Роман. Три державы

Мир менялся. Менялся с разной интенсивностью: то рывками, то поступательным движением. Но движение в любом случае было направленным. Всё катилось в хаос. Кто-то хватался за законы. Кто-то лелеял рушащийся миропорядок. Кто-то возглавлял движение хаоса. Кто-то бросался на амбразуру. Время капало на камень, как в драматической эпопее разрушения вселенной. Секунда за секундой, секунда за секундой.

Он стоял у окна. Сильный, уверенный, спокойный. Чтобы ни сулила судьба… Жизнь – это игра. Игра на смерть. Да, его сердце — сердце созидателя — порой ныло, остро и болезненно, когда приходилось шагать по секундам сегодняшней реальности, но прошлое — такая же иллюзия, как и настоящее.

— Ты ещё слышишь стук сердца, — произнесла Лира, обращаясь к Ван Ю, который стоял к ней спиной и всматривался в прекрасный закат, обволакивающий пространство.

— Сердце.., — сухо ответил Ю. — Сердце — это такой же рудимент жизненного цикла, как и вся биологическая нестабильность мирового порядка. От того, что сейчас оно бьётся, а завтра перестанет, мир не изменится. Историческая целесообразность — вот чему не может противостоять ни одно сердце.

— Посмотри, что происходит в рядах повстанцев. Они не считают сердец, умирая за идею. Капиталистический мир провалился. Мы все погрязли в борьбе за деньги и потеряли сердца, а с ними — души. Стук сердца стал стуком барабана, который разрывает пространство в борьбе за капиталистические ценности. И говорить о цвете воды капитализма глупо. Любой цвет и есть капитализм. Его ценностный скелет — опора нынешнего мира. Мы не предлагаем ничего нового, только пытаемся играть красками.

Лира слушала молча. Не перебивая и не задавая лишних вопросов, она впитывала предрешённость.

— Цивилизационный изгиб, в котором мы оказались, — продолжал Ю, — это, если хочешь, эволюция, а может, маятник. В любом случае, это то, что неизбежно. Наш путь — не закрыться. Наш путь — возглавить. И если нам нечего предложить капитализму взамен, то мы не более чем партия в го. На одной доске с одними фишками.

Закат догорал, окрашивая небосклон в багровые тона, слишком похожие на цвет свежей крови, чтобы считать это простой случайностью. Где-то там, за линией горизонта, лежали руины старого мира, а здесь, в этой комнате, вызревал контур нового. Ван Ю наконец повернулся. В его взгляде не было ни тени сомнения — только холодная, выверенная решимость человека, который уже увидел доску целиком.

продолжение следует.