Отделение психозов. Часть вторая

Изолятор состоит из тамбура, в котором стоит стол и пара стульев, процедурного кабинета, кабинета врача, комнаты отдыха медперсонала и трёх палат. Первая, вторая и третья. Сначала всех кладут в первую и привязывают. Убедившись, что человек не опасен - развязывают и вскоре переводят во вторую. Потом в третью. И через некоторое время из третьей выводят уже в общее отделение. Но при малейшем подозрении на ухудшение могут и из второй, и из третьей палаты перевести снова в первую и привязать. Тогда придётся начинать весь этот путь сначала. Находятся здесь от недели до месяца. Кто за месяц так и не пришёл в разум - переводят в психушку. Всё это я слышал от соседей по другим наркологиям, которые здесь побывали. Ещё знаю, что этот изолятор отличается минимальной смертностью. Белая горячка - состояние, опасное для жизни, умирают от неё только так. Но здесь спасают жизнь практически всем.

В тамбуре нас встречает врач. Задаёт какие-то банальные вопросы сотрудникам психбригады, потом мне. Спрашивает, какой сейчас год, месяц, число. Год называю специально неправильно, месяц правильно, а про число честно отвечаю, что не знаю. Типичная картина для белой горячки.

- Относительно сохранный. Молодой. Похоже, первый психоз - замечает врач. И кричит куда-то вглубь:
- Марина, забирай!

В тамбуре появляется Марина - красивая стройная женщина средних лет с холодной красотой и ледяным взглядом ярко-синих глаз. Она бы легко прошла кастинг на роль снежной королевы в любом фильме или спектакле.

Обычно синие глаза выцветают. Превращаются в блёклые невыразительные обывательские глазки. Или в мутные буркалы алкашей, как у меня. Я же тоже голубоглазый. Был когда-то. А у Марины глаза сохранили ярко-синий цвет, но это не детские синие глаза. Это сверкающий синий лёд.

- Пойдём! - машет она мне рукой. Голос у неё такой же стальной, как взгляд.

Я иду. Сопротивляться не входит в мои планы. Я здесь, чтобы выжить. Ни о каком комфорте думать не приходится. Пусть делает что хочет.

Заходим в первую палату. Ряд специализированных кроватей-«трансформеров». На некоторых кто-то лежит, другие пустые. Я замечаю три подряд свободные кровати.

- Можно я сюда? - показываю я на среднюю кровать из этих трёх. Мой расчёт в том, что так у меня хоть какое-то время не будет рядом воняющих и орущих соседей.
- Можно. Раздевайся! - отчеканивает Марина.

О здешнем протоколе фиксации наслышан. Раздеваюсь догола. Это нужно, чтобы буйный пациент не запутался в собственной одежде и не перетянул себе что-либо её складками. Кроме того, среди пациентов бывают судимые граждане, у которых в шве майки или трусов может иметься половника бритвенного лезвия. И ночью такой типус может перерезать вязки, а потом и горло кому-нибудь. Поэтому всех раздевают.

Раздеваюсь, ложусь на спину. Вязки словно сами появляются в руках у Марины. Она действует чётко, отработанно, обходя меня по кругу. Одна рука, потом нога с той же стороны, вторая нога, вторая рука. И наконец пятая вязка проходит сзади по шее и под мышками. Всё. Я лежу обездвиженный на железной кровати, как какая-то жертва в лаборатории сумасшедшего ученого, из фильмов ужасов.

Марина молча уходит. Вскоре возвращается с металлическим лотком, в котором шприцы. Укол в вену - ммм, горячий, магнезия, кайф.

- На глюкозе? - спрашиваю я, чтобы поддержать хоть какой-то разговор. Перед медсестрой изображать дурака с галлюцинациями уже не надо.
- Да, всегда на глюкозе делаем - несмотря на ледяной тон, Марина способна адекватно поддерживать разговор.
- Ну, не скажите, где-то на физрастворе делают - возражаю я.
- Где? В терапевтическом отделении? - фыркает Марина, и я понимаю, что обычные больницы не пользуются у неё большим уважением.

Второй укол в вену, не знаю какой. Укол в бедро - ну да, в ягодицу в таком виде не уколешь. Этот болезненный. Терплю.

- Одеялом накрыть? - спрашивает Марина.
- Да, пожалуйста, ноги особенно - прошу я - а то мёрзнут.
- Сахарный диабет есть?
- Нет, всегда сахар был в норме.
- Утром анализ возьмём, узнаем. А сейчас давление.

Марина измеряет мне давление:

- Да у тебя и давление почти в норме. И взгляд не как при психозе. Я так и думала, что косишь. Зачем хоть закосил-то?
- Чтобы не сдохнуть под забором в запое - честно признаюсь я. Смысла врать уже нет.
- Ну, у меня не сдохнешь, уж поверь. У меня тут никто не сдохнет.
- А капельницы не будет, что ли?
- Перетопчешься!
- Ты классная. Выходи за меня замуж. Прямо сейчас. Раза три. Тем более я  уже голый.
- Хорошо смеётся знаешь кто? - голос Марины становится ещё более ледяным.
- Кто смеётся как лошадь?
- Нет. Кто уколол шутнику серу и смеётся над тем, как испарились  все идиотские шуточки.
- Намёк понял.

Марина уходит, приглушив свет в палате. Один из привязанных мужиков возится и бормочет: «Пауки… Паутина везде… Отпустите…» Ещё двое храпят на разные голоса. Других не слышно.

Так, будем пытаться развязаться. С моей почти цирковой гибкостью - раньше это получалось всегда.

Дёрг… дёрг… А фиг-то там! У Марины какая-то своя система фиксации. Узлы расположены за предплечьями, до них вообще никак не дотянуться. Я вожусь минут пять - бесполезно. Так увлёкся попытками освободиться, что не заметил снова появившуюся Марину.

- Не пытайся - отчеканивает она - Не развяжешься. А не перестанешь возиться - привяжу на двенадцать вязок. Там и возиться не получится.

Я перестаю тратить силы и закрываю глаза. Надо попытаться уснуть, хоть на спине это и непросто. Страшилки, которые я слышал о седьмом отделении, начинают сбываться.

Продолжение следует…