Проклятие Мака

Он шёл уже четвёртый день. Кожаный мешок за спиной тянул плечи, но эта тяжесть была слаще объятий женщины. Там, в просмолённой парусине, плескалась его душа, переплавленная в желтый песок – три с лишним фунта, добытых из недр Клондайка ценой цинги и полугодового одиночества.

Мак – ни имени, ни прошлого, только пара кулаков, способных своротить челюсть, да глаза, выцветшие от блеска золота, – остановился, сплюнув тягучую табачную слюну.  Он увидел дым.

Дым в этих краях означал либо опасность, либо дурака. Люди здесь не селились. Люди здесь убивали за щепотку соли и горсть золотого песка. Но дым вилcя ровно, мирно, и Мак, повинуясь звериному чутью свернул с тропы.

Хижина стояла в распадке, у самого ручья, вросшая в землю по самые окна. Рядом чахлый огород, который выглядел насмешкой. Дверь оказалась не заперта. Мак вошел, согнувшись в три погибели, и сразу увидел старика.

Тот сидел на чурбане у очага и строгал лучину. Лицо как старая замша, глаза  светлые, водянистые, но смотрящие куда-то сквозь стены.

– Мир тебе, сын мой, – голос старца скрипел, как снег под сапогом.

Мак усмехнулся, кинул увесистый мешок на пол.

– Какой я тебе сын, пень трухлявый? Жратва есть?

Старик не обиделся. Он отложил лучину и кивнул на котелок, висящий над огнем.

–  Похлебка. Ячмень с корешками. Разделим трапезу?

Мак зачерпнул жестяной кружкой варево, хлебнул. Поморщился – пресно, постно, без соли и жира.

– Ты кто? – спросил он, жуя. – Золото моешь? Пушнину бьешь? Руки у тебя, как у бабы.

– Я здесь молюсь Богу, – просто ответил старик. – За всех. За страждущих, за заблудших, за сребролюбцев.

Мак поперхнулся. Отсмеявшись хриплым, лающим кашлем, он утер рот рукавом и уставился на старика с веселым бешенством.

– За сребролюбцев? Это за меня, что ли? Слышь, а где твой Бог? Вон в том полене? Или в ручье? Я три года топчу эту землю. Я видел, как людей за кусок вяленого мяса пускают в расход. Как жрут собак, когда кончается жратва. Видел, как у парня из Бостона черви из глаз полезли, а он все жил, потому что боялся умереть без доллара в кармане. Где был твой Бог, когда я топил снег, перемешанный с мочой, и пил, чтобы не сдохнуть?

– Он был с тобой, – тихо сказал старец. – Он дал тебе сил дойти.

– Моя сила тут! – Мак хлопнул ладонью по мешку. – Золото. Оно не предаст. Оно не читает моралей. За него можно купить всё. И никакого Бога не надо.

– А дьявол? – спросил старец, глядя ему прямо в зрачки. – В него ты веришь?

Мак на мгновение замер. В тишине было слышно, как потрескивает лучина.

– Дьявол, – медленно проговорил Мак, чувствуя, как внутри закипает глухая, тёмная злоба на этого спокойного человека, который не боится его, Мака, не преклоняется перед его тяжёлым мешком. – Дьявол – это я сам. А теперь хватит болтать.

Он встал, прошёлся по хижине. Взгляд его упал на полку, где лежала краюха хлеба и мешочек с крупой. Схватив их, он сунул за пазуху. Старик не шелохнулся.

– В золоте душа гниёт.

– Заткнись! – рявкнул Мак.

Подскочив к старцу, он схватил его за грудки. Тот даже не поднял рук, чтобы защититься, только смотрел всё теми же светлыми глазами. Мак ударил. Раз. Другой. Кулак с хрустом вошёл в старческое, дряблое лицо. Старец опрокинулся на спину, зажимая рукой разбитый нос. Кровь залила седую бороду.

Мак постоял над ним, тяжело дыша. Он ждал проклятий, ждал страха, ждал чего угодно, чтобы оправдать свою злость. Но старик молчал, глядя на него с жалостью. С проклятой, невыносимой жалостью.

– Чтоб ты сдох тут, старый пёс, – выплюнул Мак и, схватив мешок, вылетел из хижины.

Он уходил быстрым шагом, кипя от негодования. Ударил и самому стало противно, но признаться в этом было выше его сил. Злость душила, как удавка.

Через полмили Мак вышел к ручью. Горло пересохло от ярости и быстрой ходьбы. Он бросил мешок на мох, и, встав на колени, жадно припал к ледяной воде. Струи бежали по лицу, смешиваясь с потом.

Мир вокруг был наполнен звоном воды и его дыханием. И вдруг раздался треск.
Мак вскинул голову. Рука машинально дернулась к поясу, где висел нож. Но ножа не было – он оставил его в хижине, на столе.

Из кустов, в каких-то трёх шагах, поднялась гора бурой шерсти. Гризли. Он пришёл на водопой и увидел человека, занявшего его место.

Мак медленно поднялся. Инстинкт золотоискателя сработал быстрее страха: мешок! Мешок с золотом, его единственная любовь, был в двух шагах, на мху.

Он сделал шаг к мешку. Медведь взревел и бросился.

Время спрессовалось в одно мгновение. Удар лапы пришелся вскользь, но когти,  вспороли бок от рёбер до бедра. Мак упал, закричав не столько от боли, сколько от звериного ужаса, что сейчас умрёт, а мешок останется здесь, никому не нужный. Он рванулся вперёд, ползком, руками, загребая землю. Медведь навалился сверху, рвя плечо, ломая ключицу, но пальцы Мака уже сомкнулись на парусине.

Он уже не чувствовал боли. Только вес мешка. Он прижимал его к груди, пока огромная пасть не сомкнулась на его затылке, ломая шейные позвонки, как сухие ветки…

Старец нашёл его на закате.

Медведь ушёл, напившись воды, бросив растерзанное тело. Старик увидел тело, рядом с которым валялся распоротый мешок, из которого высыпался жёлтый песок, смешавшись с чёрной землей. Рука мертвеца была крепко сжата в кулак. Старец наклонился, разогнул окоченевшие, шершавые, как кора, пальцы. На ладони лежал самородок – последний, самый крупный, который Мак не успел истолочь в песок. Он блестел тускло и холодно в лучах весеннего солнца.

Старец долго смотрел на него. Потом перевёл взгляд на искалеченное лицо. Кровь на губах мертвеца запеклась коркой, похожей на ту, что сам он вытер со своего рта несколько часов назад.

Он не стал читать молитв. Не стал причитать. Слова стоят дёшево. Он просто вырыл руками яму в мягкой земле у ручья, там, где вода пела свою вечную, равнодушную песню. Сняв с себя ветхий зипун, он завернул в него тело. Самородок положил обратно в остывшую ладонь и сложил руки на груди.

Засыпав могилу, старец долго стоял над холмиком, глядя на темнеющее небо. Он вспомнил удар, сильный, обидный. Но видел он сейчас не кулак. Видел он глаза. Глаза человека, который так боялся пустоты внутри себя, что наполнил её золотом и умер, сжимая это золото, как последнюю надежду.

– Господи, прости ему, – прошептал старец разбитыми губами.

Он повернулся и пошёл назад, в свою хижину, к своей лучине. В спину ему дул холодный ветер с перевала, но старец его не замечал.