И тигры у ног его сели

                ***

     В дверь забарабанили костяшками пальцев. После негромкого «да», которое сумел-таки выдавить из себя Громадский Виталий Николаевич, дежурный редактор Уникального Квази-издательства «128 попугаев и 1 удав», в дверном проёме показалась голова автора Льва Птоломеева, прилично вспотевшая под шапкой из кроличьего меха. Унылый взгляд латентного пессимиста не обещал конструктивной беседы и на сей раз. Вслед за головой тут же заявило о себе туловище в некогда модной рубашке, характерные заломы на воротничке которой говорили о том, что рубашку хозяин очень любит и крайне редко с ней расстаётся.

— Господин Птоломеев, на сегодня приём окончен, — устало, но абсолютно спокойно обратился к литератору Громадский, вымотанный к этому времени нервотрёпкой с писателем-эксцентриком Виктором Деточкиным. Тот полдня настойчиво требовал заняться его романом-гексалогией «По ту сторону радикала, или Тетраэдр возвращается». И хотя Громадский убеждал Деточкина отказаться от затеи писать о том, в чём автор сам был профессионально не силён, настоятельно рекомендовал для начала глубоко изучить тематическое поле, чисто по-человечески советовал не позориться… Но куда там! Абсолютно непреднамеренно редактор попал, как стало очевидным, в болевую точку тонко чувствующего Деточкина, чем активировал сложную внутреннюю систему писателя. На что Виктор тут же дал бурную реакцию: схватился за сердце где-то в районе поясницы и обвинил редактора в хамстве. Автор-эксцентрик, несомненный талант которого горячо и всецело поддерживался членами нелегального литературного товарищества «Романтичная амфибия» обиделся на Громадского, посчитав себя униженным в присутствии подслушивающих литераторов, которые бестактно отказались сдерживать смех под дверью.

— Господин Деточкин, внимательно почитайте, что вы написали в пятой части на шестьдесят первой странице! — негодовал издатель, полдня доводимый до белого каления автором уникальной гексалогии. — Я не могу допустить, чтобы это отправилось в печать!

     На удачу Громадского, сидящие под редакторской дверью прекрасно слышали истерику автора Деточкина, виртуозно переворачивающего факты и искажающего сказанное досель редактором... Благо же у Виталия Николаевича имелись ещё крепкие нервы и опыт общения с истеричками разных категорий и мастей. А как известно, побеждает тот, у кого нервная система — один сплошной стальной канат.

                ***

     Редактор кое-как вернулся в реальность, тяжело вздохнул и обратился, наконец, к автору Птоломееву:

— Говорите быстрее, что вы хотели. На всё про всё у вас пять минут.
 
— Уважаемый Виталий Николаевич, прошу ознакомиться с авторской аннотацией к моему роману «И встал Аль-Бируни за мной», — поставив речь на ускорение, зачастил Птоломеев.

     Громадский нехотя взял в руки протянутые пожелтевшие листы бумаги, где был размещён плохо отформатированный текст, который автор книги страстно желал разместить на задней обложке своего многолетнего труда. Редактор пробежался несколько раз по информации глазами, сдвинул аккуратно очки на кончик носа и сурово глянул на автора.

— Что это такое? Речь же шла об аннотации! А здесь сплошные сведения об авторе!
 
— Ну и что! Должен же читатель знать, кто тот великий созидатель вечного, который воздвиг прекрасный литературный памятник.

— Да, но для чего вы пишете столько лишнего? Да ещё с такими чудовищными ошибками! Вы прогуливали уроки в начальной школе, когда изучалось спряжение глаголов и склонение местоимений? И что это за досье такое: «…гроссмейстер литературы, достигший невероятных размеров; величайший ум межгалактического пространства, к трём годам успевший окончить курс линейной алгебры; заслуженный гений своего времени, обладающий невообразимо высоким коэффициентом умственного развития…» Вы это сами наваляли, уважаемый?

— Конечно, сам! — воодушевился Лев Птоломеев. — С вашего позволения я хочу ещё добавить, что глубина и скорость моих мыслей ставят читателя в тупик, всякий раз сталкивая того лбом с собственным невежеством, напористо обнажая плебейское несовершенство читающего перед великим Мной. Не лишним будет упомянуть также, что мощь птолемеевского слова проникает в самые недра читательского сознания, запуская туда вербальные когти богатейшего косноязычия, тончайшей демагогии и уникальнейшей тавтологии… Как видите, Льву Птоломееву, счастливому обладателю глубинными знаниями, осталось лишь самое малое — превратить свой ум в крипту духовности».

— Мне кажется, вам ещё нужно кое-что добавить, — после услышанной самопрезентации съязвил Громадский.

— Я рад, что вы оценили мою скромность, — обрадовался лести Лев.

— Судя по всему, в 1995 году именно вы доказали великую теорему Ферма, а с шестнадцати лет работаете в НАСА над проектами, связанными с колонизацией Марса. Ну или, на худой конец, можно где-то вставить одну незначительную деталь: «И тигры у ног его сели…» Как бы хотелось, чтобы к непомерным амбициям и притязаниям прилагался ум и, как минимум, хорошее базовое образование! Иначе — доходит до смешного, господин Птоломеев! — с трудом завершил свою тираду уставший за день редактор.

— Ну что вы, Виталий Николаевич! — искренне изумился Птоломеев. — Упомянутые вами заслуги, к сожалению, я в свою копилку не успел положить: меня опередили. И да, я согласен, что некоторым личностям образования очень не хватает. Но, слава богу, нас это с вами не касается! Кстати, давайте уже поскорее перейдём на ты. Можете спокойно обращаться ко мне «сэр».

— Да пожалуйста, мой венценосный голубь! — смирившись с обстоятельствами, обессиленно произнёс редактор и незаметно для посетителя опустил желтушные листы бумаги в урну под столом. — А сейчас — всего доброго! Мы вам, поверьте, перезвоним! Только пока не могу сказать, по какому поводу.

     Дверь за Львом Птоломеевым закрылась. Автор твёрдой поступью направился к выходу из издательства, щедро и великодушно оставляя за собой хорошо уловимый шлейф кислых щей, которыми насквозь успела пропитаться не только рукопись, но и большая часть самого творца.