Украденное солнце

Тематическое направление: Преступления против детства
Жанр сочинения: рассказ
Тема сочинения: Украденное солнце
                Автор Абитова Диана, ученица 10 А, школа № 28

Дверь в комнату бабушки всегда скрипела по-особенному, словно устало вздыхала. Нейля, шестнадцатилетняя девушка с телефоном в руке и миром в наушниках, зашла на цыпочках. Бабушка, Зоя Радиковна, сидела в своём вольтеровском кресле у окна, глядя на клен, отбрасывающий длинные вечерние тени. В ее руках лежала не фотография, а старый, истончившийся до прозрачности треугольник фронтового письма.
— Эби, — тихо начала Нейля, садясь на краешек табуретки. — У нас в школе задание… эссе о войне. А я все думаю: как вот спросить? Как это было? Там же… страшно?
Бабушка медленно подняла на нее глаза. В них не было ужаса — только глубокая, выношенная печаль и какая-то непостижимая ясность.
— «Как это было»… — она повторила вопрос, глядя куда-то мимо внучки, вглубь десятилетий. — Это не кино, Наилюша. Там нет музыки, которая нагнетает, и нельзя выключить, если стало невыносимо. Война — это прежде всего преступление. И самое страшное из его деяний — преступление против детства. Не против детей даже, а против самого понятия «детство». Его украли. Целиком и полностью.
Она замолчала, и тишина в комнате стала плотной, наполненной неозвученными образами.
— Плохо было все, — заговорила она снова, ровным, тихим голосом. — Голод — это не просто хочется есть. Это живот болит от пустоты, в глазах темнеет, и ты думаешь только о корке хлеба. Холод — когда тело забывает, что такое тепло, и спички — драгоценность. Страх — не тот, от страшилки, а тотальный, въевшийся в кости: заснешь и не проснешься от бомбежки, шагнешь не туда — и нет тебя. Но хуже всего была потеря. В один миг рушился мир: нет дома, нет школы, нет папы, который ушел на фронт и от которого перестали приходить треугольники. Осталась только серая, жестокая реальность, где ты, десятилетний, должен был стать взрослым. В один день.
Нейля не дышала, забыв про телефон.
— А что же… держало? Что помогало не сломаться? — выдохнула она.
Бабушка перевела взгляд на нее, и в уголках ее глаз появились лучики морщин, похожие на легкую улыбку.
— Любовь. Не пафосная, а простая и жгучая. Любовь к маме, которая делила последнюю картофелину пополам, отдавая тебе большую часть. Любовь к маленькой сестренке, которую надо было согреть и успокоить. И даже любовь к той яблоньке в разоренном саду, которая весной, под обстрелами, все-таки зацвела. Это была одна сторона. А вторая… Ненависть. Не слепая ярость, а холодное, кристально ясное понимание: тот, кто пришел, отнял у тебя все. Солнце, детство, будущее. И чтобы вернуть хоть крупицу этого, его нужно остановить. Любой ценой. Эта простая, как закон физики, истина и была главным мотором. Мы боролись не за абстрактные идеи, а за право на жизнь. На свою, обычную, послевоенную жизнь, которую даже не могли себе представить.
Она взяла со стола книгу в потрепанном переплете. «А зори здесь тихие…» Бориса Васильева.
— Ты спрашиваешь, какие произведения могут это передать? Вот это. Читая о девчонках-зенитчицах, я плачу не потому, что это героини, а потому, что они девчонки. Им бы любить, смеяться, рожать детей, а они ползут по болоту с карабином. Это и есть суть преступления. Борис Васильев, наш деревенский писатель Астафьев в «Прокляты и убиты», поэтесса Юлия Друнина, которая писала: «Я только раз видала рукопашный…» — они говорят не о подвиге как о параде, а о подвиге как о страшной, вынужденной работе, которую должны были делать дети.
Зоя Радиковна положила книгу обратно.
— Есть еще одна вещь, о которой редко говорят. Что мотивировало помимо любви и ненависти. Чувство долга. Не перед государством, а перед теми, кто рядом. Перед раненым в землянке, которого надо перевязать. Перед соседским малышом, которого нужно спасти. Когда вся большая страна рухнула, этот маленький, локальный долг перед ближним становился смыслом и точкой опоры. Он и спасал от отчаяния.
...
Сумерки сгустились. Бабушка замолчала, и, казалось, комната наполнилась призраками ее прошлого: тенями голодных детей у станков, девочек в платках, не по годам серьезных, мальчишек, хоронивших мечты об играх в ближнем овраге.
Нейля встала, подошла и обняла ее за острые, худые плечи.
Она не нашла слов. Но в ней что-то перевернулось. Теперь «война» для нее не была далекой страницей учебника с цифрами потерь. Это была украденная юность, украденное солнце в глазах ее бабушки — тогда маленькой девочки Зои.
— Рахмет, эби, — прошептала она. — Я… я постараюсь написать.
И она писала не об операциях и датах, а о самом страшном злодеянии войны, — о краже детства. И о том хрупком, неистребимом, что все-таки смогло противостоять этому мраку: о любви к конкретному человеку, о чувстве долга перед ближним и о праведной ненависти к злу, которое пришло с войной в каждый дом. Писала о преступлении, которое нельзя простить, и о стойкости, которую нельзя забыть.

**********
Это сочинение было отправлено мной, как руководителем Дианы, на конкурс сочинений "Без срока давности". Но суровые тётеньки не нашли в нём ни "изюминки", ни того, что ответило бы их взыскательному вкусу.
"Не расстраивайтесь, ОА, - сказала мне Диана, - Мы выше этого."
А что там, наверху? Там СОЛНЦЕ.