Это моя жизнь

Окна в комнате выходят на север, поэтому здесь всегда сумрачно, даже в мае. Свет включать нельзя — мама говорит, что это лишние траты, пока я сижу дома и не работаю. Я сижу над пробником по профильной математике уже три часа. В голове — вата, в глазах — песок. Восемнадцатое задание, стереометрия. Я смотрю на буквы и цифры, и они расплываются, как акварель под дождем.
Я перевел взгляд на стену. Там, в рамке под стеклом, висит мамина красная «корочка» о высшем образовании. Преподаватель английского. Рядом — папин диплом инженера-строителя. Еще выше — моя старая грамота за третье место в городской олимпиаде по русскому, седьмой класс. Мама тогда чуть не расплакалась от гордости. А потом сказала: «Вот видишь, ты способный! Надо просто работать, и ты сможешь всё. Мы в тебя верим».
Сейчас август. Вчера я видел в «ВКонтакте» фотки одноклассников. Кто-то уже уехал в колледж в другой город, кто-то выложил фото в форме повара, кто-то стоит в синем комбинезоне у станка, весь в масле, но улыбается. У них нормальные, живые лица. А у меня — лицо зомби, отраженное в черном экране монитора.
В десятый класс я пошел, потому что так решили они.
— Никаких колледжей! — отрезал папа за ужином, когда я робко заикнулся о том, чтобы уйти после девятого. — Это для тех, кто учиться не хочет. А ты у нас умный.
— Леша, ты пойми, — добавила мама своим учительским, ровным голосом. — Без высшего образования сейчас никуда. ЕГЭ — это просто экзамен, его все сдают. Мы с папой тебе поможем.
Они не понимали, что мне не нужна помощь с литературой или английским. Мне нужна была помощь, чтобы просто не провалиться сквозь землю от страха. Я видел эти сборники для подготовки к ЕГЭ. Толщиной с хороший кирпич. Я открывал их, и у меня начинала кружиться голова не от сложности, а от объема. От осознания, что я никогда не смогу запихнуть это всё в свою голову.
Я всегда учился средне. Твердый троечник, которого тянут на четверки родители-репетиторы. У меня руки золотые: я могу починить замок, собрать шкаф, разобраться в проводке. На трудах у меня всегда было «отлично», и учитель говорил: «Леха, тебе бы в руки инструмент, толк будет». А на алгебре я тупел. Формулы вылетали из головы быстрее, чем я успевал их записать.
Сейчас — одиннадцатый класс. Вернее, на календаре май, до ЕГЭ месяц. А я в своей комнате реву в подушку, зажимая рот рукой, чтобы не услышали. Сегодня был очередной пробник по математике. Я набрал 23 балла. Это даже порог не пройден. Классная руководительница вздыхала и говорила, что мне, наверное, стоило выбрать базу. Но мама сказала: «Только профиль, с базой никуда не возьмут».
Я представил, как скажу им сегодня вечером. Папа придет с работы уставший, бросит портфель. Мама нальет чай и спросит: «Ну как?». И мне придется соврать или сказать правду. Правду говорить страшно, потому что правда — это не просто двойка. Это крушение их плана. Это признание того, что их сын, которого они так старательно тащили, не тянет. Что все репетиторы, все нервотрепки, все эти годы за партой — зря.
Я слышу, как хлопнула входная дверь. Папа пришел. Сердце ухает куда-то вниз живота. Мама уже на кухне. Я слышу их голоса, потом шаги. Стук в дверь.
— Леш, выходи, есть разговор, — голос отца не предвещает ничего хорошего.
Я выхожу. Они сидят за столом. Перед папой лежит распечатка. Моя фамилия в списке результатов. И цифра «23», обведенная красным.
— Это что? — тихо спрашивает мама. — Ты понимаешь, что это? Ты вообще готовишься? Мы тебе репетитора наняли, я с работы пораньше ухожу, чтобы ты занимался, а ты? Сидишь в телефоне?
Я молчу. Ком в горле. Я хочу сказать, что я не сплю ночами, что я заучиваю эти формулы, как молитвы, но они рассыпаются. Что я смотрел в глаза репетитору и кивал, а сам не понимал ни слова, потому что мозг просто отказывался работать, зависал, как старый компьютер.
— Я не… — начинаю я и сглатываю.
— Что «не»? — перебивает папа. — Не хочешь? А кто хочет? Я хотел вкалывать на стройке в твои годы? Нет. Но надо было. Надо, Леша! Ты должен поступить, ты должен стать человеком. Чтобы не так, как мы.
Я смотрю на папу. У него седые виски и вечно уставшие глаза. Он работает прорабом, приходит в пыли, иногда по субботам. Мама после уроков таскает тетради на проверку. Они правда хотят как лучше. Они хотят для меня другой жизни. Но их «лучше» меня убивает.
— Я пойду в армию, — вдруг говорю я.
Повисает тишина. Мама смотрит на меня с ужасом, папа багровеет.
— Ты сдурел?! — он встает. — Я тебе дам армию! Я из тебя дурь выбью! Чтобы мой сын, с такими родителями, в стройбате? Да ты через месяц будешь благодарить нас, что заставили! Это просто лень, Леша. Чистой воды лень.
Это не лень. Это клетка. Я в ней уже два года, и прутья сжимаются. Скоро первое июня. А потом — экзамен. И я знаю, что будет. Я провалюсь. И в их глазах я стану не просто сыном-троечником, а предателем, который растоптал их мечты.
Я поворачиваюсь и иду в свою комнату. Слышу за спиной мамин голос:
— Леша, мы же тебе добра желаем! Мы же переживаем!
Я закрываю дверь. Сажусь на пол, прислонившись спиной к кровати. На столе все еще открыт пробник. За окном уже темнеет. Я смотрю на свою полку, где стоят старые модели кораблей, которые я собирал когда-то, в другой жизни. До девятого класса. И думаю: а может, им правда виднее? Может, я просто слабый? Может, перетерпеть, сдать, отмучиться, а потом уже жить как-то по-своему?
Но сил уже нет. Совсем...
Я сдал экзамены.
Это громко сказано — «сдал». Русский написал на 64, математику профиль — на 39 баллов. Чудом переполз через порог. Мама неделю ходила с каменным лицом и молчала. Папа сказал только: «Ну вот, а ты боялся. Сдал же». Но по его голосу было слышно, что он раздавлен. С такими баллами в приличный вуз не берут. План рухнул.
В приемной комиссии университета на меня даже смотреть не хотели. А я стоял и чувствовал странное облегчение. Как будто гора с плеч. Я честно отмучился, честно прошел через это. И теперь — всё.
В колледж я пошел сам. Без родителей. Нашел специальность «Техническое обслуживание и ремонт автомобилей», подал документы. Мама, когда узнала, всплеснула руками:
— Леша, это же рабочий класс! Ты понимаешь? Ты будешь всю жизнь в масле и грязи!
А я впервые за два года улыбнулся. По-настоящему.
— Мам, я люблю масло и грязь. Я люблю, когда что-то можно починить руками.
Учеба в колледже была как глоток воздуха. Преподаватели сначала смотрели на меня с недоверием — тихий, забитый мальчик. А когда дело дошло до практики, до двигателей и ходовой, я преобразился. Руки помнили. Я мог слушать мотор и слышать, где он чихает, что у него болит. Мастер говорил: «Леха, золотые руки. Тебе бы еще опыт — цены не будет».
Я почти поверил, что жизнь налаживается.
А потом пришла повестка.
Осенью, после первого курса. Армия. Я не косил, не прятался. Собрал рюкзак, попрощался с родителями. Мама плакала, папа жал руку и бубнил: «Отслужишь — придешь, доучишься. Ничего страшного».
В часть я попал обычную, в Подмосковье. Первые месяцы — казарма, наряды, строевая. Тоска зеленая. Командиры быстро приметили, что я не ною, не косячу, делаю, что скажут. А когда увидели, как я в свободное время вожусь со сломавшимся унтер-офицерским планшетом, который все списали, и чиню его за вечер, — отношение изменилось.
— Рядовой Соколов, в ремроту хочешь?
— Так точно.
Так я попал в мир, который был мне родным. Гайки, болты, двигатели, электрика. Я возился с уазиками, с грузовиками, с генераторами. Командир роты, капитан с усталыми глазами, как-то сказал:
— Слушай, Соколов, у тебя руки откуда надо растут. Тебе бы в новое подразделение, которое формируют. БПЛАшники. Там такая техника — глаза разбегаются. Но если ломается — никто починить не может, только в ремонт отправлять, а это недели. Обучат, конечно, но без рук там никак.
Я тогда еще не знал, что это поворотный момент.
Меня отправили на курсы операторов БПЛА. Первый раз, когда я увидел дрон вживую, а не на картинке, у меня дух захватило. Красивый, легкий, сложный. Я быстро учился летать. Но главное — когда он падал (а они падают часто), я не нес его в ремонтную мастерскую. Я садился и разбирал сам. Схемы, платы, моторчики, приемники. Первый раз спалил плату, второй — заработало. На третьем я уже чинил чужие дроны быстрее, чем инструкторы успевали их ломать.
Подходит ко мне как-то начальник части, подполковник. Смотрит, как я над разобранным «квадриком» колдую.
— Соколов, у тебя контракт когда заканчивается?
— Через четыре месяца, товарищ подполковник.
— Оставайся. У нас тут формируется новая группа. Будешь технарем-оператором. Это не срочка, это уже работа. Квартира, зарплата, перспектива. Подумай.
Я думал три дня. Звонил родителям. Мама в трубку молчала, потом сказала:
— Леша, ты с ума сошел? Армия? Это же не профессия. Это на всю жизнь кабала.
Папа взял трубку:
— Ты образование не получил, сейчас хоть в колледж вернешься. А там что? В солдатах всю жизнь?
Я слушал их и понимал: они опять не слышат. Они хотят, чтобы я был кем-то другим. Инженером, менеджером, кем угодно, только не тем, кем я становлюсь.
— Я остаюсь, — сказал я.
В тот вечер мы поругались. Мама плакала, папа кричал, что я ломаю себе жизнь. А я просто положил трубку и пошел в казарму. Впервые я сделал выбор сам.
Новое подразделение называлось скучно — «рота беспилотных летательных аппаратов». Но внутри было как в другом мире. Молодые ребята, офицеры с горящими глазами, новейшая техника. Я был единственным срочником, которого уговорили остаться. Мне дали лейтенанта-инструктора, толкового парня, который летал с четырнадцати лет в авиамодельном кружке.
— Соколов, ты главное пойми: дрон — это не игрушка. Это глаза и уши. Если он встал — рота ослепла. Ты здесь не просто чинить будешь, ты будешь отвечать за то, чтобы мы видели.
Я учился как проклятый. Днем — полеты, вечером — ремонт, ночью — теория. Я мог уже с закрытыми глазами разобрать любой аппарат, найти неисправность, заменить плату, перепрошить приемник. Мои дроны летали дольше и стабильнее других.
А потом случилось то, после чего всё изменилось.
Июль. Учения. Тяжелые, максимально приближенные к реальным. Наша рота должна была обеспечить разведку для мотострелкового батальона в условиях активного подавления связи и помех. Мы работали в паре с тактической группой. Я сидел в укрытии с пультом, рядом оператор крутил джойстики. Вдруг — сигнал пропал. Дрон завис, потом начал падать.
— Потеря связи! — крикнул оператор. — Глушилка работает.
Я посмотрел на экран. Дрон падал в лес, километрах в двух от нас. Там, внизу, по данным разведки, мог быть противник. Если его найдут — расшифруют данные, поймут частоты, точки запуска.
— Я принесу, — сказал я и побежал к «Ниве».
Никто не успел меня остановить. Я летел по лесной дороге, ориентируясь по последней точке падения. Глушилки работали, связь с ротой пропала. Нашел дрон быстро — он висел на дереве, метрах в трех от земли. Залез, срезал стропы, спустился. И тут услышал стрельбу. Совсем рядом. Наши попали в засаду.
Я замер. До своих — метров шестьсот. По лесу — бежать долго. Но дрон, хоть и упал, был почти цел. Я сел прямо на землю, открыл кейс с запчастями, который всегда таскал с собой, и за десять минут, под звуки перестрелки, перепаял приемник, перепрошил его вручную, включил обходной канал. Запустил. Дрон взлетел. Я вывел картинку на планшет — и увидел всё. Группу, зажатую в низине, противника, который обходил их с фланга.
Я не оператор, я технарь. Но в тот момент я взял управление. Кривыми руками, трясущимися пальцами, но я довел дрон до позиций наших. Сбросил координаты. Увидел, как они начали перестраиваться, как ударили по флангу. А потом прилетела поддержка.
Я сидел под деревом, смотрел на планшет и ревел. От страха, от адреналина, от того, что я, Леха Соколов, троечник, которого родители тащили через ЕГЭ, только что спас людей.
Через два дня в часть пришло представление. Командир той самой мотострелковой роты, мужик с суровым лицом и седыми висками, приехал лично. Пожал мне руку при всех.
— Спасибо, рядовой. Если бы не твой дрон, мы бы не увидели тот фланг. Потери были бы совсем другие.
Мне объявили благодарность. Представили к медали. А потом пришло письмо родителям.
Официальный бланк, гербовая печать. «Командование воинской части 12345 выражает глубокую благодарность Соколовым... за воспитание сына, рядового Соколова Алексея... проявившего мужество и профессионализм... спасшего личный состав... гордимся...»
Мама позвонила через час после того, как получила. Я взял трубку и услышал ее голос — совсем другой, не тот, которым она говорила про «кабалу» и «рабочий класс».
— Леша... — она всхлипывала. — Лешенька... нам тут письмо пришло. Ты живой? Ты как? Мы так гордимся... так гордимся...
Папа был рядом. Я слышал, как он дышит в трубку, а потом сказал:
— Сын... ты это... молодец. Я... ну в общем, мы приедем. Можно? Мы с мамой приедем, посмотрим на тебя.
Я стоял в расположении части, смотрел в окно на плац, где ребята гоняли дроны, и улыбался. Впервые за долгое время — легко и свободно.
— Приезжайте, — сказал я. — Я тут вам дрон в ремонт покажу. Новый. Вы таких не видели.
Вечером я сидел в каптерке, крутил в руках плату, которую сам спаял, и думал о том, как странно устроена жизнь. Два года назад я рыдал в подушку оттого, что не могу решить проклятую стереометрию. А сегодня я нашел то место, где мои руки и моя голова нужны по-настоящему. Где я не троечник и не разочарование. Где я — свой.
Телефон пиликнул. Мама прислала фото — они с папой стоят в прихожей, прижимаются друг к другу и улыбаются. А на стене, рядом с маминым дипломом, висит та самая благодарность от части. В рамке под стеклом.
Как моя старая грамота когда-то.
Я убрал телефон и полез в схему. Завтра новый вылет. Надо, чтобы всё работало идеально.
Теперь это моя жизнь. И мне она нравится.