Ратибор обратился к Михаилу.
      – Великий государь, может, стоит попробовать? Мы же ничего не теряем. В темницу мы успеем его отправить. Сейчас сведения важны. А он, раз появился у города, значит что-то пытался разузнать. Возможно, и мы что-то от него выведаем.
      Князю, видно, не по душе были такие речи Ратибора, особенно после того, как тот сказал про казнь послов. Но здравый смысл подсказывал ему, что  стоит  послушаться совета тысяцкого.
      – Хорошо, – сухо согласился Михаил. – Верните его. Нет, лучше приведите в соседнюю гридницу. Не в тронном же зале допрашивать  пленных.
      – Так и лучше, – согласился Ратибор. – В простой комнате с ним говорить будет легче.
      Они вышли в находящуюся по соседству с тронной палатой небольшую гридницу. Через несколько минут туда завели пленного монгола.
      – Ну, приступай, – властно велел князь.
      Михалка несколько минут смотрел на пленника. Он заметил, как напрягся монгол. Разведчик, и впрямь, не знал, что ему ждать. Он сразу понял, что с ним собираются делать, когда великий князь приказал стражникам увести его из тронной палаты. Он настроился на самое худшее. Но теперь, когда его вернули, он не знал, что и думать. Его завели в другую комнату. Здесь было проще, чем в тронной палате, не давила торжественность обстановки. Здесь он, и впрямь, чувствовол себя спокойнее, но все же был настороже.
       – У тебя есть семья?  – спросил Михалка по-тюркски.
      Монгол изменился в лице. Он ожидал чего угодно, но никак не то, что спросил его парень. Непроницаемое выражение исчезло.
       – Да, есть,  – ответил он.
      Князь с тысяцким насторожились.
      – Что же он такое спросил,  – удивился князь,  – что тот и ожил и ответил сразу, а то стоял, как каменный?
      Ратибору тоже было любопытно узнать, но он, боясь спугнуть удачу, предложил князю немного подождать и дать им разговориться.
      – Твои родители живы?  – продолжал Михалка.
       – Живы были, когда я уходил воевать, – парень не мог поверить, что он слышит все это. Он словно впервые увидел этого, совсем юного мальчика, задававшего ему вопросы.
       – А братья-сестры есть?
       – Три брата и три сестры. Только я не знаю, что с ними. Два брата со мной на службе у Бату-хана. Но мы попали в разные отряды и я их с тех пор не видел.
       – А до службы ты в родительской семье жил или у тебя жена есть?
       – Нет жены. Девушка осталась любимая. Мы с ней так и не успели пожениться.
       – А ты сам монгол?  – полюбопытствовал Михалка.
      Парень удивился вопросу.
       – Нет, я не монгол, хоть лицом и похожу на монгола. Я из Дербента.
       – А как вы в монгольском войске оказались? Вас насильно угнали или вы сами служить пошли?
       – Мы сами пошли на монгольскую службу. У нас бедная семья. Вот мы втроем и решили так. Но многих воинов сгоняют в войско и насильно.
      Во время этого допроса-разговора в гридницу вошел Корас. Ему сказали, что великий князь и Ратибор допрашивают пленного монгола. Стражник указал куда идти, и Корас присоединился  к присутствующим.
      Допрос велся на тюркском. Поэтому князь и тысяцкий следили больше за интонацией и жестами. А у Кораса на лице возникло такое удивленное выражение, что Ратибор невольно заинтересовался. Но прежде, чем он задал вопрос, Корас сам спросил его.
       – Где вы нашли этого парня?
       – Какого из двух?  –  не понял тысяцкий.
       – Да русского.
       – А это он привел пленного. Поймал, обезоружил на Оболони и привел сюда.  Почему ты спрашиваешь?
      В глазах Кораса заплясали веселые искорки, не вполне соответствующие ситуации.
       – Он так ловко и умело,  – заметил  торк,  – выведывает  очень важные вещи, что даже опытному человеку не каждому удалось бы. Эта милая дружеская беседа таит в себе подводные камни. Я думаю, ваш пленник даже не подозревает, какую важную информацию легко и непринужденно выбалтывает этому парню.
       – Его зовут Михалкой, – сказал Ратибор.  – Ну, так о чем же они говорят?
       – О его  братьях, родителях, о традициях,  – Корас был явно доволен.
      Но князь просто пришел в ярость.
       – Что? – зарычал он. – Мы сидим здесь битый час, ожидая важных известий, а они, видите ли, о родственниках беседуют.
       Михаил поднялся в гневе.
       – Прекратить эту милую беседу! Передать пленного в руки тех, кто сумеет выбить из него важные сведения. А мальчишку высечь плетьми.
      Оба военачальника, как по команде встали и преградили путь князю.
      Допрос прекратился, но на Михалкином лице и мускул не дрогнул от княжеских угроз. Он остался спокоен и невозмутим. И все же он был доволен.
       – Послушай, княже,  – молвил Ратибор,  – или ты отменишь свое решение или мы соберем Совет. Мы никогда не платили черной неблагодарностью тем, кто душу свою отдает за отечество.
      Корас поддержал товарища.
      Князь поднял руку, приказывая остановиться стражникам, готовым уже выполнить  приказ.
       – Хорошо, – сказал он,  – продолжайте допрос. – А ты, Корас расскажи нам, о чем идет речь.
      Корас коротко изложил, что стало известно о разведывательной цели похода Менгу-хана и подробности о войске монголов, об их тактике; о том, что они набирают войска из покоренных народов, а на Руси у них с этим проблема. Они несут большие потери, но русы предпочитают умереть, чем идти на монгольскую службу. Отряд здесь не самый большой, но они ждут подхода основных монгольских сил. Парень сам не монгол, из бедной семьи. Он и два его брата добровольно поступили  на службу к монголам в надежде на добычу.  Корас прервал речь.
       – Княже, позволь не рассказывать сейчас всего, в присутствии пленника, это может насторожить его. Я думаю, удастся еще что-нибудь у него выведать.
       – Хорошо,  – великодушно согласился князь.  – Заканчивайте допрос и передадите его стражникам. Всех врагов ждет одна участь  –  смерть. А парня отпустить, да выдать ему из моей казны денег в награду за его службу.
      Услышав об этом, Михалка сделал шаг вперед.
       – О, великий княже!  – молвил он.  – Не нужно мне злато и серебро. Но если ты хочешь наградить меня, подари  мне меч.
      Князь поднял бровь, подумал.
       – Ну хорошо, будь по твоему.
      Ратибор с Корасом понимающе переглянулись.
       – И еще я хочу сказать,  – вдруг заметил Михалка,  – этот парень  – разведчик. Но он нам может сослужить хорошую службу, сообщив кое-какие сведения Менгу-хану. Мы должны использовать любую возможность, а дезинформация противника к такой возможности относится.
      Снова пришел черед удивиться старшим. Это было мудрое решение.
      Князь ушел, предоставив им закончить дело. Пленник все еще стоял посреди гридницы, ожидая, что будет потом.
       – В наших войсках  в разведку обычно отправляются добровольцы,  –- продолжал Михалка.  – А как это происходит у вас? Разведчика назначает хан или дает ему приказ?
      Оба военачальника подумали про себя, что с уходом князя в гриднице стало легче дышать.
       – Бьюсь об заклад,  – шепнул Ратибору Корас,  – этот парень был огорчен, что прервали допрос. Вряд ли кто-то так много говорил с ним о нем самом.
      Михалке очень хотелось позволить пленнику сесть. Он видел, что парень устал и перенервничал, хоть и старался держаться. Но он не смел этого сделать без разрешения князя, что тот, как правильно понимал мальчик, никогда бы не позволил сделать.
      Разговор оказался удивительно плодотворным. Русы получили очень ценные сведения. Пленника отпустили, как и было решено, передав ему, как бы между строк дезинформирующие сведения о городе, его войске. Чтобы все выглядело по-настоящему, все разыграли так, что его схватили русы, а он сбежал от них, по дороге заблудился и случайно узнал кое-что важное.  Отчасти это было правдой.
      За свою работу Михалка получил меч. Его провели в княжескую кладовую и позволили  выбрать меч самому. Всем известно, что оружие, особенно меч или саблю, каждый должен выбрать сам, по качеству,  по размеру,   по росту. Главное, по внутреннему чутью.
       Михалка поразился, сколько мечей и сабель было развешено на стенах в княжеской кладовой. Скользнув взглядом по шеренге самых разнообразных клинков – и с каменьями, и с инкрустацией, он сразу подошел и снял со стены длинный, довольно тонкий меч, легкий, без всяких украшений. Едва прикоснувшись к клинку, он почувствовал, что это его оружие.
      Поблагодарив за подарок, он приторочил меч к поясу и низко поклонившись, вышел из княжеского дворца. На крыльце он заметил Ратибора. Корас уже отбыл в свой стан.
       – А ну,  – сказал тысяцкий,  – покажи, что ты  выбрал.
      Михалка протянул ему меч. Ратибор внимательно осмотрел княжеский подарок, вынул его из ножен, покрутил в руках.
       – Я вижу, ты не только разговоры  водить умеешь,  – пошутил он.  – Меч отличный, длинный и легкий, я и не видел таких. Ты – молодец.
      Михалка зарделся от похвалы знаменитого воина.
      «Интересно,  – подумал Ратибор, – этот парень казался абсолютно непроницаемым. По его лицу невозможно было прочесть его чувства во время допроса. И глянь-ка, как живо отреагировал на мои слова. У него удивительные способности».
      Они спустились с широкого крыльца княжеской резиденции, направились  к дороге.
       – А я специально тебя поджидал,  – сказал Ратибор.
      Михалка удивленно глянул на него.
       – У тебя родители есть?
       – Нету, я с детства сирота. Погибли они.
       – А с кем же ты живешь?
       – В монастыре живу. Монахам по хозяйству помогаю.
       – А как ты к ним попал?
       – Да так. Я когда один остался, монаха встретил, он меня и привел в монастырь. С тех пор там и живу.
       – А сколько же лет тебе было?
       – Лет шесть или семь, не помню уже,  – беспечно ответил мальчишка.
       –  И грамоте разумеешь?  – полюбопытствовал Ратибор.
       – Разумею. Я в монастырской школе был.
       – А тюркский язык где выучил?
       – Там же, от скуки. Знаю еще германский и греческий.
       – Это отлично, – одобрительно заметил Ратибор.
       – Да это что,  – без хвастовства ответил мальчик. – Мне вот очень хочется английский выучить. Я на торгу слышал, как купцы ихние разговаривают. Чудной язык, интересный. Только у нас в монастыре никто его не знает.
      – Послушай-ка, ты ко мне на службу пойдешь? – вдруг спросил тысяцкий, –  Будешь ординарцем моим. И языки твои  пригодятся. А коль хочется тебе, мы и с английским что-нибудь придумаем.
      Михалка остановился. Быть оруженосцем самого Ратибора?! Верно ли он услышал?
      – Ты что молчишь? – Ратибор, казалось, прочитал его мысли. – Согласен?
      – Согласен, – улыбнулся мальчик.
      – Ты отправляйся сейчас в монастырь, переночуешь, попрощаешься с братией. Если хочешь, я настоятелю записку напишу. А утром приходи ко мне. Знаешь, где я живу?
      – Знаю. Я весь Киев могу с закрытыми глазами обойти.
      – Ты на рыбалку ходил. А рыбы-то наловил? – пошутил тысяцкий. – Вместо рыбы языка поймал. Оставил братию без ужина.
      – Почему же?  Рыба на месте, – Михалка потрогал кожаную сумку, висевшую  у него через плечо.
      – Ну ты и пройдоха, – от души рассмеялся Ратибор. – Иди, чтоб монахи с голоду не померли.
     Он похлопал парня по плечу.
      – Увидимся завтра.
      Михалка зашагал в сторону моста.
      – Постой, – вдруг окликнул его Ратибор. – Скажи мне честно, ты специально сделал так, чтоб монгола отпустили? – он испытывающе посмотрел на парня.
      Михалка спокойно выдержал взгляд.
      – Не монгол он вовсе, вы же слышали. Он в войско-то от нужды пошел. Но он  храбрый малый. Для него честь важна. Он и в разведку сам вызвался – смелость и смекалку проявить. Мне его стало искренне жаль. Он такой же простой парень, как и я. Он много важного рассказал, хотя сам об этом не догадывается. Но я ничего специально не подстраивал. Просто повел разговор так, чтоб он подумал, что он может важные сведения хану принести. От этого и нам польза, и человека губить не надо. Он хоть и поганый, но все же человек. Он и сам погибнет, от русской ли, от монгольской ли стрелы.
      Ратибор шел домой и все думал о прошедшем дне, о пленнике, о князе, об этом парнишке, его новом оруженосце. Особенно поразило его то, что сказал Михалка напоследок.
   

      Монголы ушли от Городка. Об этом  сообщил прискакавший гонец. Атмосфера в городе немного разрядилась. На этот раз удалось отвести беду. И все же было понятно, что вряд ли удастся избежать столкновения в недалеком будущем. «Лишь отсрочка», – говорили в Совете. И город продолжал мобилизовывать силы.
      Отовсюду вести приходили недобрые. Монголы овладели многими городами. Рассказывали об их зверствах, об убийствах и насилиях над людьми. «Погибе солнце по всей земле», – написал летописец.
      Теперь враги всеми силами повернули к южным княжествам.       Небольшой городок Козельск выдерживал осаду целых семь недель. И хоть фортификация города была не чета киевской, но козляне сражались так отчаянно, что надолго приковали к себе значительные силы противника. «Зол град», – нарекли Козельск татары. Взяв Козельск, Батый направился в землю Половецкую.
      Обо всем этом хорошо знали в Киеве. Город был готов  сражаться.
      Вся Русская земля ополчилась. В Чернигове, и Переяславле, и в других местах силы были приведены в боевую готовность. И все же мысль о том, чтобы собрать все войска и выйти в открытое поле  пришлось оставить. Русы знали о тактике монголов, сами имели печальный опыт такого рода, полученный на Калке. Киевляне реально понимали, что в сложившихся условиях это вряд ли будет возможно. А поражение войск южных княжеств означало бы, что  города, а главное Киев, будут открыты врагу.
      Киев – это не просто один из русских городов. Киев – столица Руси, символ её  единства и независимости. Слава, сила и могущество русов заключены в одном слове – Киев.
      Много веков защищал он Русь, отбивал любые вражеские орды с востока и запада. Киевские князья организовывали оборону от печенегов и половцев, обводили Русь валами, строили заставы крепкие на границе. Киев – сердце Руси, на него  обращены все взоры.
      Не было молвлено, но все знали, что защита Киева – дело особое. За Киевом – Русь!
      В городе было  неспокойно. Отдельные киевские семьи  начали покидать город, собирали скарб и двигались на запад, в сторону Галича, Владимира-Волынского. Большинство же  киевлян готовы были отстаивать город, умереть за него. Но эти отъезды влияли на настроение в городе.
      Традиционная роль Киева как столицы Руси, её защитника, организатора общерусского отпора врагам осложнялась княжеской неразберихой. Многие князья упорно пытались  достичь злата стола киевского. Но не было среди них такого, кто бы мог спокойно и твердо держать Киев, возглавить силы, вести за собой.
      Вот и нынешний   князь Михаил, борясь за великий киевский стол, одержал победу над своими соперниками. Однако княжа уже несколько лет в Киеве, так и не попытался узнать, чем же действительно живет город и Киевская земля, что важно для киевлян. На правах великого князя раздавал наделы своим родичам, распоряжался черными клобуками на свое усмотрение, чем нередко вызывал недовольство торческого командования.
      Слава и титул великого киевского  князя – вот, что было важно для него. Не удивительно, что так часто по многим вопросам его мнение расходилось с желаниями и нуждами горожан.
      А как важно было именно сейчас Киеву иметь князя, достойного, мудрого и искренне отстаивавшего интересы города. И главное – перед лицом татарской опасности, ставшего бы непоколебимо за Киев!
      Семья Алексы собиралась на воскресный утренний молебен, когда неожиданно на пороге появились Ратибор и Корас. Оба были очень взволнованы.
      –  Князь бежал, – сказал Ратибор.
      – Что? – только и  смог вымолвить Алекса.
      Это был настоящий удар для  города.
      – Дорогая, – обратился он к подошедшей Любаве, – бери Юру и идите сами. Мне нужно срочно ехать по делам.
      –  Что случилось? – жена подняла на него испуганные глаза.
      –  Киев остался без князя, – коротко сказал Алекса.
      Мужчины вышли за ворота и направились в сторону Софии.
      Все понимали, что в нынешнем положении, когда Киев мобилизует все силы, готовясь бороться с монгольской опасностью, это было настоящее предательство.
      – По правде сказать, – признался Алекса, – Михаил был не лучшим князем для Киева. Ни о городе не радел, ни о земле Русской. Смотрел больше в черниговскую да половецкую стороны.
      – Но хоть и худой князь, – молвил Ратибор, –  без князя-то еще хуже. Что делать теперь станем?
       – Придумаем что-нибудь, – сказал Корас. – Послушаем, что в Совете говорить будут.
      – Князя пригласить можно, добавил Алекса.
      – Да, – согласился Ратибор, – идея хорошая. Только действовать надо быстро. Время не ждет.

      Случилось иначе, чем предполагали киевляне. В Киеве вокняжился Ростислав Мстиславич, прискакавший из Смоленска.
      Но неожиданно в киевские дела вмешался галицкий князь Даниил.
      Киевляне захватили  Михайловых бояр и княгиню и город Каменец взяли. Узнав о случившемся, Даниил прислал послов, прося отпустить к ним его сестру. Княгиню отпустили. Галицкий князь, тем не менее, принял решение пойти с войском к Киеву. Ростислав вышел ему навстречу, но проиграл сражение и был схвачен.
      «Ни Киева не защитил, ни себя», – горько подшучивали  киевляне. Но от  этого не становилось легче.

      В назначенный час на вечевой площади возле Софийского собора собрался народ. Все улицы вокруг были заполнены людьми. В центре стояли бояре, купцы, митрополит, священники.
      Вперед выступил галицкий князь Даниил. Он поднял руку, призывая к вниманию. Окинув взором собравшихся, начал.
      – Киевляне, друзья и братья! Наша родина, Русь, переживает тяжелую годину. Грозный враг на своем пути сжигает и грабит  города и села. Горько сознавать, что в столь тревожное время в Киеве, стольном городе всей земли Русской, нет князя. А Михайло-князь, что из Киева ушел, нам всем ворог, многократно согрешал, многократно пакости творил, чего обещал, того не делал. Мы сказали ему: «Коль хотят с тобой иметь любовь неверные галичане, мы того не ведаем!» Мы дали ему ходить по земле нашей,  дали меда  и пшеницы, и говяда, и овец вдоволь сестры нашей ради. Михаил и вас и нас предал. Татар испугался, бежал в Ляхи с сыном своим Ростиславом. Говорят, что разграбили  его немцы. Поделом  же за все его прегрешения! Не о том сейчас речь. Киев в опасности, и вся южная и западная Русь. Что будет завтра, один Бог ведает! Но ближайшая наша задача – защитить Киев. Киев – сердце Руси, слава ее и могущество.  Знаю я, киевляне, что  каждый из вас готов сражаться до конца за родной город. Скажу о другом. Без князя городу плохо, особенно в час испытаний. Но такой князь, как Михаил или Ростислав Смоленский не хуже ли, чем вовсе без князя? Ростислав поперед войска побежит, уже показал себя.
      Ратибор сказал что-то на ухо Корасу,  выступил вперед.
      – Ты правильно мыслишь, княже. Но сам почему не останешься?
      – Я – галичанин, – спокойно и просто ответил Даниил. – Родился и вырос в Галиче, знаю каждый кустик, каждую травинку вокруг. И княжить я буду в Галиче, не могу бросить город родной. Не Михайло я.
      – Нам бы такого князя, – крикнул кто-то из толпы.
      – А зачем же пришел князь? – спросил Корас. – Не для того ли, чтоб отнять у нас князя, которого имели?
       Галичанин обвел взглядом присутствующих. В его лице не было ни обиды, ни досады за сказанные с упреком слова. Князь был спокоен и сдержан.
      – Нет, – ответил он. – Это было непреднамеренно.
      – А ну-ка объясни, князь, – спросил Воротислав, стоявший позади Кораса.
      – Когда Михаил бросил Киев и пришел в Галицкую землю, мы предложили ему поддержку, лишь бы он вернулся назад, не оставлял стольного в такую минуту. Только  не хотел он. Князь – голова земли, не может быть город без князя, тем более во время войны. Коль не князь, то посадник должен быть в городе. Вот я и привел воеводу своего Дмитра. О новом князе мы на марше узнали, а вскоре  и войско киевское  встретили с князем во главе. Что стало дальше, вам ведомо. Его схватили мои воины, а он обещался уйти в Смоленск, коль отпустят его. Кабы ему дорог был Киев, разве так легко он от него отказался бы?
      – А что, твой посадник будет стоять за нас? – спросил Ратша.
      – Он сам попросился в Киев, когда узнал о том, что здесь у вас творится. Я тогда решил оставить его посадником. Этого человека я много лет знаю, во многих битвах мы вместе плечом к плечу сражались. Этот парень не дрогнет перед врагом.
      – А ну-ка, посадник, скажи сам, –  крикнул кто-то из толпы.
      – Давай-давай, – послышались другие голоса.
      Дмитр, не торопясь,  шагнул вперед.
      – Киев, – начал он, – мать городов Русских. Где б ни жил, ни находился,  каждый русич знает, Киев – это Русь. Я не желаю себе лучшей доли, чем сражаться за Киев с вами, киевляне!
      На площади стало тихо. Люди смотрели на своего нового посадника. И вдруг Корас, стоявший позади Дмитра, среди  видных мужей города, шагнул вперед и встал рядом с посадником.  Ратибор,  Алекса, Данила, другие встали рядом с ним. Толпа зашумела. Казалось, что поток вырвался наружу. Люди вскидывали вверх руки, бросали в воздух шапки. И уже не нужны были слова. Говорили сердца!
      Даниил стоял среди галицких бояр и воевод, наблюдая этот момент единения. Но вдруг, словно поддавшись  общему порыву, он тоже шагнул вперед, навстречу посаднику Дмитру, окруженному киевлянами.
      – Я пойду в мой родной Галич, – молвил он, – но знайте, что сердцем я буду с вами! Пусть Господь пошлет вам победу, други мои! А мы стоять станем за Русь на Галичине.


      Город словно родился заново. Не было князя, который, по правде сказать, только сдерживал любые начинания киевлян. Зато теперь у них был посадник, который с первых дней не только  расположил к себе горожан, но и самым активным образом включился в подготовку к сражению.
      Каждый день в княжеском дворце проходили собрания, вырабатывался  конкретный план действий.
      Было принято решение организовать  разведывательные группы по пять-шесть человек, посылать в разных направлениях. Это позволит держать ситуацию под контролем и знать о возможных перемещениях противника. Обсуждали, где надо особо укрепить фортификацию Киева.
      Валы и бруствер Верхнего города были построены во времена Владимира Святославича и Ярослава Мудрого, они являлись отличным укреплением. Время от времени стены подновлялись и ремонтировались. И теперь, накануне монгольского прихода, они стараниями киевского тысяцкого Ратибора находились в отличном состоянии. На укреплениях и возле ворот постоянно сменяя друг друга дежурили часовые. Были заготовлены чаны для смолы и кипятка, значительный запас камней на случай, если придется выдерживать осаду. Все это было сложено вдоль  бруствера.
      Объезжая с  посадником стены, Ратибор думал про себя: «Дай Бог, чтобы это никогда не понадобилось». Кроме укреплений Ярослава в городе было еще несколько оборонительных линий, обводивших разные его районы. И все они без исключения были подвергнуты тщательному осмотру. Дмитру не к чему было придраться. Он только лишний раз убеждался, что у Киева есть надежный страж, настоящий хозяин, который обо всем своевременно позаботился. И как бы ни менялись князья на  великом столе, город жил своей жизнью, ухоженный, обласканный, окруженный заботой и вниманием его жителей.
      Ратибор, как справедливо понял посадник, особое значение придавал Подолу.
      – Не потому ли, – как-то пошутил он, – что у тебя родственники на Подоле?
      – Именно поэтому, – Ратибор глянул в глаза Дмитру. – Именно благодаря им я осознал в свое время, что подоляне – люди особенные.
      – А твой сват – оружейник, вроде? – вдруг спросил Дмитр.
      – Оружейник, – с гордостью ответил Ратибор. – И он, и  Степан, брат моей невестки. Парень такие ножи делает, что из других городов приезжают покупать. Новгородец один как-то купил у него пару штук, так в Новгороде их у него вмиг раскупили. И уже несколько лет заказывают снова и снова.
      – Интересно, – заметил Дмитр, – ты так о нем говоришь, словно он сын тебе.
      – Не сын, – усмехнулся тысяцкий, – но он сыну моему жизнь спас. У него у самого недавно сын родился.
      Они закончили осмотр верхних укреплений, и Ратибор, вспомнив, что как раз время обеда, пригласил Дмитра к себе в гости. По дороге они продолжали свою беседу.
      – Может, и не к месту спрошу, – сказал Ратибор, – но где же твоя семья, посадник? В Галиче осталась?
     Дмитр грустно взглянул на тысяцкого.
      – Нет у меня семьи, Ратибор. Погибли все – жена и дети. Старшему сыну десять лет было.
      – Как нашему Юрке, внуку моему,  –  заметил  тысяцкий.
      Ратибор увидел, как потемнело лицо  посадника.
      – Ты прости, что растревожил твою рану, – молвил он.
      За разговорами дошли до  терема тысяцкого.  Их встретила Доброслава, низко поклонилась посаднику. Гость отметил про себя, до чего красива боярыня.
      Вскоре появился и Юра, гостивший у дедушки с бабушкой. Ратибор заметил, как сразу изменилось лицо посадника.
      Мальчик поздоровался с гостем.
      – Как тебя зовут? – Дмитр подозвал его.
      – Юрой.
      – Ты к дедушке в гости пришел? А в школу ты ходишь?
      Юра поднял глаза.
      – Нет, сейчас же лето.
      – А чем  занимаешься?
      – К сражению готовлюсь, – серьезно ответил мальчик. – Я буду как дедушка Ратибор и как папа с татарами биться.
      – А что это у тебя за украшение такое? – Дмитр указал на висевший на груди у мальчика бубенчик.
      –  Это не украшение вовсе, – возразил Юра. –  Это оберег воина. Он в бою защищает и помогает врагов побеждать.
      Гость глянул на Ратибора.
      – А откуда же ты его взял? –  снова спросил он.
      – Мне Корас подарил, когда я родился. Для меня его кузнец специально сделал, а шаман ихний просил, чтобы боги вселили в него силу.
      – И ты все время его носишь?
      – Да. Потерять нельзя, что-то плохое случится.
      – А ты дал бы его своему деду поносить, чтоб и его защитили духи.
      – Я бы дал, – совсем по-взрослому ответил мальчик. – Да Корас сказал: «Нельзя. Боги тебя охраняют, а дашь кому-то поносить, накличешь беду на того человека и сам в беду попадешь».
      – Я вижу, – улыбаясь сказал Дмитр, – у деда твоего отличный помощник растет.
      – У меня и меч есть, – не удержался Юра. – Только он не здесь, а дома. Мне его дед Кузьма выковал, когда я родился.

      После обеда вернулись к делам. Ратибор снова заговорил о Подоле.
      – Там живут не только оружейники, – сказал он. – Разные ремесленники, купцы. Все они – опора Киева. С Горы вон уже семьи поуезжали, им все равно, что будет с Киевом. Путята дом роскошный построил, а защищать Киев пусть будет кто-то другой. А подоляне стеной стоять будут за город родной. Я думаю, полезно было бы сходить на Подол, поговорить с людьми.
      – Мы так и сделаем, – согласился Дмитр, – завтра утром отправимся прямо на Подол.
      – Хорошо было бы предупредить мастеров, чтоб они собрались все в одном месте. Я пошлю Михалку, – сказал Ратибор, – он передаст Кузьме, чтоб люди собрались на торговой площади.   
      Так шаг за шагом новый киевский посадник охватил своим вниманием  разные районы города, выработав подробный план взаимодействия на случай опасности.  Он побывал в киевских храмах – Софии, Десятинной церкви, Печерском монастыре, на Клове.
      В Софийском соборе они с Ратибором долго разговаривали с митрополитом Есифом и отцом Федором. Оказалось, что те уже переправили в подземные хранилища устроенную в соборе библиотеку, начало которой положил  еще Ярослав Мудрый. Туда же была спрятана и часть особо ценных вещей и икон, находившихся в храме.
      – Под Софийским собором, как и под Печерским монастырем, и под некоторыми другими храмами, – пояснял посаднику Ратибор, – находится настоящий подземный город.
      – Ну, город, не город, – скромно заметил отец Федор, – но есть, где укрыться на случай опасности или схоронить чего.
      Дмитр улыбнулся.
      – Ох, и хитрые вы, киевляне, –  пошутил он.


      Даже в самое трудное время жизнь берет свое. Наступает весна, приходит лето. Люди влюбляются, появляются  дети.
      Алекса с Любавой наслаждались любовью и счастьем, как в первый месяц знакомства. В их уютном,  гостеприимном доме каждый чувствовал заботу и внимание. Подрастал сын,  Юра – точная копия отца, не только внешне, но и по всем повадкам. И Любава только удивлялась, что день ото дня это сходство все усиливается.
      Но главным в этом доме были он и она. Они любили друг друга, чувствовали это острее в минуту опасности. Эта любовь вдыхала жизнь в их дом, согревая все вокруг, поддерживала и направляла.
      Они не могли долго оставаться друг без друга. И если Алексе доводилось отлучаться, даже на несколько дней, она тосковала, скучала по мужу, ждала только его возвращения, и замирала при каждом скрипе калитки, при каждом шорохе, как в тот день после их венчания, когда, сидя на крылечке родительского дома, она с замиранием сердца ждала его.
      Несмотря на множество дел и забот, Алекса старался выкроить время для семьи. Вот и сегодня они втроём собрались на прогулку верхом.
      Недавно Юра получил в подарок от отца коня и теперь очень  хотел поскакать. Это был молодой конек, горячий и резвый, как и его хозяин.
       – А куда мы поедем?  – спрашивал Юра.
       - Увидишь, – ответил отец. – Мы с мамой хотим кое-что  показать тебе.
       – А что?  – загорелся сын.
       – Потерпи и узнаешь,  – не  сдавался Алекса.
      Юра направился на кухню, где мать собрала  для них узелок с едой и теперь разговаривала с Вестой.
       – Мам, а куда мы поедем?  –  продолжил сын старую песню.
       – В одно интересное место,  –  хитро улыбнулась Любава.
       – В какое?  – не унимался Юра.
       – А ты сам собрался ли?  –  она постаралась переменить тему.
      Наконец, со сборами было покончено, и семья отправилась в дорогу. Путь был тот же, что и десять лет назад, с той лишь разницей, что проделали они его на этот раз верхом, и их было теперь трое.
Они спустились на Подол, проехали мимо гавани на Почайне, двинулись дальше. Свернув к тому самому месту, где сидели Алекса с Любавой в их первый вечер, всадники  спешились.
       – Здесь мы ненадолго остановимся и можем перекусить, если хотите, –  сказала Любава.
      Она развязала узелок, расстелила на траве полотняную скатерку, выложила на неё пироги, сыр, вяленое мясо, зелень, свежий хлеб.
       – Да, Веста есть Веста,  – рассмеялся Алекса,  – собрала нам еды, как в дальний поход.
       – Пап, – воскликнул Юра,  – мы здесь с Ратибором и дедом ловили рыбу. Дед развел костер, и мы варили уху. А мы сейчас разводить костер не будем?
      Ответа не последовало. Юра заметил, что мать поднялась с травы, и они оба с отцом как-то странно на него смотрят.
       – Ма, ты чего?
      Любава тепло улыбнулась сыну.
       – А ты знаешь,  – спросил Алекса,  – что именно здесь мы сидели  с твоей мамой в наш первый вечер?
      Сын с любопытством смотрел на родителей.
       – Пап,  –  вдруг спохватился он,  – давай разведем костер.
       – Сейчас очень жарко, – улыбнулся Алекса. – Мы просто перекусим и двинемся дальше. А на обратном пути, если хочешь, придем снова сюда и разведем костер.
      Юра  возбужденно набросился на еду. Набив полный рот мясом, он в недоумении глянул на родителей. Что это с ними происходит сегодня? Они словно забыли о еде.
      Алекса стоял и смотрел, как Любава подошла к воде, зачерпнула её в ладошки и пошептав что-то над ней, выплеснула воду обратно в Днепр. Он шагнул навстречу жене, нежно обнял её, горячо поцеловал.
      Закончив с едой, семья готова была двинуться дальше.
      Кони, насладившись чистой днепровской водой, бежали резво и весело. Алекса и Любава ехали рядом, держась за руки. Они наблюдали за сыном, ускакавшем вперед на своем резвом жеребчике.
      Вот и церковь. У Любавы сильно забилось сердце при виде простой деревянной церквушки Петра и Павла так круто изменившей её жизнь. Тогда церковь была совсем новая, свежесрубленная. Она осталась такой же, лишь дерево снаружи слегка потемнело за эти десять лет.
       – В этой церкви мы с твоей мамой повенчались, – сказал Алекса, привязывая коня.
      Сын посмотрел на него широко открытыми, удивленными глазами. У Любавы появилось предчувствие чего-то чудесного, как в детстве.
      Путники вошли в церковь. И поразились, что несмотря на то, что снаружи церковь немного потемнела от времени, внутри она осталась прежней, светлой и легкой. По стенам, как и в их день, бегали солнечные лучики. Ей казалось, что даже дерево пахнет по-прежнему, и лишь запах ладана немного усилился.
      Любава подошла к Богородице. Это была та же икона, висевшая на стене. Она молила Пресвятую Деву сохранить её близких,  отвести беду от города, и от её семьи; благодарила  за счастье, за любовь, за дитя свое. И так же, как  в первый раз,  Алекса подошел сзади и обнял  её за плечи.
      Им навстречу вышел тот же священник, отец Кирилл. Он сразу узнал молодую чету.
       – Я рад снова видеть  вас, – приветствовал он. – Я вспоминал вас как-то. Все думал, как сложилась ваша жизнь?
       – А это наш сын, Юра, – Алекса потрепал всклокоченные вихры подошедшего мальчика.
       – Он очень похож на отца,  –  заметил отец Кирилл.
       – И повадками тоже,  –  добавила Любава, лукаво глянув на мужа.
      Она подняла глаза на священника.
       – Благослови нас, отче. Об одном молим – чтоб сберечь детей наших. Чтоб выстоять в этой войне.
       – Ну, пойдемте, пойдемте, –  позвал батюшка, приглашая их к алтарю.
      Любава подозвала сына.
       – Постой с нами, батюшка благословит.
      Попрощавшись с отцом Кириллом, они продолжили путь.   Перед путниками раскинулись открытые степные просторы. Ветер гулял по ковылю, как по морю. Голову кружил острый, щемящий  запах степных трав. Из травы то и дело выпархивали птицы.
      Здесь, на открытом просторе, кони могли мчать свободно, как ветер, и всадники дали им волю.
      Но вдруг Юра остановил коня.
       – Что-то случилось?  – встревожилась мать, подъезжая к сыну.
      Следом подоспел и Алекса.
       – Нет, мам, все хорошо. Я просто никогда не видел такой огромной птицы,  – он указал рукой на парящего в небе орла.
       – Это – орел,  – улыбнулся отец. – Когда я был таким мальчиком, как ты,  мы с Данилой, с крестным твоим, часто бегали сюда наблюдать орлов и соколов. Их здесь множество.
      Сын восторженно глядел на Алексу.
       – И вы не ловили их?  –  спросил он.
       – Нет. Это прекрасные вольные птицы. Нам просто нравилось наблюдать их полет, так же, как тебе сейчас.
      На всю жизнь запомнит Юра эту поездку. И днепровскую заводь, и коней, пьющих чистую речную воду. Завтрак у реки, счастливых смеющихся родителей, церквушку за городом. Горький запах степи, бешеную скачку и этих  прекрасных вольных птиц, не умеющих жить в неволе.
      На обратном пути разожгли костер, поужинали. Долго сидели, глядя на ночное небо, слушали тихий шелест листвы и плеск днепровской воды о берег.
      Домой вернулись за полночь. Юра заснул, растянувшись на мягкой медвежьей шкуре, прямо в большой гриднице, внизу, где всегда принимали гостей. Отец хотел отнести его в спальню.
       – Оставь его здесь, – сказала Любава. – Он устроился так уютно. Давай укроем его и пусть себе спит. В доме тепло, ему будет хорошо здесь.
      Так они и сделали. Поднявшись наверх, собирались ложиться и сами. Любава заметила, что муж чем-то встревожен. Она обняла его, прижалась к широкому плечу.
       – Спасибо тебе, родной мой, за этот день чудесный, – сказала она.
       – И тебе спасибо за него, – он обнял жену, поцеловал. – Спасибо тебе, Любавушка, что полюбила меня, что замуж за меня вышла, что подарила мне Юрку. Спасибо  за счастье быть рядом с тобой.
       – Да что с тобой, любимый? – встревожилась Любава. – Ты словно прощаешься со мной.
       Она глянула ему в глаза.
       – Что случилось?
       – Пока ничего, не волнуйся. Но ты же знаешь положение в городе. Корас свою семью из Торческа в Погорынье отправил, там черноклобуцкие городки есть, там им безопаснее будет. Многие бояре свои семьи тоже на запад послали. Вот и Неждана с Ратибором и дочкой уезжать будет, так Радмир настоял, и правильно. И Степан свою семью готовит отправить вместе с Нежданой. Я город не брошу. Но вами рисковать я не могу. Хочу вас с Юрой отправить в Галич.
      Любава слушала мужа. Она была абсолютно спокойна. Лишь её прекрасные глаза стали стального цвета, словно покрылись тучами.
       – На днях отправляется обоз на запад. Я хочу, чтоб вы с ним уехали.
       – Нет, – сказала Любава. – Я никуда не поеду. Я останусь с тобой до последнего моего вздоха.
      Алекса не нашел нужных слов, лишь крепче прижал её к своему сердцу.
       – А про Юру... Его бы я с Нежданой и Радой отправила, – сказала Любава.
      Так они и решили.
    
      Прошло несколько дней, и настала пора прощаться. Любава приготовила сыну его вещи, уложила еду.
      Мальчик оглядел последний раз свою комнату, вышел на веранду, посмотрел на Киев. Провел ладонью по столу, где он когда-то раскладывал свои мечи-дровины, посидел на лавке.
      Родители ждали его внизу. Все собрались в большой горнице. Веста с Иваном, их старые слуги, тоже пришли попрощаться со своим любимцем. Юра обнял Ивана и Весту, погладил кота, тершегося о его ноги. Веста не могла удержаться и всхлипнула. Так некстати ей вспомнилось, как она приняла эту крошку, первая прикоснулась к нему, едва он появился на свет.
       – Ну, будет, Веста, – сказала Любава, которая сама едва сдерживала рыдания.
       – Пора идти,  – молвил Алекса.
      Они присели на дорожку. Алекса смотрел на худощавую фигурку сына, вспоминал его бесконечные вопросы, которые могли свести с ума и святого. Как он изменился за последние несколько лет! Вытянулся, похудел, исчезли его детские кудряшки, остались местами лишь легкие волны в русых волосах. Да и его сумасшедшие вопросы стали больше похожи на рассуждения. Он мечтал о подвигах, о походах, так мечтал быть похожим на своего дядю Юрия. Алексе было невыносимо жаль расставаться с сыном. Но что он мог поделать? Только так они смогут уберечь его от опасности.
      Все вышли на крыльцо. Юра окинул  взглядом двор. О чем-то задумался, а потом вдруг метнулся куда-то через сад.
       – Ты куда?  –  спросила Любава.
       – Я с Дружком попрощаюсь, – крикнул Юра и исчез за деревьями. Алекса пошел за ним. Ему вспомнилось, как  убивался мальчишка, когда год назад умер Дружок. Он был уже старенький. Просто лег и уснул тогда. Они похоронили песика в саду, под яблоней. Юра почти каждый день прибегал к нему на  могилку. Вот и теперь мальчик присел на корточки, гладил зеленую травку, покрывшую холмик, приговаривал: «Дружочек, миленький, я уезжаю, не скучай без меня. Я тебя часто-часто вспоминать буду».
      У Алексы застрял ком в горле.
      Попрощавшись со всеми, они вышли за ворота. Возле дома Нежданы стояли уже  Степан с Радой  и ребятами. Здесь же были Доброслава с Ратибором и Кузьма, пришедшие проститься с детьми и внуками.
      Доброслава обняла Юру, заплакала.
       – Родненький мой внучек, да как же я тут без тебя буду?
       – Бабуля, не плачь, – сказал Юра. – Это же не надолго. Мы скоро вернемся.
      Вышла Неждана с детьми. Все стали рассаживаться в возки. Юра подошел к родителям, поцеловал их на прощание.
      Любаве казалось, что у неё разорвется сердце, Алексе было не лучше. Он жалел сына и видел горе матери, прощавшейся со своим дитем, быть может, навсегда.
       – Береги себя,  –  наставляла она.
      Возки тронулись. Алекса увидел, как в окошке появилась мордашка сына, он поискал взглядом родителей, улыбнулся им напоследок.
      Провожающие махали  вслед. И никто не знал, придется ли увидеться вновь.
      Алекса обнял жену, чувствовал, как вздрагивает она, пытаясь сдержать рыдания.
      Все дальше и дальше уходил обоз. Вот уже передние возки скрылись за поворотом. И вдруг Любава вся напряглась, всматриваясь глазами в даль.
       – Что ты, Любавушка?  –  её непонятная тревога передалась ему.
       – Там что-то случилось, – выдохнула она. –  И прежде чем он успел что-то сообразить, она уже рванулась вперед.
      Он встревоженно пошел следом,  увидел, что навстречу им от возков кто-то бежит.
      «Может, забыли что-то?»  –  подумал он.
      Вскоре он различил, что это Юра бежит к ним. В руке он сжимал узелок, собранный для него матерью.
      Обоз не трогался с места, ожидая. Алекса увидел, как из возка вышла  Неждана, к ней подошел возница, что-то сказал ей.
      Юра подбежал к матери, бросился ей на шею.
       – Что случилось, Юрочка?  – с тревогой спросила Любава. – Ты забыл что-то?
      А мальчик лишь вздрагивал,  прижимаясь к матери и  сотрясаясь в беззвучных рыданиях.
      К ним подошел Алекса, посмотрел на сына. Он и без слов  понял, что чувствует тот. Юра глянул на родителей.
       – Я не поеду,  –  вымолвил он.
       – Объясни, что случилось, почему ты так поступаешь? – Алекса строго глянул на Юру, но в душе у него все сжималось от боли и жалости.
       – Я хочу остаться с вами, – сказал Юра. – У меня есть мама и папа. Я хочу разделить их судьбу, как бы трудно ни было.
      Ни мать, ни отец не ожидали таких не по-детски мудрых слов от своего веселого, беззаботного сына. И они не нашлись, что ответить. Лишь Алекса подошел и обнял их обоих. Он не смог бы передать, что  чувствовал в эту минуту.
      Юра плакал и смеялся. Ему казалось, что самое страшное уже позади, теперь все будет иначе.
      Алекса махнул рукой вознице, крикнул: «Езжайте!». Обоз тронулся.
       – Пойдем посмотрим, что там случилось,  –  сказал Ратибор.
       – Это же Юра, – молвила Доброслава. – Он не уехал. Я знала, что так получится.
       – Откуда ты знала?  –  удивился Ратибор.
       – Откуда? Да ведь он мой внук. Он вылитый Алекса. Алекса поступил бы точно так же на его месте, как и мой муж, – она глянула на Ратибора.

      Узнав от Ратибора о проделке его внука, Дмитр одобрительно кивнул.
       – Твой внук – настоящий парень, тысяцкий. Ты знаешь, он прав. Дети должны быть с родителями, как бы трудно не было. Я так хорошо это понял, когда потерял своих ребятишек. Я бы все на свете отдал лишь бы мой сын был со мной. Нет, твой внук – молодец, Ратибор. Знаешь, он очень похож на моего сына.
      Ратибора до глубины души тронули эти слова.

    
      Пали Переяслав и Чернигов. Так и не собрали общее войско южане.
      Разведка доносила, что враг движется на Киев.  Всю зиму город готовился к защите. Из окрестных сел и городков в Киев, под защиту укреплений бежали люди. Из-за яростного сопротивления, а особенно из-за стремления Батыя стянуть больше сил и получить подкрепление, у киевлян еще оставалось время  укрепить свои  силы.
      Все же становилось ясно, что следующей целью будет Киев. Киевляне не собирались спокойно ждать, когда к ним пожалует враг. Они делали смелые рейды, нанося вред противнику.
      Жители окрестных селений прятали продовольствие, уводили скот, чтоб не достался врагу. Русы то захватывали  монгольский обоз с продовольствием, то среди ночи уводили коней.
      Сама природа, казалось, ополчилась против врага. Особенно сдерживал движение лес. Кочевники, привыкшие к открытому пространству, не могли продвигаться здесь так же стремительно. Кроме того, именно из леса им чаще всего угрожала опасность. Березы и сосны заботливо укрывали русских людей от  посторонних глаз, позволяли наносить неожиданные, пусть и не столь значительные удары. Чем больше было таких нападений, тем ощутимее вред врагу.
      Большую помощь оказывали черные клобуки. Легкие и мобильные, небольшими отрядами они иногда одновременно в нескольких местах внезапно и быстро налетали на монгольские орды, засыпав их стрелами, так же быстро исчезали. Монголам было трудно с ними справиться – клобуки были кочевниками, владели теми же  бевыми приемами, что и монголы. Кроме того, они прекрасно ориентировались на местности и знали южнорусскую географию.  Долгое совместное проживание и общение с русскими придавало их действиям нечто неповторимое и неожиданное. Это был некий симбиоз степного и славянского военного искусства, что было трудно уловить на первый взгляд, но это было ошеломляюще для противника.
      Важно было и то, что у них был тюркский язык, лишь незначительно отличавшийся от монгольской речи. Это  подсказало идею заслать разведчика в монгольскую среду, чтоб он мог как бы изнутри сообщать о планах и действиях противника. Выссказал эту идею не кто иной, как Клобучок. Он сам пришел к Корасу и попросился  пойти к монголам. Идея была дельная. Корас и сам не прочь был выступить в этой роли, но понимал, что он не может бросить свой полк. Кроме того, его будет легко распознать по повадкам, речи, даже по зрелому возрасту. У Кораса невольно сказывалась властность и сила опытного военачальника в каждом его жесте и слове.
       – Здесь нужен кто-то, кто будет незаметен, сольется с массой,  –уговоривал его Джерад. –  А я отлично знаю эти места, – приводил он новый аргумент в свою пользу. Я мальчишкой пешком обошел эту землю от края до края и мне известны самые тайные тропки.
      Наконец Корас сдался. Посоветовавшись с Ратибором и посадником, они перешли к осуществлению намеченного плана. Клобучку придумали легенду, что он был ранен и отбился от своих, не знает, где его отряд. Корас умело использовал информацию, которую раньше Михалка выпытал  у пленного.
      Джерад, и вправду, отлично знал местнщсть. Он направился в сторону Чернигова, где, по данным разведки, находились  сейчас монгольские войска. Два торка, скакавших на растоянии, подстраховали его на всякий случай.  Они вернулись в Киев под утро и доложили, что все прошло хорошо, и Джерад ночью незаметно присоединился к монгольскому войску. У него была такая характерная внешность, что его ни в чем не заподозрили.
      Через несколько дней Михалка привел к Ратибору мальчика лет двенадцати, доложил, что тот спрашивал, как ему найти Кораса или Ратибора, у него есть к ним сообщение.
       – Что у тебя за сообщение?  –  спросил Ратибор.
       – А вы и есть Корас?  –  с недоверием спросил мальчик.
       – Нет, я – Ратибор, киевский тысяцкий, а Корас поехал в свой лагерь. Но мы пошлем за ним Михалку, моего ординарца.
       Мальчик  рассказал, что  его подозвал какой-то монгол. Он хотел убежать, но тот ему по-русски сказал, что нужно доставить срочное сообщение в Киев Корасу или Ратибору.
      Посыльный закатил штанину. На его ноге, чуть выше колена, был намотан кусок холстины, словно перевязанная рана.  Он размотал его и передал Ратибору. Ткань была абсолютно чистая.
      В это время появился Корас.
       – Корас, – позвал его Ратибор, – а я собирался послать за тобой. Сообщение от Джерада. – Михалка, отведи мальца на кухню, пусть накормят.
      Корас, растянув холстину, поднес к свече, постепенно перемещая по всей поверхности. На ткани  проступили бледные буквы. Прочитав сообщение, друзья сразу помрачнели. В нем было сказано, что монгольские войска прямым маршем совокупно движутся к Киеву.
       – Это значит, – сказал Ратибор, – что максимум через неделю они будут здесь.
      О полученном сообщении было доложено посаднику.
       – Затворить все ворота, – отдал он распоряжение. – Усилить охрану. Пусть огнями передают по эстафете о приближении врага. Воинов на стены! Поднимайте народ!   
      Били все колокола. Весть быстро разнеслась по городу. Народ собрался на площади у  Софийского собора.
      Посадник Дмитр выступил вперед.
       – Киевляне, братья, – начал он, – беда надвинулась  на Киев. Разведка донесла, что татары подходят к городу. Помощи нам ждать неоткуда. Мы послали гонцов в Галич, да когда подмоги ждать, не знаем.  Татары идут всеми силами. Будем за стольный стоять. А Киев наш нам подмогой будет и защитой. Продовольствия в городе достаточно. Не один месяц выдержать можно. Стены крепкие. Мы с вами давно готовились к этой схватке. И знаю я, дух ваш крепок.  Надеяться будем на Бога и на свои силы. Оранта – нерушимая стена, защитит Киев, не даст его в обиду.
      Люди, собравшиеся на площади, от мала до велика, исполнены были  решимости сражаться за Киев, отстоять родной город. Все в едином порыве брались за оружие. И киевляне, и жители окрестных  селений, нашедших убежище в Киеве, готовы были защищать столицу Руси.
 
      Оружейники работали горячо уже не первый месяц, а сейчас и вовсе валились с ног. Но никто не помышлял об отдыхе.
      Простой люд, не имея возможности раздобыть меч или саблю, запасался оружием попроще  – топором, дубиной, рогатиной, ножом.
      Люди собирали самые ценные вещи, зарывали в землю, прятали от  врагов.
      Во всех храмах служили молебен, прося защиты от врага. Ставили свечи всем святым – и Георгию, Христову воину, и Дмитрию, и архангелу Михаилу – покровителю города, и русским святым Борису и Глебу.
      Но паче всего молились Богородице. Сколько храмов в Киеве,  и значительная их часть посвящена Богоматери. В светлом «мраморном» храме Богородицы Десятинной, с гор Киевских, простирает она свою силу на город; стоит нерушимой стеной в Софии; охраняет столицу Руси с церкви Благовещения на Золотых воротах, отводит недругов, не пуская их к Киеву. И в церкви Богородицы Пирогощи, что на Подоле, и в Успенском соборе Печерского монастыря... Да разве все перечтешь? Она повсюду, в каждой семье, каждом доме, бережет семейный очаг, оберегает от несчастей и хворей; младенцев и стариков укрывает заботливой рукой.  Верят люди, что она, словно мать, защитит, сбережет их.
      Не даром русские князья в часы испытаний, перед битвами, приезжали просить благословения и в Софию, митрополию русскую, и в Десятинную церковь. Вот и ныне так. 
      Из храма Богородицы, прозванного Десятинным, вынесли мощи святых Климента и Фива, привезенные в давние времена еще его основателем князем Владимиром из греческого похода.  С песнопениями и крестным ходом пронесли их по городу. 
      Священнослужители благословляли воинов, готовившихся  сражаться за стольный.  Наверное,  за всю историю Киева не было такого единения, такого непоколебимого стремления грудью встать на защиту родного города.
      Самое страшное было то, что Киев – мать городов Русских, столица Руси, столько веков защищавший Русь, теперь остался один на один со своей судьбой. Помощи ждать было неоткуда. Но сейчас никто и не думал об этом. Полагались на Бога, Пречистую его Матерь да на собственные силы.
      В Софийском соборе шел торжественный молебен. Один за другим подходили воины для благословения. Знали, от них теперь зависит судьба Киева. Посадник Дмитр, тысяцкий Ратибор, Алекса, Данила, Михалка, Ратша, Воротислав, Ждан...
      Рядом с Алексой стояла Любава, держа за руку Юру. Алекса взял её руку, почувствовал, как та замерла, как горячо отозвалась  на его пожатие. Он глянул на жену. Она смотрела на светлый лик Оранты. В её взгляде была любовь и мольба,  невыразимый зов волчицы, старающейся защитить свою семью. Ему захотелось  прижать её к себе, согреть своим теплом, защитить, уберечь.
      Алекса шагнул вперед, опустился на одно колено, преклонив русую голову для благословения. Он готов был сражаться за свою семью, любовь, сына, свой Киев.
      Митрополит, читая молитву, поднял руку для благословения.    Вдруг Алекса увидел, что рядом с ним на колени опустилась Любава, взяла его за руку, а следом, возле отца встал их сын, Юрий. Священник на секунду застыл с кропилом в руке, удивленный таким порывом. А после осенил всех троих широким крестом, окропил водой.
       – Благословляю! Храни вас Господь!    
      Служба еще продолжалась, но они вышли на улицу. В лицо пахнуло свежим днепровским ветром. Все трое чувствовали то, что нельзя было выразить словами, но что кричало внутри, переворачивало душу, заставляло ощутить, что они  – одно целое.
       – Вот сынок, – сказал Алекса, потрепав вихрастую голову сына.  –  Это будет твое боевое крещение. Мне было тринадцать, когда отец первый раз взял меня с собой. Тебе только десять, но так, видно, распорядилась судьба.
       – Я теперь могу взять свой меч, –  с гордостью сказал Юра.
       – Нет, – улыбнулся Алекса.  –  Я думаю, пока еще рановато.
      Любава смотрела на Алексу и Юру. Она заметила, как вытянулся, повзрослел их сын, еще сильнее стал похож на отца.
      Они собирались на обед к Ратибору с Доброславой и дожидались конца службы.
       – Послушайте, – предложила Любава, – пойдемте пока в Десятинку.
      У Десятинного храма, как и возле Софии, собралась толпа. Они обошли вокруг. Так же, как всегда, у княжеского дворца было людно,  так же стояли на площади медные кони.
      Все трое вошли в храм. Даже несмотря на обилие народа, здесь было светло. Церковь казалась легкой. И людям, входившим в неё, становилось, будто бы легче дышать, словно передавалась спокойная вера в незыблемость Киева, в победу над врагом.
      От множества зажженных свечей мраморные колонны и парапеты выглядели мерцающими. Любава поставила свечу. Молила, чтоб хранил господь её семью, чтоб даровал победу над врагом. Ей вспомнилось, как когда-то они стояли здесь с Алексой, и он рассказывал ей о княгине Ольге, князе Владимире. «Теперь наш черед стоять за Киев», – подумалось ей.
 

      Корас томился от бездействия. Клобуки никогда не отсиживались в крепостях. Они, как и все кочевники, побеждали в открытом бою, нападая на врага, сражаясь в поле. Это вынужденное ожидание не давало ему покоя.
      Небольшие русские и клобуцкие отряды уже давно совершали  внезапные рейды  вглубь вражеских сил.   И все хотели действовать, а не ждать, когда враг подступит к городу и заставит жителей затвориться в нем. К этому были готовы, но это было наименее желательно.
      После долгих споров было решено-таки выступить с дружиной из города и встретить врага в поле. Ждали подкрепления из городков, лежащих к югу.
      В разведку вперед  были высланы черные клобуки. Это был только киевский полк. Остальные  отряды торков и берендеев из приграничной зоны должны были двинуться вместе с дружиной. Они всегда были в авангарде русского войска и первыми вступали в бой, благодаря своей мобильности.
      Отряд ускакал. Дружина и ополчение готовились выступить следом.
      Немногие вернулись в город из Корасова отряда. Они привезли с собой пленного монгола именем Туврул. И это была удача.
      Привезли и Кораса. Он с трудом сидел в седле, поддерживаемый товарищами. Корас получил ножевой удар в грудь и потерял много крови.
      Отряд мчался во весь опор, и эта скачка была тяжела для торка. Но он все же успевал замечать и пожелтевшие  листья на деревьях и траву, и высоко в небе парящего орла.
      Они скакали через степь, и казалось, оторвались от преследователей.
       – Сорвите мне траву емшан,  –  попросил Корас.
       Всадники остановились. Один из них соскочил с коня, наклонился, чтобы сорвать траву.
       – Погодите, –  вскричал Корас. –  Помогите мне спешиться.
      Воины поддержали торка. Он, нетвердо ступая, опустился на колени, припал к земле. Гладил руками бледные степные цветы, траву. Шептал пересохшими губами: «Спасибо тебе, родная земля, что  жизнь мне подарила. Я был счастлив!»  Он сорвал серую веточку травы емшан, зажал ее в своей ладони. Снова двинулись в путь. Киев был уже совсем близко.
      Клобуки подъехали к княжескому дворцу, отвязали пленника, притороченого к седлу лошади.
      Площадь была полна народу. Все было готово к выступлению. Здесь были и посадник, и тысяцкий, и Алекса с Данилой. Все с  болью смотрели на небольшую группу людей, оставшуюся от отряда черных клобуков, несколько дней назад покинувшего Киев.
      Увидев Кораса, Ратибор бросился к нему, сам снял его с коня, опустил на зеленую траву возле медных коней. К ним подошли другие киевляне. Ратибор подложил ему под голову  кожаную сумку, которую Корас всегда носил с собой.
      Торк оглядел лица друзей, собравшихся вокруг. Улыбнулся Алексе, Дмитру, Даниле, каждому особой улыбкой, предназначенной только для него. Перевел взгляд на Ратибора.
       – Дай мне руку твою, Ратибор, – тихо сказал он. – С тобой лишь хотел попрощаться, брат мой названый. – Он тепло смотрел на старого друга, сжимая его ладонь. – Коня  моего забери себе.
      Клобук улыбнулся и подмигнул Ратибору:
        – Все будет хорошо, я верю.
      Корас закрыл глаза, а на устах  его так и осталась мягкая улыбка.
      Его похоронили по тюркскому обычаю. Но попрощаться с другом пришли  и Ратибор с Доброславой, и Алекса с Любавой. Юра  тоже упросился идти с ними. Был здесь и посадник Дмитр, и многие другие люди русские, знавшие Кораса как смелого воина и верного товарища.

      Из допроса захваченного пленного, к которому снова привлекли Ратиборова ординарца Михалку, стало известно, что все основные монгольские силы движутся на Киев. Он назвал имена монгольских воевод –Урдю, Бандара, Бирюи Каидана, Бечака, Кююка и известного уже киевлянам Менгу. Особенно важными были, по его словам, Себедей-богатур и Бурундай-богатур, что победили землю Булгарскую и Суздальскую. Стало известно, что Батый везет с собой пороки – камнеметные машины; что на службе у него есть некий басурменин, знающий секрет стреляющего огня.  Монгол похвалялся, что у Бату-хана несметное множество сил, что он великий и непобедимый.

      Через несколько дней, в конце августа,  навстречу татарам вышло  киевское войско.  Кроме дружины  и черных клобуков, в него вошло и ополчение. Каждый, кто был способен держать оружие, желал биться с врагом. Отсиживаться в городе  в ожидании  врага не было мочи.  Даже понимая трудность подобного действия, киевляне все же пошли на это. К ним присоединялись жители окрестных городов и сел. Люди рвались в бой за Киев, за Русь!
      Они встретили монгольское войско довольно далеко от города, на что и надеялись. Не подпустить врага близко к Киеву  – это была цель похода. Русичи сознавали, что, если  не удастся  сдержать  татар, то они хотя бы  задержат наступление врага, примут удар на себя. Любой вред, любой урон вражескому войску был на пользу русам. Отдавая свои жизни за Киев, воины понимали, что уносят с собой и жизни врагов. Русско-черноклобуцкий авангард стрельцов успешно атаковал противника, засыпав стрелами. Татары начали наступление сплошным массивом, и хоть киевляне сражались мужественно, с большими потерями им пришлось отступить.
      Не все  воины, ушедшие сражаться за Киев, вернулись домой.  В этом бою погибли  многие русичи, и среди них киевский тысяцкий Ратибор, Воротислав, Ждан, спасшие когда-то Раду. Не вернулся и Степан.
      Беда опустилась на город. Почти в каждой семье была утрата. У Алексы с Любавой горе было удвоено.
      Во всех киевских храмах служили заупокойную службу, горели свечи, пахло ладаном. Плач стоял по всей земле.
      В церкви Богородицы Пирогощи, что возле торговой площади отпевали погибших подолян.
       – Да примут царствие небесное, – голос священника взлетал под самые своды церкви,  –  положили они души  за други  свои, за город святой.
Любава в черном траурном одеянии молча смотрела на иконы, на распятого Христа, Богородицу с младенцем на руках. Слезы застилали  ей глаза.
      Отец, тяжело раненный, лежал дома, не в силах подняться, даже не смог пойти на службу. Она проводила с ним много времени, ухаживая, промывая рану. Кузьма то бредил, то лежал в забытьи. Но хотя бы живой... Уходя он говорил: «Всю жизнь мечи ковал. Пришел и мой черед взять меч в руки, постоять за детей моих и внуков».
      А Степан! В этой церкви они с Радой венчались. Здесь крестили они двоих детей  – дочку и совсем недавно сына, названного в честь деда.
      Она всхлипнула, не удержавшись.
      Ратибора, как киевского тысяцкого, похоронили  с почестями и отпевали в Десятинной церкви. А на могиле его посадник Дмитр, сражавшийся с ним в этом бою плечом к плечу, сказал:
       – Ратибор – киевский тысяцкий, родился и вырос в Киеве, всю жизнь служил ему и пекся о нем. Здесь  повсюду чувствуется его душа и сердце. Он был твоим сыном, Киев, и жизнь свою отдал за вас, киевляне!
      «Два брата погибли, – думал Алекса. – А теперь вот отец. Бедная мама!».
      Доброслава не находила себе места  в тереме. Дом  казался ей опустевшим, хоть там по-прежнему было  немало слуг. Даже спать она не могла. Ложиться в холодную постель, где уже никогда не будет рядом её любимого,  никогда не сможет она  положить голову ему на плечо и рассказать о своих печалях и радостях! Никогда не погладит он её по голове, приговаривая: «Все наладится. Все будет хорошо, дружочек!» Когда она вспоминала об этом, ей хотелось самой умереть.
      Алекса позвал её жить к ним, понимая, как ей одиноко и тоскливо одной в большом тереме.
       – Нет, – ответила мать, – я останусь дома. Этот терем мы строили, когда повенчались, здесь всю жизнь  прожили, здесь вы родились и выросли. Здесь повсюду дух вашего отца, моего лады. Я не уйду отсюда.
      Алекса предложил ей, чтоб Юра  немного  погостил у неё, и она с радостью согласилась.


      Настал сентябрь. В Киеве стояли теплые денечки. Природа, казалось, была особенно щедра к людям в этот нелегкий для них год, словно решила побаловать их, дать им понежиться в лучах ласкового солнышка, насладиться прохладными осенними вечерами.
      В садах созрели фрукты. Спелые розовощекие яблоки, пузатые груши  улыбались ласковому осеннему солнышку. Листья на деревьях стали будто томленые, покрывшись легким желто-красным отливом. А во дворах, и у Софийского собора, и у княжеского дворца, повсюду,  распустились яркие осенние цветы, оранжевые,  красно-коричневые, белые, желтые. Их густой острый аромат, смешиваясь с запахом яблок и прелой листвы, наполнял воздух, чувствовался острее от солнечного тепла.  По городу летала паутина бабьего лета.
      Для людей, защищавших город, настала особая страда. С 5 сентября 1240 г. Киев находился в осаде. Монголы окружили его со всех сторон. 
      Всего за несколько дней до неузнаваемости изменилась жизнь Киева, легендарного, овеянного славой, защитника земли Русской.



                ****

      В ставке Бату-хана снова собрались знаменитые  воеводы.
      Только подойдя к стольному, Батый начал понимать, что значит Киев для Руси, и как  непросто будет его взять.
       – Еще на пути к Киеву, – говорил Бату-хан, – мы понесли ощутимый урон. То лес, то внезапные нападения из деревень и городов, то кочевники эти проклятые. Никогда не знаешь, где они появятся снова. А тут еще войско русское. Сомнения нет, что мы победим. Но каждый из русов унес с собой жизни многих наших воинов. Вы все обязаны помнить, что вы – воины Ченгизовы, что в бой вас ведет великий Бату-хан! Киев должен покориться нашей силе, мои славные полководцы! Вы поведете свои отряды на его штурм! В нашем распоряжении стенобитные машины, огонь, а помощники наши – голод и жажда. Рано или поздно запасы кончатся  и они запросят пощады. Мы сломим этих русов!
      Не так торжественно было  на душе у хана. Он прекрасно понимал, как  русские люди умеют сражаться, отстаивая родную землю. И теперь знал он это не по наслышке. Если какой-то небольшой Козельск, у которого и укреплений-то  хороших не было, если он держался так долго и приковал к себе значительные силы, то что говорить о Киеве?!  Но разве мог он так же сказать своим военачальникам? Хан прекрасно видел, какой ценой ему давалась победа над городами Руси. Потери в его войске были значительные. Он ясно сознавал, что, если не одолеет Киев, то может потерять свою армию, а может быть, и власть.



      После сражения войска киевляне затворились в городе. Батый послал послов, обещая помиловать  Киев в случае сдачи. Но в ответ получил лишь злословия и проклятия.
      Город был отлично укреплен, там был хороший запас продовольствия и пресной воды. Он мог выдержать самую длительную осаду.

      От скрипа телег, криков, ржания коней и верблюдов  стоял неумолчный шум. Невозможно было услышать друг друга.
В разных местах  крепостной стены захватчики  строили леса, подводили лестницы. По стенам начали бить камнеметные машины.
  Киевляне дни и ночи проводили на городских стенах, закидывая противника камнями и стрелами, обливая кипятком и кипящей смолой.
      От вражеских стрел, начиненных огнем, в разных местах города  то и дело вспыхивали пожары. Деревянные строения  загорались одно от другого, пламя быстро распространялось, выжигая целые кварталы. Люди, кто уцелел, оставались без крова.
       В обычное время пожары были не редкость, но пожарища быстро  отстраивались, жизнь продолжалась. Сейчас же было не до строительства.  Люди сражались.  Радовались, что живы.
      «Отстоим город, а там все восстановится», – говорили киевляне. И жители столицы отчаянно бились, не жалея сил, давая себе лишь короткий отдых, сбивали врагов со стен.
      Любава, похудевшая и усталая, перевязывала раненых, разводила огонь, кипятила воду. Они с Вестой и Забавой приносили мужчинам еду, воду. Оставив детей на попечение бабушек, женщины все время проводили в горячей зоне.
      Монголам так и не удалось  полностью обвести город лесами, хотя они упорно пытались это сделать. На их головы сыпались тучи стрел и камней, лились горячая смола и кипяток.
      Здесь же на стенах сражались посадник Дмитр, Данила, Алекса, Кузьма. Здесь же был немолодой священник, отец Кирилл, венчавший Любаву и Алексу. Он пришел в город израненный и обожженный, до последнего отстаивал свою теплую деревянную церквушку Петра и Павла, старался спасти иконы, ценные вещи, пока огонь не покрыл храм.
      Все, от мала до велика, боролись за  город. Даже монахи превратились в настоящих воинов, проявляя чудеса мужества и духа. Они через пещеры многократно выходили за территорию Киева, то там, то здесь вредили врагу, оставаясь незамеченными.
   
      На смену теплому сухому сентябрю, пришел дождливый октябрь. Дул холодный ветер, и беспрестанно лил дождь. Защитникам города приходилось несладко.
      Но еще хуже было монголам. Лошади скользили по мокрому грунту. Стрелы, намокнув, летели мимо цели. Татарские войска находились почти в осаде.
      Окрестные селения были пусты, многие покинуты жителями еще до  прихода татар. Не дожидаясь пока гром грянет, люди, узнав о приближении врага, закрывали дома, уводили скот, уходили в Киев или шли дальше, на запад. Поэтому татарам приходилось довольствоваться тем, что они имели  – поживиться было нечем.
      Сосредоточив  все силы  вокруг Киева, они значительно замедлили продвижение на запад.

      Киев был большой. И как ни старались враги контролировать все его части, все равно киевлянам удавалось выбираться из города незамеченными и вредить противнику. В одном месте от брошенного трута загорелось пол-лагеря. В другом провизия досталась киевским мышам, успешно выполнившим свою миссию. То сорвался табун лошадей, в панике сметая юрты и повозки монголов, давя их самих.
      В одну из таких вылазок отправился Михалка, который после гибели Ратибора остался у Алексы. У этого  юркого парнишки было двойное преимущество – он отлично знал местность и владел языком. Любой разговор, даже случайно услышанный им, мог принести пользу защитникам города.
      Через пещерный ход в монастыре он вылез наружу. Монахи, превратившиеся  теперь в Христовых воинов, со стен проследили за ним, подстраховав его тем, что старались отвлечь внимание на себя, стреляя  и сбрасывая камни.
      Михалка выбрался незамеченным. Небольшая рощица, тянувшаяся у монастырских стен, и ночная темнота скрыли его от посторонних взоров. Пробираясь среди деревьев, он все время слышал голоса. То кто-то жаловался на то, что охромела лошадь, то раздавался жестокий окрик командира, то где-то завязалась драка. Трудно было понять, что не поделили монголы, но порядок был восстановлен, и как видно, довольно жестоко.
      Но вот он услышал разговор, который заставил его остановиться. Разговаривали двое, и явно, не простые воины.
       – Да, Урдю, скоро наши мучения закончатся, – говорил один. – Хан планирует перейти в окончательное наступление. Нам нельзя здесь долго оставаться, иначе мы погубим войско. Я слышал, как он говорил с Бурундаем.
       – Скорей бы, – ответил Урдю. – У меня в отряде  каждый день увеличиваются потери. От этой проклятой погоды и от бездействия все больше болезней. Кочевник должен наступать, а не гнить здесь под стрелами русов. Им-то хорошо – в городе у них тепло и еда. И никто им на голову кипяток и смолу не льет.
       – Они получат за все сполна, – злобно сказал его собеседник. – Хан хочет стянуть машины к одному месту, к одним воротам, и усилить удар.
      Что-то отвлекло говоривших, и они прервались.
      Это было действительно важное известие. Михалка сразу оценил это. Разведчик стал пробираться назад. Но у него так и чесались руки. Быть в самой гуще монголов и не навредить им? Он прокрался ближе к лагерю. Потихоньку выбравшись из своего укрытия,  пробирался среди спящих монголов. Луна была скрыта тучами, и он оставался незамеченным. Коротким ножом, спрятанным по-кочевнически в сапоге, он быстро и ловко перерезал  тетиву у нескольких луков. «Большого вреда это не причинит, но время оттянет», – размышлял он. Он стал двигаться обратно к посадке, но тут его и схватили. Монгол собирался его убить, и уже занес нож, но другой сказал ему.
       – Отведи его лучше к хану. Он из него может выпытать важные сведения, и тебе что-нибудь перепадет.
       – А ведь и правда, – согласился тот. –А прикончить я его всегда успею.
      И он толкнул Михалку в спину. Они шли по лагерю.  Руки у Михалки были связаны за спиной. Он не имел возможности убежать. Любая  попытка к бегству закончилась бы его гибелью.
       – Эй, ты кого там ведешь?  – голос показался Михалке знакомым, несмотря на тюркскую речь.
       – Я поймал руса, он там шарил по лагерю. К хану веду. Он-то ему язычок развяжет.
      Михалка поднял голову. Он не мог поверить своим глазам. Перед ним стоял тот самый парень, которого он привел в качестве пленного к Михаилу и которого тогда допрашивал. Парень взглянул на него.
       – Веди-веди, – усмехнулся он, – поплатишься головой вместо награды.
       – Это еще почему? – спросил монгол. – Я думаю, хан за поимку пленного должен наградить.
       – А ты что с Луны свалился? – хмыкнул тот. – Не видишь, кого поймал?
       – Кого же? – удивленно спросил парень.
       – Да это же  ханский слуга.
       – Как так? Он же явно рус, – опять не поверил монгол.
        – Слушай, парень, – сказал бывший пленник. – Его же все знают здесь. Он давно перешел к Бату-хану, поставляет ему важные сведения от русов. Не может же он монгола посылать разведчиком, его сразу раскусят. А этот у своих все сам выведает.
       – А ты откуда знаешь?
       – Я видел его у хана. А где ты его поймал?
       – Он направлялся в сторону города.
       – Ну вот видишь, небось шел с поручением от самого хана. Так что ты веди его назад, хан тебе спасибо скажет. И как это тебе только в голову пришло?
       – Я хотел его убить, когда заметил, а Барус, ну ты знаешь его,  мне посоветовал отвести его к хану.
       – А разве Барус твой друг?
       – Да нет, – смутился монгол.
       – Вот потому, видать, и посоветовал. Да чего мы спорим, ты у него самого спроси. Он по-тюркски говорит.
       – А ежели он наш, то почему сразу не сказал?
       – А разве бы ты мне поверил? – подал голос Михалка.
        – Ты лучше проводи его, куда он направлялся, – усмехнулся Михалкин знакомый, – а то такой же вот болван, как ты схватит.
       – Нет, ты уж лучше сам проведи, – поспешил ретироваться парень.
      Михалка с благодарностью глянул на своего спасителя. Они прошли по лагерю в сторону рощи. По-прежнему было темно, их никто не остановил.
       – Спасибо тебе, Олжас,  – тихо сказал Михалка по-тюркски.
       – А ты и имя мое запомнил? – удивился парень. – А тебя как зовут?
       – Михалкой, – ответил тот. – Ты мне теперь словно брат названый.
       – Да и ты для меня, – поддержал Олжас.
     Они не могли обнять друг друга, чтоб не привлечь внимание, но крепко пожали друг другу руки.
       – А ты нашел ли своих братьев? – спросил Михалка.
       – Нашел, – вздохнул Олжас, – да поздно только. Младший брат, Карим, погиб под Киевом.
       – Я сожалею, – искренне сказал Михалка.
      За разговором дошли до рощи. Попрощавшись с Олжасом, Михалка исчез в темноте. Он быстро добрался до входа в пещеру и, только нырнув туда, почувствовал облегчение.
      Пробираясь по подземному ходу, он все думал о том, что произошло. Он понимал, как рисковал Олжас, вступившись за него. Еще неизвестно, что ему может грозить.
      Два воина, солдаты вражеских армий, оставаясь верны каждый своему народу, не преступив воинской чести, так хорошо понимали друг друга, что стали побратимами. И этого  боевого братства нет вернее и крепче на свете! Ему так захотелось рассказать обо всем Ратибору. С грустью подумал парнишка, что никогда больше не увидит своего покровителя. Он вспомнил разговор с тысяцким и его вопрос о монголе. Михалка тогда не стал кривить душой и сказал ему правду. А ведь свой меч он получил благодаря Олжасу.
      Теперь в городе знали, что задумали монголы. Но на какую часть города придется главный удар? Предполагали, что это могут быть Лядские ворота, где есть подход с Крещатой долины. Так или иначе, усиленно поддерживались все киевские ворота.

      Катраны, или пороки, как называли их на Руси,  били день и ночь, стараясь сломать оборону. А жители без отдыха продолжали свою тяжелую страду на стенах города.
      Настали холода.  В середине ноября выпал снег, ударил мороз.
      Батыю было совершенно ясно, что ни жажда, ни голод не смогут сломить киевлян. Даже возведение лесов вокруг города не имело особого успеха, так как горожане  препятствовали их сооружению своими постоянными атаками. Там же, где они все-таки были возведены, они не имели большой эффективности.

      Батый приступил к решительному штурму. Как и предполагали в городе, основная атака началась у Лядских ворот. Сюда, к Крещатной долине легче всего было подойти татарам. Здесь сходились дороги, сюда было проще подвести камнеметы. А главное, эти ворота были ниже, чем все остальные.
      Машины работали неустанно. И, несмотря на то, что киевляне со стен засыпали врагов стрелами, пороки заряжались снова и снова. Попытки врага подняться по валу не имели успеха. Все было засыпано снегом. Ров у вала покрылся льдом, был заполнен снегом.  Монголам приходилось преодолевать это препятствие под обстрелом русов, лошади скользили и падали.
      После долгих усилий захватчики пробили укрепление у Лядских ворот. На пробитых стенах горожане встали непоколебимо. Тут отважно боролись все, кто мог. Стрелы и копья сыпались градом на врага.
      Посадник Дмитр получил серьезное ранение. Плечом к плечу сражались Данила и Алекса. Пал в сражении Кузьма, в последнюю минуту  успев бросить Степанов нож в монгола.
      Татарам все же удалось прорваться в пролом. Но их движение сдерживало упорное сопротивление киевлян.
      Алекса, заметив, что монгол целится в его друга, дотянулся копьем, поддел врага с коня. Сын Ратибора отчаянно бился, пуская в  ход одновременно то копье, то  меч, то засапожник. 
      Он видел, как  упал посадник, как он снова поднялся, с трудом держась на ногах,  продолжал сражаться. Алекса хотел  поддержать его, но не успел добежать, когда монгол, бросив аркан, потянул Дмитра за собой. В одно мгновение Алекса выхватил нож и, метнув его, разрезал аркан.  Дмитр побежал, схватил свой меч.
      Татары, проникая в город, попадали в зону такого жаркого огня, что на небольшой площади, прилегающей к воротам развернулось ожесточенное сражение.  А со стен на них сыпались камни и стрелы.
      Любава вместе с другими женщинами все три месяца провела на стенах. Исхудавшая и измученная, не думая ни о сне, ни об отдыхе, она опрокидывала  кипяток, лила горячую смолу на головы монголов, бросала камни. Все пальцы у нее были в ожогах, но женщина даже не замечала  этого. Она гадала,  успела ли Доброслава с ребятами укрыться? Они с Забавой, оставив детей  на присмотр Доброславы, проводили все время в зоне боевых действий. Сверху ей был виден Алекса, горячо сражавшийся с монголами. Она не думала о себе, молила только об одном: «Господи, храни моего ладу».
      Любава заметила, как монгол занес саблю над её мужем. Она не успела вскрикнуть, увидев, как между ними возник Данила, заслонив собой друга.
       – Данька, друг, – выдохнул Алекса, опустившись на колени перед поникшим,  всегда таким веселым и неугомонным  другом детских лет.
      Но бой еще не утих. Алекса оттащил к стене Данилу, чтоб его не затоптали, а сам бросился  снова в атаку. Наблюдавшая всю эту сцену, Любава тихо позвала:
       –Забава, там Данила...
      Забава, забыв обо всем на свете, бежала по лестнице в надвратной башне. Она выскочила из двери, искала глазами мужа.
       – Куда ты, там монголы?  – крикнул ей кто-то.
      Но женщина ничего не слышала. Увидев Алексу, она на бегу спросила: «Где Данька?»
       – Вон там,  – показал рукой Алекса. – Я отнес его к стене.
      Забава опустилась на колени, целовала любимое лицо, звала.
   
      Татары рвались наверх, в самое сердце Киева. Они рассеялись повсюду, уничтожая все на своем пути. Улицы были залиты кровью. Стрелы летели, словно дождь, люди падали под саблями.
      Никто не чувствовал ни ветра, ни холода. Защитники города, отступая, не собирались сдаваться. Бой на стенах затихал, перемещался на Гору.
      Любава спустилась вниз, заметила кровь на руке мужа.  Алекса на секунду прижал её к себе, поцеловал.
       – Беги дворами наверх. Не иди по улицам, двигайся между домами, – велел он ей.
      Прежде чем уйти, она перевязала наскоро его рану, направилась дворами к дому, теряясь в догадках.
      Смеркалось и ей удалось  пробраться незамеченной. Любава зашла  в дом. Там было пусто. Она пробежала по комнатам, звала, никто не отозвался. Женщина огляделась. Её гнездо, её дом, стоял пустой и сиротливый. Со стен в большой  гриднице оружие было снято. Спрятать все самое ценное в подземелье Софии помог отец Федор.
      «Отец Федор...– подумалось ей. – Может быть, они укрылись в храме?»
      Любава решила идти к Софии. Выбежав из дома, она обернулась. Языки пламени вырывались из темноты. Вся улица – дом Нежданы, другие дома были объяты пламенем. Огонь перекинулся и на их дом.
      Любава остановилась. Смотрела на огонь, вздымающийся все выше и выше, унося с собой их мирную счастливую жизнь, тепло и уют их очага, детство её сына.
      Вдруг она почувствовала, что кто-то взял её за плечи. Не поворачиваясь, она знала, кто это, как всегда почувствовала его. Обернувшись, она уткнулась мужу в  плечо, обняла руками, не могла сдержать рыданий.
       – Не надо, родная, не надо,– успокаивал её Алекса, прижимая к своей груди. Последний раз оглянувшись на дом, они пошли к Софии.
      В зимнее время темнеет рано. И хоть улицы были полны монголами, темнота скрыла Любаву с Алексой от посторонних глаз. София, как и церкви Георгия и Ирины, были пусты. Монголы срывали со стен все  ценное, что еще уцелело.
       Площадь  перед Софийским собором, где еще так недавно проходило вече, принявшее посадника Дмитра, была усеяна людскими телами.  Все, кому удалось выжить, укрылись в городе Владимира, за Софийскими воротами.
      Алекса недаром родился и вырос в Верхнем городе. Он знал здесь все ходы и выходы. По скрытой тропке они пробрались за  Владимировы укрепления. Там толпились люди, стоял крик и плач. Те, кто остался в живых, оплакивали погибших и готовы были стоять до последнего.
      Любава и Алекса прошли к терему тысяцкого. Там  они и нашли Доброславу с внуком. Здесь же была и Забава. Она держала  младшую дочку, которой едва исполнилось два года. Девочка сладко спала на руках у матери. Рядом стояла пятилетняя Лада и старшая Маша, с которой часто играл Юра. Любава боялась взглянуть на подругу.
      Доброслава бросилась к ним, обнимала, целовала своих детей.
      – Я знала, что вы придете домой.
      Юра молча смотрел на родителей. Все происшедшее потрясло его. Любава подошла к сыну, прижала его к себе. Так они и стояли все вместе.
      – Я не могу оставаться с вами долго, – сказал Алекса. – Мне нужно отыскать посадника, да и других тоже. Он был ранен, но  сражался.
      – Не уходи, – Любава умоляюще взглянула на мужа.
      – Я должен, милая. Времени совсем немного, – Алекса погладил её по щеке.
      Он разыскал Дмитра, Михалку, других киевлян, сражавшихся вместе с ним на стенах.
      – У нас осталось мало сил, – сказал Дмитр. – И ждать помощи нам, похоже, неоткуда. Коль наш гонец доскакал до Волыни, все равно им не поспеть. А пока у нас остается Владимиров град. Нас спасло наступление ночи. Но я уверен, что монголы с утра снова бросятся в бой. Мы сможем закрепиться здесь и, может быть, дождемся помощи. А нет, будем стоять до последнего.
      У Алексы на сердце лежал тяжелый камень. Он все время думал о Даниле. Отступая, он даже не смог сказать ему последнее «Прости». Он спустился вниз, стараясь быть незамеченным. Ему пришлось  пробираться через тела, уже припорошенные снегом. 
     Добравшись до ворот, Алекса прошел, пригибаясь, вдоль стены, увидел Данилу. Тот так и лежал у стены, как он его оставил. Лишь на шее у него был повязан шелковый платок Забавы.
      – Прости меня, Данька, – шепнул Алекса, склонившись над другом. Я даже похоронить тебя не могу. Я позабочусь о твоей семье.    
    


      Настало утро 6 декабря  1240 г.  Прошло три месяца с начала осады Киева. Мороз был довольно крепкий, шел снег.
      Татары обнаружили, что город опустел.  Оставшиеся в живых защитники Киева затворились за укреплениями Владимира.
      Начался новый штурм. Подведя стенобитные машины, монголы выбили ворота.
      Шла жестокая сеча. От стрел ничего не было видно. Татары поджигали все на своем пути.
      Люди бежали к церкви Богородицы. Забава с девочками тоже побежала в церковь.
      В храме была невыносимая давка, было душно и жарко. Люди поднимались на хоры, взбирались даже на закомары. Тусклый свет зимнего утра с трудом проникал внутрь.
      Не много осталось киевских воинов. Посадник  Дмитр еле держался на ногах, но не собирался складывать оружие.
      Михалка с перевязанной головой умело работал мечом. Налетевший монгол выбил меч из руки Михалки. Не сдобровать бы парню. Но вдруг прямо перед ним проехал монгольский всадник, перебросив ему  короткий нож-засапожник, негромко сказал по-тюркски: «Держи, побратим!». Михалка обернулся. Это был Олжас. Но он уже ускакал.
      Алекса отчаянно бился, отбивая наседавшего врага. Посадник Дмитр, сражавшийся тут же, был схвачен монголами.

      Доброслава спешила  добежать с внуком до храма. А мальчик вдруг стремглав метнулся в сторону.
      – Юра, вернись! – в испуге закричала боярыня.
      Он вернулся через минуту, а в руках у него был  крохотный рыжий щенок. Он быстро спрятал его за пазуху.
      – Оставь его, – велела бабушка.
      – Нет, – твердо ответил внук.

      Любава была рядом с мужем. Она не собиралась отсиживаться в церкви. Отчаянная подолянка готова была умереть, но быть рядом с ним до конца. Алекса  перебросил жене  нож, подарок Степана.
      – Юра, – крикнула Любава, – беги в храм.
      Мальчик побежал. Мать проследила за ним взглядом.
      Каныш, пробегавший мимо, заметил, как застыл белобрысый малец, увидев, что прямо в него целится монгол. Три года Каныш был в монгольском войске, прошел от Волги до Днепра. Он ничего не знал о своей семье,  детях, Айнуре. Не знал даже, кто у него родился. Хранил только маленького керамического кота, сделанного руками его первенца. Всюду были кровь и слезы. И вдруг он почувствовал, что больше не может этого выносить. А этот русский мальчик, он того же возраста, что и его Зураб. Может быть, и его сына защитит кто-нибудь. Все это в одно мгновение пронеслось у него в голове. Он заслонил собой мальчишку.
      Все произошло очень быстро. Любава застыла на миг, увидев  это. А потом бросилась к сыну. Юра побежал ей навстречу.
      И тут произошло то, чего не могли ожидать. Своды церкви Богородицы обрушились, погребая  под собой укрывшихся там  киевлян.
      Все замерло на мгновение.  Но через минуту бой возобновился с новой силой.

      – Нет! –  вдруг услышала Любава отчаянный крик Доброславы.
      Она обернулась.
      Доброслава, стоя на коленях, поддерживала Алексу, склонилась над своим последним сыном. Любава, забыв обо всем на свете, бросилась к ним.
      – Не плачь, мама, – говорил Алекса.
      У него в груди торчала татарская стрела. Юра подбежал, уткнулся в его плечо.
      – Всё будет хорошо, сынок, – Алекса погладил его по голове, перевел взгляд на жену.
      Любава, опустившись на колени, не могла оторвать глаз от Алексы. Её ладонь лежала на его руке. Она не просила, не молила, не плакала. Просто любила. И в этом взгляде было все, что не могла она сказать словами. Она припала губами к его губам. Он вздохнул, глянул на неё нежным, долгим взглядом.
      – Любимая!
      Любава  опустила голову на грудь мужу, лишилась чувств.
      Алекса все еще сжимал в своей руке меч, который когда-то ковал ему киевский оружейник  Кузьма. Его сын, взяв оружие из рук отца, так и стоял над родителями, держа в одной руке меч, а другой поддерживая за пазухой перепуганного щенка.
















               








               




                Глава шестая

      Снег хлопьями валил, застилая все вокруг. Разыгрался настоящий буран. Некому было сражаться. Татары начали отъезжать.
      Золотой стольный город – жемчужина Руси, отдал свои силы в борьбе с лютым врагом. Догорали жилые кварталы, пусты были разграбленные церкви.
      Доброслава  еще в оцепенении стояла на коленях возле Алексы. Все вокруг словно отошло, отступило, померкло.
      И тут она увидела, как Юра повернулся и двинулся прямо на скакавшего к нему монгола. Он поднял вверх отцовский меч.  Просвистела монгольская стрела, чуть не задев мальчишку. А тот взмахнул мечом, едва удерживая его двумя руками. Только высоко – не дотянулся до сидящего на коне противника, ударил по ноге, выше колена. Но и этого было достаточно, чтобы вывести  врага из боя. Монгол взвыл и свалился с коня. Погнался было за Юрой, но начал отставать и завалился.
      Происшедшее вывело Доброславу из оцепенения. Юра – это последнее, что у неё осталось, она не может его потерять.
      – Юра! – отчаянно закричала боярыня, бросившись к внуку.
Она схватила его за руку и потащила за собой. Обернувшись, увидела, что монгол отстал. За ними больше никто не гнался.
      На площади почти никого не было. Снег закрывал все вокруг. Спускавшиеся сумерки были спасением. Мелкими перебежками, прячась за сугробами и остатками строений, они направились в сторону узвоза. Доброслава крепко держала Юрину руку, чувствуя, что та стала почти безжизненной. Второй рукой он крепко сжимал отцовский меч, принявший его боевое крещение. Никого на воротах не было. Не было и самих ворот. Все было сожжено.
      Крутой спуск и обледеневший склон мешали беспрепятственному  движению татар с этой стороны.
      Скользя по снежному склону, почти ничего не видя от застилавшего глаза снега, они начали осторожно спускаться, держась ближе к краю дороги и надолго замирая при малейшем шорохе или скрипе. Стало тише. Шум остался за спиной. Только сейчас Доброслава различила слабое попискивание щенка, бившегося за пазухой у Юры. Она хотела было сказать, чтоб тот оставил собачку, хоть бы самим спастись. Но, взглянув на внука, осеклась. Он шел рядом, крепко сжав губы, словно силясь не заплакать. Мальчишечьи пальцы твердо сжимали рукоять отцовского меча. И он был безумно похож на Алексу. Ей вспомнился тот половецкий поход, когда Ратибор впервые взял сына с собой, и откуда он привез маленькую собачку. О, Господи! Ей захотелось закричать, зарыдать всей своей измученной душой. Слезы навернулись на глаза.
      Нет-нет. Ради Юры. Она сдержит себя, пересилит боль. Ей надо спасти внука. Лишь бы добраться до Подола. Там можно будет хоть где-то укрыться. Со склона им были видны языки пламени, вырывавшиеся с Подола. Было ясно, что и там рыщут татары. И все же, не зная почему, Доброслава именно к Подолу обращала свои мысленные мольбы и надежды.
      С Божьей помощью они спустились наконец вниз. Печальная картина открылась их взорам. Перед ними расстилался огромный посадский район, и он весь был охвачен пламенем. Не светились в окнах огоньки свечей, не доносились из домов голоса вернувшихся  после трудового дня киевлян. Не было домов, не было русских людей. Лишь в отблеске пожара виднелись конные фигуры, слышалась чужая незнакомая речь.
      Они остановились, прячась в темноту. Вдруг Юра шепнул:
      – Бабушка, посмотри вон туда,  где мастерская деда Кузьмы, там нет огня. Если мы проберемся туда,  сможем  там спрятаться.
      Доброслава посмотрела в ту сторону, куда ей указывал внук. А ведь и правда, там нет огня. Мастерская была расположена чуть в стороне. Где-то там можно было бы укрыться. Только как туда пробраться? Площадь просматривается со всех сторон, да еще свет от огня осложнял положение. Но это их единственный шанс. Она задумалась. И тут нашелся Юра.
      – Пойдем, бабушка, – позвал он. – Я знаю одну тропку. Она, правда, идет с другой стороны, но выходит прямо к мастерской. Мы с Ратибором так приходили к деду. Мне её показал отец.
      Им пришлось немного пройти назад и свернуть в сторону. Доброслава засомневалась в правильности выбранного пути. Но, к своему удивлению, очень скоро они увидели недалеко темные силуэты оружейного ряда. Кроме того, на тропинке никого не было, и люди могли двигаться быстрее. Подойдя ближе, они стали прислушиваться. Не нарваться бы на монгол. Было тихо. В темноте стал ясно различим черный силуэт.
      – Смотри-ка, бабушка, – дернул её за рукав Юра, – а мастерская-то цела, кажется.
      Да, мастерская уцелела, и это было чудо. Маленький кусочек родного дома остался цел среди моря крови и огня.
      «Мастерская-то глинобитная, – подумала боярыня, – вот и не занялась пламенем». Кузнецу-оружейнику, работающему с живым огнем, такое строение было  более подходящим.
      Они осторожно приблизились, прислушиваясь, нет ли кого-то внутри или рядом. Там было тихо. Прокравшись к дому, они нырнули внутрь, закрыв за собой дверь.
      В мастерской было темно и холодно. Через небольшое оконце в неё  проникал отблеск пламени.
      Доброслава присела на лавку, а Юра  все так и стоял посреди комнаты.
      Было трудно поверить, что им удалось спастись. Казалось, сам город оберегал их, укрыл от опасности. Кто знает, надолго ли эта мастерская даст им приют, передышку?
      Уже несколько месяцев мастерская бездействовала. Здесь давно не топилось, и было холодно. И все же здесь было теплее, чем на улице.
      Юра положил меч на полку, опустился на лавку. Глядел в темноту, вспоминая  прошедший день. Щенок, согревшись, мирно посапывал у него за пазухой.
      За окном слышался вой ветра, разыгрался буран. Перед его глазами проплывали скачущие темные всадники, звучали крики и стоны. Вспомнилось как и он рубанул монгола. Страшно было очень. Это совсем непросто поднять руку на живого человека. Мальчик видел, как целился в него монгол, и если бы он не вскинул свой меч, не бывать бы ему в живых. И было еще что-то, что заставляло его, мальчишку, броситься в бой. И это что-то была его семья, его родители. Резкая боль полоснула сердце. Отец погиб, сражался до последнего. И мама... Ему вспомнилось, как он  в последний раз обернулся на родителей. Неужели она тоже умерла?
      Слезы покатились по его щекам, беззвучные рыдания сотрясали плечи. Все меркло перед этой потерей.
      Как бы ему хотелось, чтобы отец видел, как он нанес удар монголу! Он был бы горд своим сыном. Юра всегда мечтал о том времени, когда сможет поднять свой меч, биться с врагом. Разве мог он подумать, что его первая победа будет одержана горячим отцовским мечом?!
      Путаясь в своих мыслях, мальчик задремал. Доброслава прикрыла внука старым тулупом Кузьмы, висевшим за дверью. Она присела рядом на лавку, прислушиваясь к каждому шороху и размышляя о том, что же делать дальше.


      

      Любава открыла глаза, не понимая, где она находится. Снег ложился на лицо. От холода она не чувствовала ни рук, ни ног. Было темно. Вокруг ни живой души. Лишь издалека доносились крики и конское ржание. Сознание медленно возвращалось к ней. Она шевельнулась, почувствовала под собой что-то мягкое. Повела рукой. Её окоченевшие пальцы наткнулись на холодную руку Алексы.
      Все сразу вспомнилось. Последние минуты боя, отчаянный крик Доброславы,  Алекса, его прощальный взгляд.
      О, нет! Она не верила, не хотела верить. Но где же Юра, где Доброслава? Любава огляделась. Площадь вокруг была покрыта телами. Снег ложился на киевских воинов, отдавших свои жизни за родной город. Кое-где слышались стоны. Любава  с трудом поднялась на колени, склонилась над мужем. Шапка  с его головы упала, волосы были запорошены снегом. У неё не было сил уйти от него. Жизнь остановилась, все померкло, если его нет.  Она смотрела на милое родное лицо, закрытые глаза. В памяти всплывала его теплая улыбка, прикосновение его сильных и таких нежных рук. Их жизнь, их любовь с момента первой встречи пронеслась перед глазами. Она обняла его плечи, гладила волосы, приникла к его губам. Зачем жить? Как она сможет жить без него на этом свете?
      Вдруг ей почудилось что-то странное, словно слабый вздох. Любава замерла, прислушалась. Как жадно хотела она услышать его снова. Но было тихо. Только завывал ветер, да снег больно хлестал лицо. Наверное, ей почудилось. Только отчаявшемуся любящему сердцу в завывании ветра мог  послышаться вздох.
      Но она поверила! Так хотела верить! В один миг в её затухающем от скорби сердце запылал жаркий огонь.
      «Он жив! Он жив!»
      Все ушло, все забылось – и боль, и страдание, и холод.
      «Он жив!»
      Любава не прислушивалась больше. Поднявшись с колен, осмотрелась вокруг. Ей нужно унести его отсюда. Здесь повсюду монголы, их могут заметить. Жилые строения вокруг практически не уцелели, спрятаться было негде. На одно мгновение у неё возникла мысль укрыться за развалинами Десятинной церкви. Но она тут же с ужасом подумала, что стены могут обрушиться сильнее, и тогда им придется туго. Да и татары рыщут повсюду в поисках добычи. Двигаться в сторону Софии было невозможно, именно оттуда доносились громкие чужие голоса. Оставался один путь – на Подол, через узвоз. Идея была просто невероятной. Но разве думала она об этом? Одна мысль заслонила все вокруг: «Он жив!». Даже если будет трудно добраться до Подола, они смогут укрыться в каком-нибудь переулке. Она, киевлянка, с детства знала здесь каждую тропку, каждый закоулочек.
      Любава сняла с пояса фляжку с Карасовым бальзамом, который все время носила с собой, помогая раненым на стенах. Там еще оставалось немного драгоценной жидкости. Она попыталась влить несколько капель ему в рот. Губы остались безжизненными, и лекарство потекло по подбородку. Женщина хотела смочить рану, но в это мгновение услышала приближающиеся голоса и топот копыт. Быстро закрутив фляжку, она приникла к Алексе.
      Несколько всадников спешились и, шумно разговаривая по-тюркски, стали бродить между телами, выискивая, чем бы поживиться. Приоткрыв глаза и боясь пошевелиться, Любава следила за темными фигурами, разрывающими снег, шарящими в карманах, срывающими одежду с погибших.
     О, Господи Исусе! Что они делают! Вдруг она прямо над собой услышала громкие голоса. Двое монгол переговаривались друг с другом. Один споткнулся о её ногу, со злости больно пнул. Она не шелохнулась, не ойкнула. Второй монгол позвал к себе товарища, что-то отвлекло их, и они отошли в другую сторону.
      «Пресвятая Дева Мария! Помоги! – горячо молилась Любава, обращаясь к Десятинной церкви. –Ты спасла моего сына от смерти, –она вспомнила, что стены храма рухнули за минуту до того, как Юра добежал до него, и это было воистину чудо. – Помоги мне спасти моего ладу, нет мне жизни без него на этом свете!».
      Голоса стали отдаляться, все снова затихло.
      Она подняла голову, осмотрелась. Теперь нельзя мешкать. Нужно как можно скорее убраться из этого страшного места. Любава встала на ноги, попыталась поднять Алексу. Ей это оказалось  не под силу. Она попробовала тащить его. Появившаяся из-за туч луна осветила оставшуюся за ними дорожку. Любава испугалась, увидев след. Ведь их легко могут настигнуть татары.
      Снова послышался шум, и у неё уже не осталось времени на раздумье, нужно было убегать. В каком-то странном, полусознательном состоянии она слегка пригнулась, невероятным усилием подняла мужа, поддерживая плечом, и стала быстро, как только могла, продвигаться в сторону узвоза. Ноги скользили и разъезжались на заснеженном склоне. Каждая минута грозила падением. А она ничего не чувствовала, ничего не замечала – ни холода, ни тяжести навалившегося на нее тела, ни скользкой дороги. Одна мысль билась, как птица, в её сознании: «Он жив!». Все остальное неважно. И она все дальше уходила со своей драгоценной ношей вниз, в сторону Подола.
      Словно сама судьба хранила их. Небо снова стало серым, луна исчезла, налетел новый порыв ветра, закрутилась метель. От снега ничего не было видно. Но не было и людей.
      На самой середине узвоза Любава подскользнулась. Падая, она думала только об одном – не ударить Алексу, не уронить его. Немыслимым усилием она извернулась, поддержала мужа. С ним все обошлось, он избежал удара. Но она, неловко приземлившись, сильно вывихнула ногу. Боль была такой острой, что женщина с трудом сдержала крик.
      Превозмогая боль, скользя на заснеженном склоне, она старалась подняться. Сквозь завывание ветра ей опять почудился едва уловимый вздох. И снова словно неведомая сила вселилась в неё. Отступила боль, исчезла тяжесть. И даже склон, казалось, стал менее скользким. Она встала, твердо упершись ногами в землю, бережно подняв  Алексу, двинулась дальше.
      – Потерпи, потерпи, родненький, – горячо шептала она.
      Любава хотела добраться до тропинки, которая срезала путь к оружейному ряду, и по которой они так часто ходили. Важно было свернуть с узвоза, чтоб не попасться кому-нибудь на глаза. Разве могла она знать, что совсем недавно по этой же дорожке прошли  Доброслава и Юра.
      Там, и правда, было безлюдно и темно. Только доносились отдаленные крики да конское ржание. Не дав себе передохнуть, Любава продвигалась все дальше и дальше, туда, где виднелись темные силуэты деревьев, где была мастерская Кузьмы. Она надеялась, что где-то там, за деревьями и остатками строений ей удастся найти укромный уголок, чтобы можно было устроить Алексу.
      Каково же было её изумление, когда она за деревьями различила нетронутую пожаром мастерскую, построенную когда-то её отцом. Любава не могла поверить в свою удачу. Осторожно приблизившись, она огляделась. Вокруг никого не было, лишь неподалеку догорали торговые лавки.  Сквозь сплошную пелену снега трудно было что-то рассмотреть.
      Любава боялась нарваться на монгол, но раздумывать долго не приходилось. Она стала пробираться к домику. Подойдя к двери, женщина вдруг замерла. Изнутри послышался явственный шорох – в домике кто-то был.
      «Что же делать? – Любава испугалась не столько за себя, сколько за Алексу. – Что с ним будет, если их сейчас схватят?»  И она ничем не сможет ему помочь.
      Женщина повернулась было, чтобы как можно скорее уйти оттуда, пока их не заметили и не растерзали. И вдруг она застыла на месте. Ей послышались приглушенные голоса. Видимо, в домике услышали, что кто-то ходит снаружи. Скорее внутренним чутьем она явственно различила голос её сына.
      Она не могла в это поверить. Значит, он жив, её Юрка. Все это время, пока она пробиралась с Алексой с Горы на Подол, она думала только об одном, о своем ладе. Не знала, старалась не думать про Доброславу с Юрой. И вот он, оказывается, здесь. Её сын жив! Кто это с ним? С кем он разговаривает? Прислушавшись вновь, она узнала голос свекрови. Как же они здесь очутились?  Что за глупые мысли? Наверное, так же, как и они с Алексой, убегали с Горы в поисках пристанища. Все это за минуту пронеслось у неё в голове.
«О, Господи, что же я стою?» Она снова бросилась к двери, дернула ручку. Дверь была заперта. Голоса внутри стихли, послышались шаги, потом все замерло. Боясь издать шум, чтоб не привлечь внимание в свою сторону, если поблизости окажется кто-то из монгол, Любава легонько поскребла дверь, прошептала: «Юра, это я».
      Дверь приоткрылась. Она увидела Доброславу. Та, словно сомневаясь, слегка отстранила внука, стараясь прикрыть его собой. В домике не было света. Лишь отблески пожара падали на стены, слегка освещая комнату. Снаружи тоже было темно, и все же Доброслава узнала невестку. Та стояла совершенно измученная. Платок сбился, волосы растрепались. На исхудавшем лице, казалось, были одни глаза, огромные, усталые. Но даже в темноте Доброслава заметила, словно пламя пылало в этих глазах. Любава пригибалась под тяжестью своей ноши, но сама не замечала этого.
      – Заходи, заходи скорее, девочка, – словно опомнившись, всплеснула руками Доброслава. Она поддержала невестку. Юра тоже подбежал к матери, и, тычась ей в плечо, стал помогать с другой стороны. Дверь защелкнулась на запор.
      Это было настоящее чудо. Уцелевшие члены большой семьи так нежданно оказались вместе.
      И только сейчас Доброслава увидела, кого так бережно поддерживала на плечах Любава. Юра уже давно все понял и теперь аккуратно помогал матери уложить Алексу на лавку. Боярыня вопросительно смотрела на невестку. В одно мгновение перед её глазами пронеслись прощальные минуты, монгольская стрела, Алекса у неё на руках, Любава, в отчаянии упавшая без чувств на тело мужа.
      И вот теперь они оба здесь. Что же произошло? Но он убит. Глаза её наполнились слезами. Но в глазах Любавы не было ни скорби, ни отчаяния. Она словно вся пылала изнутри. Пересохшими губами она только и произнесла: «Он жив!». Доброслава склонилась над сыном. Тот лежал неподвижно, не слышно было даже его дыхания.
     – Он не дышит, – в отчаянии молвила она, взглянув на невестку.
Но та упрямо повторила:
      – Он жив!
      «Бедная девочка, – с горечью  подумала боярыня, – как же она настрадалась, что даже не понимает, что его больше нет. И все же хорошо, что он не остался на поле, на снегу». Она с нежностью посмотрела на невестку, которая старалась уложить Алексу поудобнее и велела Юре принести любые вещи, которые он найдет, чтобы укрыть отца и дать согреться. Оказалось, что в мастерской был небольшой внутренний чуланчик, где Кузьма хранил инструменты, разные вещи, оставлял кое-какую одежду. Дверь в него вела изнутри. И вот теперь оттуда появились старый, но еще неплохой кожух, кусок тканого полотна, большой шерстяной плат и другие вещи. Алексе сделали удобную лежанку, укрыли его тулупом.
      Суетясь рядом с Любавой возле сына, Доброслава только теперь подумала, как же эта маленькая хрупкая женщина принесла его сюда с Горы на своих плечах. Ей вспомнилось, как они с Юрой пробирались вниз. Но когда она представила, как Любава с Алексой на плечах спускалась по скользкому крутому склону, да еще несла его в такую даль, ей стало не по себе.
      – Что с ногой? – заботливо спросила она, заметив, что Любава слегка припадает на левую ногу.
      – Подскользнулась, – ответила та, пытаясь отыскать что-то  в полах одежды.
      – Ты что-то потеряла? – Доброслава увидела, как помрачнело лицо невестки.
      – Бальзам. Корасов бальзам. Я, наверное, обронила его по дороге. Мне нужно его найти.
      – Что ты, милая, где же ты его теперь найдешь? – заметила Доброслава.
      – Нет, нет, я должна найти. Только он может помочь Алексе.
      Она направилась к двери.
      – Мама, не уходи, – Юра кинулся к матери.
      – Я скоро вернусь, милый, не волнуйся, – она обняла мальчика.
      – Ой, что это такое? – Любава почувствовала, что у Юры за пазухой что-то шевелится.
      – Это – Рыжик, – смущенно ответил сын, вытаскивая из-за пазухи мягкий сонный комочек.
      Любава улыбнулась, погладила собачку.
      – В кладовке есть ведро с водой. Там осторожно можно зажечь фитилек и нагреть водички. Огонь оттуда видно не будет. И свечи там на полке. Вы посмотрите  по полкам, там может быть что-то из продуктов. Отец иногда брал что-нибудь для себя, когда работал допоздна. – Любава повернулась к выходу.
     – Подожди, дочка, – окликнула её Доброслава. – На, возьми хоть мою шаль, все потеплее будет. – Она сняла с себя шаль, подала невестке.
      – Нет, спасибо, – отстранила та. – Здесь тоже не жарко. Я обойдусь.
      И тут к шуму ветра добавился новый нарастающий шум. У самого просвета окна запрыгали языки пламени и послышался странный звук, будто что-то очень тяжелое опустилось на дом. Все замерли. Что же случилось?
      Первой пришла в себя Любава. Она бросилась к выходу, велев всем оставаться на месте. Тихонько приоткрыв дверь, она выскользнула наружу.
      Большое раскидистое дерево, росшее неподалеку, занявшись от соседних строений рухнуло на мастерскую. Огонь не был сильным. Снег немного сбивал  пламя, хотя и не тушил его полностью. На Любаву пахнуло жаром. Женщина осторожно прошла вдоль дома. Упавшее дерево не повредило мастерской, лишь примяло крышу местами. Даже деревянная дверь осталась нетронутой, огонь был с другой стороны. Она увидела догорающие остатки строений вокруг. А обрушившееся дерево полностью скрыло мастерскую от постороннего глаза. Любава с болью смотрела на развалины и пепелища родного Подола, вспоминала, как девчонкой играла на улице с подружками. Времени на долгие размышления не было.
      – Спасибо тебе, город мой родной! – зашептала она. – Спасибо, что уберег семью мою, ладу моего. И за это тебе спасибо. – Она глянула на домик,  не поврежденный, накрытый деревом, как одеялом.
      Она подумала, что надо бы прибить огонь. А может, и не стоит?  Пламя слабое. От него даже станет теплее внутри. И правда, огонь не разгорался, а стал понемногу утихать.
      Было еще темно. «Теперь нельзя терять ни минуты. Я должна успеть до рассвета»,  – думала Любава.
      Зайдя в дом, она все объяснила своим, и, немного успокоив их, направилась на поиски заветной фляжки.
      В темноте было трудно что-то разобрать, да и снега намело уже. Но она упорно продвигалась вперед, вглядываясь в дорогу, разгребая носком снег. На тропинке было пусто, и Любава довольно быстро ушла вперед. Но, едва свернув на узвоз, она услышала монгольскую речь. Спрятавшись возле заснеженного дерева, женщина проследила, как два конника, подгоняя коней, проскакали вверх, на Гору. Наконец все стихло. Любава снова двинулась в путь. Как ни внимательно осматривала она дорогу, как не прощупывала  снег и носком сапога и руками, все её усилия были безуспешны. Вот и то место, где она упала. Искра надежды снова загорелась в ней. Снег примят, но уже слегка запорошен свежей поземкой. И опять нет, нет здесь фляжки.
      «Господи, да что же это? – на глазах Любавы выступили слезы. – Нет –нет, я должна найти, я найду. Я должна спасти его».
      Любава решила во что бы то ни стало подняться на Гору, дойти до того места, откуда они ушли, где она вливала ему бальзам. Пальцы окоченели, ногу сводила сильная боль. Но она не замечала ничего. Только одна мысль засела в голове –найти фляжку, спасти Алексу.
      Дойдя почти до самых ворот, Любава снова услышала шум и крики, юркнула за большой сугроб. Ей пришлось просидеть там довольно долго, пока наконец все стихло. «Киев мой милый, ты так помогаешь мне, словно укрываешь своей заботой. Помоги же мне найти это лекарство. Не оставляй меня. Помоги мне спасти ладу моего».
      Выбравшись из-за сугроба, абсолютно окоченевшая, Любава снова принялась внимательно осматривать дорогу. Наконец она с божьей помощью добралась до поля битвы. Все было занесено снегом. Она прощупывала все вокруг, разгребая снег руками, натыкаясь на тела. В темноте трудно было что-то разобрать.
      Вот наконец место, откуда они двинулись. За несколько часов здесь намело еще больше снега. Площадь была пустынна. Лишь из-под развалин Десятинной церкви доносились глухие стоны. Любава ничего не слышала, не замечала. Искала и молила Господа не оставить её надежды. «Корас, миленький, – думала она, – сколько раз выручал меня твой чудесный бальзам. А теперь так много от него зависит. Знаю, что слышишь меня. Помоги мне!» На глаза набегали слезы, но она хваталась за последнюю надежду, все искала и искала.
      Вот и все. Нет больше надежды. Бальзама нет. Только чудо теперь может спасти Алексу. Что же будет дальше? Ей нужно возвращаться, пока не рассвело. Любава повернула назад и уже не сдерживала слезы, они лились и лились по щекам, мешая видеть.
      Пробираясь через площадь в темноте, она споткнулась и, перецепившись через кого-то, упала. Поднимаясь, Любава задела рукой что-то жесткое. Отряхнув снег, она увидела Корасову фляжку. Не веря своим глазам и боясь ошибиться в темноте, она даже отвернула крышечку, понюхала, слизнула с ладони несколько капель, упавших с крышки. О, да, сомнений больше не было, это было Корасово снадобье. «Спасибо тебе, Корас, услышал мои мольбы! –  зашептала она, пряча заветную фляжку. – Спасибо тебе, господи, и тебе, город родной, что не оставили меня в моем горе».
      Сердце её радостно стучало. А мысли были на Подоле, там, где ждала её семья. Теперь только добраться назад, а все остальное не важно. Она все сама сделает, и выходит, и согреет, и еды раздобудет.
      Тут она услышала странный шум за своей спиной. И русскую речь. Любава остановилась, прислушалась.
      – Потерпи, миленькая, все будет хорошо, – голос показался ей знакомым.
      Потом послышался стон. Любава обернулась. Она увидела, что кто-то шел от Десятинной церкви неровной походкой, спотыкаясь на ходу. Так и есть, это был Михалка. Он нес  кого-то на руках. Любава не могла уйти. Она двинулась ему навстречу. Тихо позвала его по имени. Паренек бросился к ней. На руках у него лежала девочка, стонавшая в забытьи. Михалка еле держался на ногах.
      – Кто это? – спросила Любава, указывая на девочку.
      –  Это же Маша, – ответил Михалка.
      Присмотревшись, Любава, и правда, узнала Данилину дочку в  беспомощно склоненной ему на плечо головке.
      – Что с ней? Где ты её нашел?
      Оказалось, что Михалка, получив удар по голове, упал, а когда пришел в себя, было уже темно. Услышав стон из завала, он начал откапывать, вот и нашел Машу. Её придавило большой глыбой, он долго провозился, пытаясь вызволить девочку. Сначала она отвечала ему, а потом потеряла сознание.   
     У Любавы сердце сжалось.
      – Ты знаешь, где мастерская моего отца? – спросила она Михалку.
      Тот утвердительно кивнул.
      – Сможешь сам туда добраться? Я должна спешить. Алексе нужна моя помощь. Я обронила здесь фляжку, пришлось вернуться.
      – Да, ты иди, – согласился Михалка. – Мы доберемся сами.
      Какое-то мгновение Любава раздумывала. У неё не так много осталось бальзама, он нужен Алексе. А потом все-таки достала фляжку и, смочив ладонь, поднесла её к ране на голове Михалки. Несколько капель ей удалось влить в слегка приоткрытые губы Маши. Она хорошо знала насколько сильно действие этого средства и была уверена, что даже такая малость приведет девочку в чувство и поможет Михалкиной ране.
      – Спасибо тебе, Любава, – сказал Михалка, севшим голосом.
       – Благослови вас Господь, – она перекрестила мальчика. – Мы будем ждать вас. Иди по короткой тропке, на Подоле опасно.
      На том они и расстались.
      К великому изумлению обратный путь Любава проделала довольно быстро и без приключений. Было видно, что огонь на ветках упавшего дерева потух, лишь местами дотлевали огоньки. Ей открыла Доброслава. Юра спал, устроившись возле отца.
      Любава сразу заметила, что в домике стало намного теплее. Видно и впрямь, пожар пошел дому на пользу. В чуланчике горела свеча. Доброслава, опасаясь, чтобы свет не был заметен с улицы, лишь слегка приоткрыла дверь кладовки. Но и этого было достаточно, чтобы в комнате стало светлее. Была нагрета вода. Любава с удовольствием сделала несколько глотков, почувствовала, как тепло разливается по телу, грела пальцы о теплую кружку. Еды не было, но люди не горевали об этом. Они были живы, были вместе, и это было главное.
      Оказалось, что Доброслава уже промыла рану Алексы, хоть он по-прежнему не подавал признаков жизни.
      Оружейная мастерская совсем не была приспособлена для жилья, и все же это было укрытие. Над головой была крыша. И обитатели домика с радостью использовали все, что было в наличии – лавки, стол, полки, кладовку. Размышляя о том, как же им всем разместиться, Любава подумала, что спать можно будет и на полу, если будет тесно. Все это были такие мелочи в сравнении с тем, что им пришлось пережить!
      Любава подошла к Алексе, склонилась над ним. Достав фляжку, она обработала рану бальзамом. Ей так и не удалось разжать ему рот, и она, капнув на ладонь, смочила его губы. Спрятав лекарство, она снова укрыла его. Присев наконец-то на лавку возле Алексы, Любава тихо рассказывала Доброславе о том, что с ними произошло. Поведала и о своей встрече с Михалкой. Доброслава обрадовалась, узнав, что ординарец Ратибора остался жив и скоро должен появиться здесь. Ей нравился этот смышленый парнишка.
      – Хоть бы они добрались без проблем, – вздохнула она.
      – Мама, вы прилягте, отдохните, – сказала Любава. – Я буду сидеть с Алексой.
      Действительно, едва напряжение немного спало, Доброслава почувствовала, как сильно она устала.
      – А ты? – спросила она невестку.
      – Я не хочу спать, – только и ответила та.
      Боярыня подумала, что и правда было бы неплохо хоть немного вздремнуть. Она посмотрела на внука, тот спокойно спал рядом с родителями. Было слышно, как за пазухой у него ворочается щенок, пытаясь устроиться поудобнее. Доброслава перевела взгляд на Алексу. Он лежал, как и прежде, не подавая признаков жизни. И все же было что-то, чего она и сама не могла объяснить. Она вспоминала слова Любавы: «Он жив!». Как она это сказала! У неё нет и песчинки сомнения. Она словно знает это. Что-то передалось матери от этого отчаянного порыва. Она вдруг успокоилась, сама не понимая, что произошло. Устроившись в уголке, женщина задремала.
      Любава присела на лавку возле Алексы, смотрела на его едва различимое при  отдаленном свете свечи, бледное лицо. Все её мысли, все помыслы были только об одном – выходить его, вернуть к жизни. Немного погодя она снова достала бальзам, капнула на рану, снова смочила ему губы. Как горячо молилась она за него, обращаясь ко всем святым!  И терпеливо ждала, веря, что тепло и лекарство сделают наконец свое дело.
      Ей нужно было подумать и о других вещах. Кроме Алексы был еще и Юра, была Доброслава. Судьба так счастливо уберегла их, свела вместе. Это главное. Но теперь следует позаботиться о питании для её семьи. Нужно раздобыть любым путем хоть немного хлеба, накормить близких. Да и Алексе это необходимо. Когда он придет в сознание, его нужно будет накормить. На голодный желудок труднее бороться с болезнью. Она решила с рассветом отправиться на поиски пищи.
      Её мысли вновь вернулись к Алексе. Встав с лавки, она склонилась над мужем. Провела рукой по его волосам, коснулась лица. Под её пальцами стало влажно. Словно не веря себе, она снова провела пальцами по лбу. Так и есть – там выступили капельки пота, и кожа была теплее. Припав к нему, Любава прислушалась. Он дышал, но дыхание было настолько слабым, что его с трудом можно было уловить. Сердце радостно запрыгало у неё в груди.
      – Родной мой, любимый, – шептала она, – ты снова со мной! Господь услышал мои молитвы.
      Она понимала, что теперь ему нужно время отлежаться, прийти в себя, набраться сил. Переполненная счастливыми мыслями и планами, она не заметила шороха и шагов снаружи и очнулась только от стука в дверь. Любава испугалась, что монголы обнаружили их временное пристанище. Но тут она услышала тихий голос Михалки. А она-то совсем забыла о нем, поглощенная своими заботами. Проснулась Доброслава. Юра продолжал спокойно спать, лишь щенок за пазухой зашевелился, разбуженный стуком.
      Впустив нового гостя и заперев дверь, женщины стали укладывать Машу.
      Михалка присел на лавку. Он был совершенно обессилен. Любава заботливо промыла и перевязала рану на его голове. Согревшись, парнишка так сидя и заснул. Его не стали тревожить.
      Любава снова подошла к Алексе со своим лекарством. Доброслава тоже наклонилась к сыну. Каково же было её изумление, когда она на него взглянула. Исчезла мертвенная бледность, в лице проступили краски. Он, казалось, просто спокойно спал, дышал ровно. Она взяла его руку. Та была теплая, даже горячая.
      – Сынок! – прошептала Доброслава. Но тут же обернулась, ища глазами невестку. Та стояла рядом, закручивая фляжку с лекарством.
      – Девочка, родная моя, дочка, – Доброслава обняла Любаву. – Спасибо тебе, спасибо! – Счастливые слезы катились по её щекам.
      Занимался рассвет. Начинался новый день. И обитатели маленького домика были счастливы.
      Михалка проспал совсем недолго. Даже такой короткий отдых вернул ему силы. Он поднялся бодрый и решительный. Узнав, что Любава собирается на поиски пропитания, он остановил её.
      – Ты лучше оставайся ухаживать за больными, – сказал он. – Я отправлюсь на разведку. Я знаю куда идти.
      И прежде, чем его успели остановить, он исчез.
      – Ты бы вздремнула, девочка, – сказала боярыня. – Я буду с Алексой и за Машей присмотрю.
     – Спасибо, я не хочу спать, – ответила Любава, снова начиная суетиться возле мужа.
      Доброслава только руками развела, удивляясь, откуда та берет силы. Ведь каждый хоть немного поспал, не ложилась только она.
      День прошел относительно спокойно. Никто не обнаружил их пристанище. На улице по-прежнему шел снег. Любава решила развести огонь, хоть немного согреть жилище. Теперь можно было меньше опасаться, что свет будет заметен снаружи. Да и маленький фитилек в кладовке был подспорьем. Осторожно выбравшись из дома, она набрала ведро снега. Талую водичку грели на огне.
      Пришла в себя Маша. Тепло и спокойный сон пошли ей на пользу. Осмотрев девочку, Любава увидела, что ноги и спина у неё стали темными, словно большой синяк расплылся по телу. Она не могла подняться. Девочку мутило, видимо, она ударилась головой. Было ясно, что теперь ей нужно только отлежаться, дать организму восстановиться. Но особенно мучилась Маша от сознания непоправимой беды, страшной потери, ведь погибла вся её семья. У неё в ушах звенел пронзительный крик младшей сестренки, а перед глазами стояла мать, старающаяся в последнюю минуту прикрыть, уберечь своих детей. Слезы снова и снова набегали на глаза.
       Любава устроила её поудобнее, принесла ей в кружке теплой водички. Юра присел возле подружки, вытащил из-за пазухи Рыжика. И теперь дети тихонько смеялись, наблюдая, как забавно щенок карабкается по Машиной одежде, стараясь лизнуть её в нос.
       Любава большую часть времени проводила с Алексой. Её усилия не пропали даром. Он открыл наконец глаза, попросил пить. Не помня себя от счастья, Любава подала ему в кружке воды, осторожно перевязала рану. Сделав ему более удобную постель, она присела рядом, поведала о том, что произошло ночью.
      – Значит Михалка жив! – радостно воскликнул Алекса. – А про Дмитра что-нибудь знаешь?
      – Нет, – Любава вздохнула.
      Увидев, что отцу полегчало, Юра подобрался к нему, и не смог удержаться, чтоб не рассказать о своем первом бое.
      – Я ударил его твоим мечом, – с гордостью сказал мальчик.
      Отец улыбнулся, погладил его по голове.
      – Я горжусь тобой, сын.
       Алекса с нежностью смотрел на своих близких. Он был еще очень слаб, рана болела. Но с ним была его семья. Рядом стояла мать, не в силах поверить, что её последний сынок, её Алекса, снова с ними. Тут же примостился совсем еще маленький и в то же время повзрослевший Юра, так сильно похожий на него. Он перевел взгляд на жену. Та просто светилась счастьем – на щеках выступил румянец, глаза сияли.
      Михалка появился только под вечер. Оказалось, что за это время он обежал чуть не весь город. Ему посчастливилось повстречать несколько уцелевших киевлян. От них он узнал, что посадника Дмитра захватили в плен татары.
      Растегнув кафтан, он достал полотняный мешочек. Из него, к великому удивлению обитателей домика, появились хлеб, вяленое мясо, лук, сушеная рыба. Из-за пазухи он достал кожаную фляжку, в которой оказался стоялый мед.
      – Уж не в княжеских ли закромах ты промышлял? – засмеялся Алекса.
      – В закромах, в закромах, – парировал Михалка, – хоть и не в княжеских. Как видите, монахи тоже зря времени не теряют. Кстати, часть братии уцелела. А до закромов монголам вовек не добраться. Сам Господь стоит на страже, – Михалка перекрестился, поняв, что сказал что-то не то.
      Это был настоящий пир.









****

      Весеннее солнышко ласково согревало все вокруг. На деревьях зазеленели листочки, землю покрыла  яркая молодая травка.
      Любава стояла возле Десятинной церкви. На руках она держала годовалого малыша, пытавшегося дотянуться до Рыжика, который крутился возле стоявшего тут же Юры.
      Маша собрала букетик весенних цветов, положила на разбитую стену храма.
      Алекса подошел и обнял Любаву.
      – Нам нужно идти, дорогая. Зови ребят.
      Они направились в сторону узвоза.

      Маленькая птичка, выпорхнув из гнезда, опустилась на стену Десятинной церкви и беспечно запела свою весеннюю песенку.