Школьные годы

Возможно, мне не повезло со школами и учителями, или сама я человек не сентиментальный, черствый, неблагодарный, но не назову свои школьные годы чудесными. Были они и радостными, и грустными, было в них и отчаяние, и смущение, и нелюбовь к школе. Были любимые и нелюбимые учителя.

Наверное, поэтому, услышав песню или стихотворение, посвященные школе и учителям, такие как «Школьные годы чудесные…»,  «Учительница первая моя» и другие испытываю чувство неловкости. Мне они кажутся сладенькими, фальшивыми, лицемерными.

Учиться в первом классе мне хотелось. В мае 1952 г. мне исполнилось шесть лет, а мои друзья были немного старше меня. Наступило 1 сентября, и они пошли в школу. Я проплакала три дня, сидя на подоконнике и наблюдая за ними, пока папа не пошел к директору школы и не упросил его разрешить мне ходить в первый класс.

Я помню свою первую учительницу, Екатерину Сергеевну, высокую, стройную, с косой, уложенной венчиком вокруг головы. Не помню, чтобы она сильно ругала меня, даже тогда, когда я под партой доставала из кармана куколку-пупса, укладывала ее спать, а иногда и сама укладывалась спать, как привыкла в детском саду.

У меня был большой недостаток, с которым мои родители премудрые боролись, как могли. Я – левша. Мне было трудно научиться писать правой рукой, да еще и  перьевой ручкой. В тетрадке были сплошные кляксы и каракули. Когда меня спрашивали дома, какие оценки, я отвечала «пять: три по русскому и два по арифметике».

Я училась во втором классе, когда в начале марта наша Екатерина Сергеевна пришла в класс совершенно убитая горем, с покрасневшими от слез глазами. Скончался Сталин. В школе все были в трауре, многие учителя и некоторые школьники рыдали.

Дома мама тоже была расстроена и спрашивала у отца: «Володя, как же мы теперь будем жить?». Отец отвечал: «Успокойся, как жили, так и будем жить, а может быть и лучше». Мама тут же меня выпроводила за дверь, чем-то заняла, чтобы не слушала крамольные речи и, главное, чтобы не повторила их в школе.

Со второго класса у нас появился новый предмет – украинский язык. Мне он тогда казался каким-то испорченным русским. Позже оценила его мелодичность и красоту.

Учительница украинского языка любила одеваться во все зеленое: зеленый костюм, темно-зеленая шляпка с вуалеткой. На ней были модные тогда чулки со стрелками и выделенной пяткой. Конечно, дети прозвали ее царевной-лягушкой.

Не помню всех фамилий, но помню девочку с фамилией Барановская, похожей на мою собственную Баранович, отличницу с двумя аккуратными косичками и мальчика со смешной фамилией Веник – Федя Веник.

Отцу, к счастью, не пришлось, как многим военным кочевать по стране, менять места службы и, соответственно, мне не пришлось переходить из школы в школу. В Черновцах я ходила в одну школу до пятого класса. После переезда в Москву – полтора года училась в школе №414 на 13-ой Парковой улице, где преподавала и моя мама.

Я довольно быстро подружилась с одноклассниками, мне нравилось всё – и школа, и учителя, и обеды в школьной столовой, и вкуснейшее московское мороженое.

Было два досадных обстоятельства. Во-первых, в этой же школе учительствовала и моя мама, которой докладывали обо мне всё. Во-вторых, меня не очень жаловала Анна Петровна,  учительница по русскому языку и литературе. Это была не старая женщина, маленькая, сухонькая, бледная, очень нервная и вечно курящая, даже в классе. Очевидно, я раздражала ее тем, что говорила очень медленно и нараспев.

Когда мы переехали в Лосинку, я с 7 по 10 класс училась в школе №9 г. Бабушкин, в 1960 г. вошедшего в состав Москвы. Занятия начинались с линейки, после которой старшеклассниц с накрашенными ресницами или помадой на губах отправляли смывать это безобразие, а пришедших в капроновых чулках отправляли домой переодеваться.
Родители строились, много работали, и была вечная нехватка денег.  Они считали, что главное, это дать образование и из последних сил оплачивали занятия в музыкальной школе и уроки английского языка.

В этой школе я больше всех полюбила учительницу русского языка по фамилии Микулич. Наверное, потому, что сама любила этот предмет и любила писать сочинения. За урок могла написать три сочинения. Одно – соседу по парте, помогавшему мне справляться с контрольными работами по математике, второе –Вите Журавлеву, высокому, румяному, игравшему на гобое! В него были влюблены почти все девочки в классе. Я не относилась к их числу, возможно, понимая, что такой красавчик ни при каких обстоятельствах не обратит на меня внимания. У нас были чисто деловые отношений – я ему сочинение, а он мне контрольную по химии, физике или что-нибудь по черчению.

Учительницу по русскому языку я почти боготворила  и помню, как я изумилась, когда встретила эту, почти небожительницу, в очереди в продовольственном магазине.

Нравилась мне и учительница английского языка, которая меня ничему не научила, но казалась неотразимо элегантной и красивой. Она выделяла меня, хвалила, не зная, что я полюбила язык, стала что-то понимать не благодаря ей, а благодаря моей частной учительнице Ирине Яковлевне Обуховой, жившей по соседству. Мама определила меня к ней в 8 классе и я быстро привязалась к ней и с удовольствием бежала на занятия.

Историю у нас преподавал директор школы. Это был хозяйственный человек, благодаря которому школа содержалась в идеальном порядке. Но уроки у него были невыносимо скучными, и говорил он по-русски не очень грамотно. Помню, как мы посмеивались, повторяя его любимую фразу: «Спрятайте книги».

Такими же тоскливыми были уроки по географии немолодой и невнятно шамкоющей учительницы.

Мы проходили производственную практику, учились слесарному и столярному делу, кормили кроликов и даже в 9 классе отработали две недели на никотиновой фабрике и заработали первые в жизни деньги.

Отношения с точными науками у меня не складывались. Учительницу по химии Марию Павловну я просто боялась. Она с нескрываемым презрением смотрела на меня. Многие ученики решали под ее руководством сложные задачи и после окончания школы три девочки поступили в МГУ на химический факультет. Я же ничего не соображала,  под ее строгим взглядом просто цепенела.

Один раз по заданию учительницы физики мы с папой изготовили какой-то измерительный прибор. Мы очень старались, но вышло несколько кривовато и косовато. Когда она меня спросила: «Сама сделала?», я честно ответила, что папа помогал. Учительница поставила четыре с минусом, видимо, чтобы не подрывать авторитет отца.

Я часто простужалась и болела ангинами, а иногда щелкала пальцами по термометру, чтобы поднялся ртутный столбик и можно было законно не идти в школу. Пропускала уроки, объяснение нового материала по физике, химии, алгебре и, появившись в школе, уже совсем ничего не понимала по этим предметам.

Я не любила уроков физкультуры, была неуклюжей и неспортивной, хотя внешне производила впечатление спортивной, высокой и не толстой девочки. Когда я очередной раз отпрашивалась у учителя физкультуры, под предлогом того, что тороплюсь на урок в музыкальную школу, он с сожалением смотрел на меня и говорил: «Тебе бы волейболом заниматься. Что в консерваторию будешь поступать?». 

Несколько лет после окончания школы я случайно встретила его, он спросил с усмешкой: «Ну что, в консерваторию поступила?». «Нет, в ИНЯЗе учусь». Он посмотрел на меня, как на человека занимающегося ерундой, а не делом.

В переходный возраст я часто была противна сама себе. Долговязая, немного нескладная, с юношескими прыщами, жутко застенчивая, неуверенная в себе. Я быстро росла и когда перешла в последний класс, донашивала школьную форму, которая стала вдруг короткой. Стеснялась выйти к доске и писать что-то: как только поднимала руку, платье сильно задиралось. Мал мне стал и спортивный костюм. А когда мама, наконец, купила новый, он оказался мальчиковым, и я заплакала.

Была большой плаксой и обо мне даже сочинили стишок: «Это что за ручеек там под партою течет, это Вита Баранович по пустому слезы льет».

Школу я не любила,  особенным усердием не отличалась. Более того, я   уверяла родителей, что мне нечего там делать и дома из книг я узнаю намного больше.

Но к выпускным экзаменам и экзаменам в институт готовилась буквально денно и нощно. Казалось, что студенчество – это какое-то необыкновенное, интересное и веселое время.

Школа не у всех вызывает восторг.