Герой Кандагара 3 Ответка

Больше букв на автор тудей

Поезд набрал ход. Вагон мерно покачивало, но на мягких диванах это ощущалось едва уловимо — так, словно нас баюкали, укачивая в дорогу. За окном, в полутьме, ещё угадывались огни города: последние дома, мигающие на прощание множеством окон. Освещённые луной тянулись пустыри, а ниже, прямо под нами, замелькали тёмные верхушки деревьев придорожной посадки. Они проносились частоколом, словно до них можно из окна дотянуться рукой.
Рита сидела у окна, поджав под себя ногу, и смотрела туда, где за полосой зелени таял Донецк. Лицо её посерьёзнело, стало отрешённым, будто она мысленно прощалась с чем-то важным.
Я смотрел на неё. И вдруг с отстранённым удивлением поймал себя на том, что последние дни, особенно последние часы, она заполнила собой всё в моей голове. Каждую мысль, каждую секунду. Как это случилось так быстро? Неделю назад мы были просто знакомы, ну постояли на крыше, посмотрели на вечерний город. А сегодня… бежим вдвоём, и вся моя голова занята только ею.
Химия. Наверное, это она и есть. И поступки… Они решают больше всего.
Она почувствовала мой взгляд, повернулась, и в полумраке купе блеснула её улыбка.
— Чего?
Я замотал головой, улыбаясь в ответ, и тут же отвернулся к окну, делая вид, что изучаю пейзаж.
В дверь постучали. Негромко, но настойчиво.
Я встал, потянул на себя раздвижную створку. Та отъехала с лёгким шорохом. На пороге стояла та самая проводница. Рыжая, строгая, всё ещё в идеальной форме.
— Чай будете? — спросила она коротко, глядя поверх меня, вглубь купе.
— Да, — кивнул я. — А во сколько мы будем в Миргороде?
Проводница перевела на меня взгляд, чуть приподняла бровь.
— В девять-пол одиннадцатого.
Я, наверное, слишком явно удивился, потому что она, мельком глянув на наручные часы, пожала плечом и добавила уже чуть мягче:
— Поезд не скорый. Останавливается на каждом полустанке. Поэтому время прибытия растянуто.
Я кивнул, поблагодарил, и дверь за ней задвинулась.
Когда сел обратно на свой диван, Рита всё ещё гладила ладонью велюровую обивку, словно проверяла, настоящая ли.
— Вот тебе и равноправие! — задумчиво произнесла она, не оборачиваясь от окна. — А рассказывают, что все равны. Ан… нет! Партийные в таких вагонах ездят, а простой народ шикует в общих да плацкарте!
Я усмехнулся, откинувшись на мягкую спинку.
— Это ещё ничего. Придёт время, когда у одних будет всё, а другие работать будут и по несколько месяцев денег не видеть.
Рита повернулась ко мне, вопросительно прищурившись.
— Знаешь, встретил я одного мужика как-то, ну в той жизни, — я закинул руку на спинку дивана. — Он на заработки в Москву ездил. Приехал, а у него паспорт забрали. Рассказывал мне — а у самого подбородок дрожит, вспоминать страшно. Говорит: дорогу строили. Обещали по триста долларов в месяц. А на руки только сигареты да кормёжка. Родственникам по сто долларов отправляли — тем, значит, хоть что-то перепадало. А остальное...
— Опять ты про доллары! — перебила Рита, но беззлобно, скорее с любопытством. — В Америке был, что ли?
Я отшутился:
— Да так, из прошлой жизни всплывает. Что будут ходить и рубли, и доллары.
Она фыркнула, но слушать не перестала.
— Короче, остальное им не давали. Работодатели говорили: запьёте, мол. Всё по окончании получите. Холода пришли, и работа закончилась. Выдали деньги на дорогу и — до свидания. На остальные просто кинули.
— Это как такое возможно? — Рита даже перестала гладить велюр, уставилась на меня во все глаза.
— Да это так, мелочи, — я развёл руками. — Времена беспредела. Тогда много чего творилось. Женщин заманивали за границу на работу якобы нормальную, а там они принимали по куче мужиков в день. А кто против был, тех избивали. Всё равно потом заставляли. А если пытались сбежать, убивали.
— Бррр! — она передёрнула плечами. — Давай не будем об этом! Я человек впечатлительный!
Рита помолчала, обдумывая, потом спросила:
— А про этих расскажи... как их? Лохо... роны, что ли?
— Лохотроны, — поправил я и улыбнулся, вспомнив перрон, бесконечное ожидание и тот случай. — Один раз случилось мне ждать поезд в Джанкое...
— А что за название странное? — наморщила лоб Рита. — Джанкое?
— Это в Крыму. В общем, в будущем пойдёт такая тема, как напёрстки. Стоит три бумажных стаканчика вверх дном. Под один прячется шарик, он из поролона, чтобы его можно было сжать в ничто. И вот жулик начинает эти стаканчики быстро перемещать между собой. И говорит: Кручу, верчу, запутать хочу.
Рита смотрела, но с пониманием. Она следила внимательно за моими руками.
— Вокруг собирается толпа, — продолжил я. — Ставка двадцать пять рублей. И вот любой из толпы может положить на банк двадцать пять рублей, и если угадает, где шарик, получает деньги. А если нет, то деньги переходят к жулику.
— А в чём тогда обман? — с любопытством спросила Рита. — Вроде всё честно.
— А обман состоит в том, что выигрывает подставной, свой человек. Люди, видя, что человек выигрывает, начинают ставить ставки и остаются без денег.
— Не могу себе такое представить, — она смотрела на меня с удивлением. — Ну ладно, карты. Но чтобы так…
— И вот в Джанкое, — продолжил я. — такой подставной играет. Видно, что калач тёртый. Народу мало, пара мужиков поставила, продули деньги и стоят все смотрят. А подставному нужна движуха. И тут в круг игры всовывает своё лицо бабуля. А игра не идёт. Подставной делает ход, но даёт знак шулеру и проигрывает. Поворачивается к бабуле и говорит: Бабушка, проигрался. Займи четвертной, ща отыграюсь, отдам тебе пятьдесят!
— И что, она поверила ему? — Рита удивлённо ахнула.
— Жажда лёгких денег и азарт. Ну, в принципе, на этом и ловили. Бабуля, услыхав про пятьдесят рублей, быстренько отсчитывает подставному четвертной. Он его сразу проигрывает. И говорит: давай ещё двадцать пять, не пошло что-то. Ша отыграюсь, всё отдам. Та озирается и не поймёт, куда она попала, и где её деньги.
— А попала она на крючок, как рыба! — Рита подняла вверх палец.
— Естественно жаба бабули хочет вернуть деньги во что бы то ни стало, хотя бы уже свои. Она начинает листать четвертной за четвертным, а подставной их с радостью проигрывает.
— И чем всё это закончилось? — с любопытством спросила Рита.
— Тем, что у бабули деньги кончились. Она стоит растерянная. Говорит: А у меня денег больше нету! Подставной её успокоил: Не переживай, бабушка! У тебя же вон кольцо и серьги! Давай снимай, ща я все деньги отыграю! Не может же мне столько раз подряд не везти! Снимает она кольцо, начинает серьги, но пальцы дрожат от волнения, не получается. Видя это, подставной говорит: Давайте я помогу! Снимает серьги. Решающий момент, золото на банке, ну и всё уплывает в сторону шулера. Подставной разводит руками: Не мой день сегодня, бабушка! Бабуля, поняв всю абсурдность ситуации кричит: Меня дед убьёт! Дальше срывается с места и бежит искать милицию.
— А куда же она смотрит, что такое на вокзале творится?
— Дело в том, что тогда у них была маленькая зарплата, они сами кормились от этих жуликов. А закончилось это дело тем, что когда бабуля пришла с ментами, там никого уже не было.
— Ужас… Неужели люди такими могут быть? — она посмотрела в окно. — Знаешь, ты когда начал мне рассказывать про будущее, я думала, что ты фантазируешь. А сейчас понимаю, что нет. И мне страшно.
— Да нормально всё. — я отмахнулся. — А один раз в Донецке тоже в напёрстки играли на улице. Там толпа большая собралась. И вот жулик спрашивает: В каком стакане? Мужик показывает, протягивает деньги. Вдруг жулика позвали сзади. Их же ходило немало на это дело. Он отворачивается. Мужика снедает любопытство. Он приподымает стакан, а шарика там нет. Он ошарашен, ставит его на место. И тут африканец студент наклоняется и стаканы местами раз, и поменял. Разворачивается жулик. Мужик же стакан указал. Он уверен, что там ничего нет. Поднимает, а там шарик! Он смотрит удивлённо на мужика, но деньги отдавать надо — толпа смотрит. Он отдаёт полтинник и говорит: На деньги, жульман. И чтобы я тебя больше здесь не видел!
— Нормально! — Рита заулыбалась. — Но это только маленький успех.
— Ну да… — я вздохнул. — Печально будет. Прямо на вокзалах будут стоять телевизоры, где людей будут обирать до нитки. И даже не прятаться.
— Это как до нитки?
— А как бабушку. Будут работать круглосуточно, и никто им не будет мешать. Менты будут разводить руками: А тот, кто с вами играл. Уже ушёл. А то, что там в это время уже опять играют другие, то это нормально. Одна женщина проиграла за десять минут пять тысяч долларов и повесилась на дереве у вокзала.             
В дверь снова постучали. Проводница вошла без лишних слов, поставила на полированный столик два стакана в тяжёлых металлических подстаканниках — серебристых, с тиснёным узором из колосьев. Чай плеснулся, ударившись о тонкие дольки лимона. Рядом легли два кусочка рафинада в бумажной обёртке, пара галет в прозрачной упаковке и ложки, которые звякнули о стекло, когда вагон качнуло на стрелке. Пахло крепкой заваркой и дорогой.
— Приятного чаепития, — сухо сказала проводница и вышла, задвинув дверь.
Рита засуетилась, подалась вперёд, расстегнула спортивную сумку с олимпийскими кольцами и принялась там копаться.
— Я тут курицу в дорогу сварила, — сказала она, не поднимая глаз.
— Ты есть хочешь? — спросил я.
— Нет, — мотнула она головой, потом подняла взгляд и тихо добавила: — Я думала, может, ты...
Я помотал головой. Есть не хотелось, но внутри что-то дрогнуло и разлилось теплом. Мать, бывало, собирала, но чтоб так девушка, сварила курицу в дорогу... Я вдруг понял, что это и есть оно. То самое, настоящее. Когда о тебе начинают заботиться просто так, не прося ничего взамен.
Чтоб скрыть улыбку, я потянулся к гитаре и положил на колени. Пальцы сами забегали по струнам и по колкам, проверяя строй. Гитара отозвалась чисто, только верхняя струна чуть фальшивила.
— А какие песни ты умеешь петь? — спросила Рита, отодвинув стакан и подперев щёку рукой.
— Разные, — я крутанул колок, прислушиваясь. — Чужие и уже свои.
— Свои? — она удивлённо вскинула брови.
— Ну да. — Я поднял на неё глаза. — И про тебя уже есть.
Она звонко рассмеялась, откинувшись на диван:
— Да ну! Про меня, скажешь тоже! Врёшь, наверное!
— Вчера сочинил, — я смотрел на неё серьёзно, не отводя взгляда. — Как домой вечером пришёл.
Она замерла. Смотрела на меня в ответ, и в этом молчании не нужно было слов. Вагон покачивал, за окном мелькали огни полустанков, а мы просто сидели друг напротив друга, и между нами было что-то, чему я пока не знал названия.
Я дотянул последнюю струну, провёл большим пальцем по всем. Аккорд рассыпался чистым, ровным звоном, вписавшись в перестук колёс. Рита замерла, не сводя с меня взгляда.
Я ударил по струнам и запел… Энергично, драйвово.
Я бежал по краю и искал ответ
Сколько судеб перелистал, а счастья нет
Ты пришла же случайно, в весенний день
И развеяла вокруг меня мрачную тень
Говорили друзья мне, очнись
Сколько девушек рядом, ты оглянись
Только мне никто не нужен, поверь
Я нашёл ту, в которую верю теперь
Рита слушала, и на её лице смешалась гамма чувств. Удивление, этот первое. Дальше понять сложно. А я грянул припевом…
Ты моя, люблю тебя, Рита
И ты знай, моё сердце открыто.
Этот мир без тебя просто стена
Не сравнится с тобой ни одна, ни одна
Она слушала, приподняв брови и прикрыв рот ладонью. А я не умолкал…
Мы построим дом, и в нём будет светло
В нём не спрячутся наши чувства в стекло
И в нём будут смеяться наши дети
Это, Рита, с тобою хочу… на этом свете
Последний аккорд растаял в перестуке колёс. Несколько секунд ещё дрожала струна, а потом и она затихла, растворившись в ночном шуме поезда.

Я сидел, прижимая гитару к груди, и смотрел, как за окном проплывают огни забытого полустанка — редкие жёлтые точки в черноте. Поезд замедлил ход, вагон качнуло, где-то в коридоре хлопнула дверь, послышались приглушённые голоса — кто-то вышел покурить на перрон.
А у нас было тихо.
Я опустил гитару на колени, провёл ладонью по струнам и посмотрел в окно. В мутном стекле отражалось наше купе — ночник под абажуром, два стакана в подстаканниках с остывшим чаем, и она. Рита сидела на диване, подобрав под себя ногу, и смотрела на меня так, будто видела впервые. Будто я только что спел ей не песню, а что-то большее. Да в принципе, это и есть большее — признание в любви, да ещё таким способом.
Снаружи протопали сапоги по гравию, хлопнула дверь тамбура, и поезд снова тронулся, медленно и лениво набирая ход. За окном поплыла тёмная стена леса, и на несколько секунд в стекле остались только мы вдвоём — отражения, призраки, плывущие в ночи.
Я перевёл взгляд на Риту. Она смотрела на меня как-то странно. Глаза блестели в полумраке купе, отражённый свет ночника скользил по её лицу, высвечивая маленькую родинку у губ. Левая рука лежала на столе, кисть безвольно свесилась с края, расслабленная, беззащитная.
Я протянул руку и накрыл её ладонь своей. Пальцы у неё прохладные, тонкие, и когда я сжал их, она ответила. Едва заметно, одними подушечками.
Встал. Пересел к ней.
Она не отодвинулась, не отвернулась. Только подняла глаза, и в них было столько доверия, что у меня перехватило дыхание. Я обнял её, притянул к себе и поцеловал. Сначала осторожно, будто спрашивая, потом смелее, чувствуя, как её губы отвечают, раскрываются навстречу.
Ладони легли ей на спину, прижимая ближе. Под жёлтой футболкой я чувствовал, как дрожит её тело. Мелко, часто, будто от холода, хотя в купе было тепло. Она дышала прерывисто, пальцы скользнули по моей шее, зарылись в волосы на затылке, притягивая ещё ближе.
Я потянул край футболки вверх. Она приподняла руки, помогая. Пальцы дрожали, никак не могли ухватить ткань. Потом футболка полетела в сторону, на соседний диван.
Джинсы. Пуговица, молния… Всё как в тумане, на ощупь. Она откинулась на спину, приподняла бёдра, стягивая их, а я уже стаскивал через голову свою футболку, и где-то на краю сознания мелькнуло: как же хорошо, что дверь заперта.
— Подожди… Рита резко поднялась, схватила белоснежную простынь. В одних белых трусиках она выглядела так, что я бы написал картину, если бы умел. — Надо застелить.
Я смотрел как она хлопочет, а как увидел, что готово, обнял её и повалил на наше ложе.
Тёплый свет ночника рисовал тени на её лице. За окном проносились редкие огни полустанков, вагон покачивался в такт рельсам, и весь мир сузился до размеров этого купе — двух диванов, столика с остывшим чаем и её глаз, смотрящих на меня снизу-вверх.
А потом время словно остановилось...

Стук колёс вернулся в сознание первым. Ритмичный, убаюкивающий, он вплёлся обратно в тишину купе. За окном было уже совсем темно — только редкие фонари вспарывали черноту и тут же тонули в ней.
После всего я сидел на диване и, наверное, выглядел полным идиотом — счастливым, опустошённым и слегка офигевшим одновременно. В голове было пусто и звонко, как бывает только после чего-то очень важного.
Рита лежала на боку, поджав колени к животу, лицом к стене. Я слышал её дыхание. Прерывистое, со всхлипами.
Тревога кольнула где-то под ложечкой.
— Что? — я тронул её за плечо, развёл руками, хотя она и не видела. — Что случилось?
Она помотала головой, не оборачиваясь, потом всё же повернулась. Глаза блестели от слёз, но она улыбалась. Растерянно, по-детски.
— Не обращай внимания, — голос охрип, ей пришлось откашляться. — Это я от счастья.
Она помолчала, провела ладонью по простыне, разглаживая складку.
— И знаешь... никогда не думала, что это первый раз случится в поезде. — вдруг фыркнула, сдерживая смех. — Кому расскажи, не поверят!
Я смотрел на неё и думал, что этих женщин никогда не понять. Только что плакала, и уже смеётся. Или наоборот. И от этой мысли, от её улыбки сквозь слёзы, от качки вагона и запаха её волос, в котором смешалось что-то цветочное и просто живое, человеческое, мне вдруг стало так хорошо, что захотелось, чтоб этот поезд ехал вечно.
Я придвинулся, обнял её со спины, притянул к себе. Кожа у неё тёплая, мягкая, и когда я провёл ладонью по её боку, по изгибу талии, она вздрогнула, но не оттолкнула. Наоборот, развернулась ко мне, уткнулась лицом куда-то в ключицу и затихла.
— Ты чего? — шепнул я в макушку, гладя её по спине, по плечам, по влажным от пота волосам.
Она только мотнула головой, не поднимая лица. Я чувствовал, как её ресницы щекочут кожу, как сбивчиво она дышит. Всхлипы всё ещё прорывались, но уже реже, тише.
Мы лежали так в полумраке купе. Ночник под абажуром бросал тёплый свет на столик с остывшим чаем, на гитару в углу, на нашу разбросанную одежду. За окном проносились огни — редкие жёлтые точки в черноте, и каждый раз, когда поезд нырял в темноту, вагон наполнялся гулом колёс, ровным, убаюкивающим.
Я приподнял её лицо, хотел поцеловать, но она замотала головой, выдохнув куда-то мне в шею.
— Хватит...
Я улыбнулся, прижал её крепче и сам уткнулся носом в её волосы. Пахло слабо духами, потом и ещё чем-то неуловимым. Может, просто ею, Ритой.
— Знаешь, — начал я тихо, — я вот думаю...
Она сопела. Ровно, глубоко, уже по-настоящему. Тело её обмякло, расслабилось, и только изредка вздрагивало — то ли от моих слов, то ли во сне. Я прислушался. Дыхание спокойное, ровное, без всхлипов.
Улыбнулся в темноту. Говорил, говорил, а она уже там, в объятиях Морфея.
Я лежал, чувствуя, как поднимается и опускается её грудь в такт дыханию, как бьётся её сердце под моей ладонью. За окном проплыл ещё один полустанок. Мелькнул фонарь, чья-то фигура на перроне, и снова темень. Колёса стучали, вагон покачивало, и во всём мире сейчас было только это купе, только она, только тепло её тела и запах волос.
И я подумал: наверное, это оно и есть. Счастье. Не то, что показывают в кино, не громкое и пафосное. А вот такое… тихое, когда она сопит на плече, и ты боишься пошевелиться, чтоб не разбудить. Когда можно никуда не спешить, ничего не доказывать, просто лежать и слушать стук колёс.
Я прикрыл глаза и сам не заметил, как провалился в сон. Глубокий, без сновидений, под мерный перестук уносящего нас в неизвестность поезда.