Отделение психозов. Часть четвёртая

Я во второй палате. Здесь всего четыре кровати и стол. Стульев нет. Места мало, за столом сидят прямо на кроватях. Тумбочек нет - ни у кого здесь нет личных вещей, которые бы не убрались в карманах. Впрочем, тумбочек нет и в третьей палате. Не говоря уже о первой. Что интересно - в первой около дюжины кроватей-трансформеров, в третьей столько же, но уже обычных. А здесь всего четыре койко-места. Во второй палате не лежат долго. Это перевалочный пункт между первой и третьей.

Знакомлюсь с новыми соседями. Пацаны все какие-то вялые, разговор едва поддерживается. Что неудивительно: всем колют сильные нейролептики. Здесь, в отличие от других наркологий, нет компаний по интересам, нет никаких неформальных иерархий. Народ крайне инертный. Сумел только узнать, что два алкоголика, а третий - наркоман.

- Да, я слышал, что сюда не только с белочкой, кладут, а наркоманов с некоторыми видами психозов. А что у тебя было?
- Да меня сюда родители сдали. По знакомству. Я телевизор хотел из дома вынести. А когда они не дали - разбил его. Вот они меня и сюда. У отца связи какие-то.
- Весёлый ты парень. Дай сигарету.
- На.

Иду в туалет, снова закуриваю. И тут замечаю то, что уже замечал раньше, но не придал значения. Однако сейчас оно гораздо сильнее, не заметить это невозможно. А именно - пальцы ног сгибаются внутрь сами собой, ступни сжимаются в кулаки, как у обезьяны. Ещё шею гнёт набок. Но через какое-то время отпускает.

Так проходит невыразительный день, вообще без событий. Завтрак, обед, ужин, уколы. А проснувшись следующим утром во второй палате, снова вижу Марину.

- Вы через день, что ли, работаете? - почему-то я уже боюсь называть её на ты, как других медсестёр.
- Я всегда работаю! - отчеканивает она своим обычным ледяным тоном.

А после завтрака иду курить и после нескольких затяжек оно возвращается снова. Но в разы сильнее. Ступни сжимаются в кулаки, как у обезьяны. Пальцы рук выкручивает в самых неожиданных направлениях. Шея набок, язык винтом. Текут слюни. Я надеюсь, что отпустит, как вчера. Возвращаюсь в палату, но оно только усугубляется. Это ещё и невероятно больно. Делюсь с пацанами своей проблемой. Но они реагируют вяло: «ну, не знаем, у врача спроси».

И тут я понимаю, что мозг у меня от нейролептиков работает крайне плохо. Элементарную вещь - спросить у врача, что со мной - и то сам не догадался. Иду в кабинет врача на вывернутых ногах. Излагаю свою проблему. Говорить получается так, как будто у меня полный рот каши. Слова, наверно, едва разбираются.

- И давно началось? - спокойно спрашивает врач.
- Позавчера было чуть-чуть… вчера сильнее, но отпустило… а сегодня вот…
- Ну понятно - кивает врач - Больше уже не отпустит. Допился ты.
- В смысле?
- В прямом. Такое бывает. Это теперь навсегда. Такой и останешься. Мы тебя такого и выпишем.
- А это как-то лечится?
- Никак. Будешь такой до конца жизни. Зачем мне тебе иллюзии создавать. Что хотел, то и получил. Вообще, это редкое явление. Но бывает. Тебе не повезло.
- А хоть как-то облегчить симптомы? Это же ещё и больно!
- Как? Это необратимые изменения - и врач снова утыкается в свои бумаги, как будто ничего не случилось.

Я выхожу из его кабинета. Ну что ж. Я не врач, но знаю, что алкоголь хорошо бьёт по нервной системе - как центральной, так и периферической. Значит, какой-то неврологический сбой. Необратимые изменения, как сказал врач. Обманывать ему смысла нет.

Заторможенный нейролептиками мозг вяло перебирает варианты. Дальнейшая жизнь в таком состоянии вообще не рассматривается. Никаких колюще-режущих тут нет. Но за обедом есть ложки. Не зря, значит, я научился из них заточки делать.

После обеда аккуратно прячу ложку в рукав - так, чтобы не заметили не только медсестры, но и соседи по палате. Потом иду в туалет.

Заточки из ложки бывают двух видов: когда затачивается задняя часть и когда отламывается та часть, которой едят, и затачивается кончик. Первая режущая, вторая колющая. Вторая делается быстрее, а потому выбор падает на неё.

Иду в туалет. Тут четыре кабинки - по две с каждой стороны, а между ними место, где курят. Вместо пепельницы на полу стоит бывший цветочный горшок.

Внутри кабинок есть запоры - это очень хорошо. Запираюсь, отламываю у ложки лишнее и начинаю точить её о бетонный пол, дергаясь на каждый звук. Но те, кто заходит в другие кабинки или курить, не обращают  внимания на моё шкрябание. Народ инертный от нейролептиков.

Ну, вроде получилось какое-никакое остриё. С размаху вгоняю в локтевой сгиб. Ну это так себе кровотечение, капиллярное. Нажимаю, дёргаю в разные стороны. О, пошла струйка тёмной, почти чёрной крови. Это уже вена. На фоне общей боли от выкручивания боль от этой раны почти не ощущается.

Направляю струйку в унитаз, чтобы не вытекала из-под двери. Жду.

Увы, у меня всегда была очень хорошая свёртываемость крови. Струйка быстро превращается в частые капли, потом в редкие капли. А я тем временем слышу снаружи крик Марины:

- Признавайтесь, кто ложку взял? Не хватает одной ложки! Быстро говорите! Иначе хуже будет! Серы на всех хватит!

Кровь практически остановилась. Я понимаю, что надо торопиться. Заношу ложку для нового удара в то же место, но тут руку выкручивает особенно сильно. Не попадаю. А крики Марины уже приближаются к туалету. И вот она начинает трясти дверь:

- Открывай! Открывай быстро!

Защёлка на двери слетает с шурупов, дверь распахивается. Синие глаза Марины увеличиваются, кажется, вдвое:

- Ах ты…

Больше она ничего не говорит, задохнувшись от ярости. Выбивает ложку из моей руки. Выворачивает мне здоровую руку и ведёт в процедурный кабинет.

- Лучше даже не дёргайся! Сел!
- Ещё скажи, что хуже будет - усмехаюсь я.
- Сдохнуть он собрался! Я тебе сдохну! Я тебе так сдохну!

Марина обрабатывает мне рану, продолжая орать на меня. Очень странное сочетание: орёт матом, а руки делают всё достаточно нежно. Наконец, наложив повязку, снова заворачивает мне здоровую руку за спину и ведёт в первую палату:

- Раздевайся!

Ну, это понятно. Раздеваюсь, ложусь. И понимаю, что фиксация не такая, как в прошлый раз. По три вязки на каждую ногу. По две - на каждую руку. Подмышечная. И ещё одна фиксирует голову. Теперь я могу смотреть только в потолок.

Потом прилетает, как всегда, два укола. А дальше следует действие совсем не по медицинскому протоколу: Марина отвешивает мне звонкую пощёчину:

- Дурак!
- Конечно, дурак, что до такого допился. Но нафиг таким жить? Ты бы стала?

Теперь мне всё равно, и называть её на ты я уже не боюсь. Я уже ничего не боюсь. Отбоялся.

Мне прилетает вторая пощёчина, по второй щеке:

- Идиот! Это побочки от галоперидола! Подошёл бы ко мне, я бы тебе циклодол дала!
- Я откуда знал? Врач сказал, что это необратимые изменения. Пошутил, стало быть? Весёлый он у вас дядька. Ему в цирке надо работать, а не здесь. Я лично просто обхохотался.

Марина смотрит назад - явно в сторону кабинета врача. И едва слышно, но яростно шипит:

- Ссссука…

Потом снова поворачивается ко мне:

- А ты ещё женишься и дети у тебя будут дурак! Ты ещё нас всех переживёшь! Понял?!

Её глаза полыхают яростным холодным синим пламенем. Она ещё раз процеживает: «дурак» - и уходит. А я остаюсь привязанный на двенадцать вязок на неопределённое время. И только сейчас вспоминаю совет Юли не курить. Её слова о побочках галоперидола. А также ловлю себя на том, что мозги работают крайне туго. А эмоций и вовсе нет. Например, дикие крики очередного мужика с белочкой на соседней кровати меня настолько не трогают, что я их практически не замечаю. Обычного внутреннего диалога тоже нет. Все мысли как будто остановились.

Продолжение следует…