Истории Антонины Найденовой 11. Кость манго

Кость манго

Эта история произошла бы и без Тони. Она могла бы никогда о ней не узнать. Но всё сложилось так, что именно ей пришлось стать ее свидетелем.
А началось всё с вопроса Виктора.

С собой в эмиграцию Виктор вывез не только велосипед с широким подпружиненным седлом и перьевую подушку, но и видеокассеты с любимыми фильмами. Он любил комедии Гайдая. Особенно «Ивана Васильевича».
И вот однажды он сидел в комнате, смотрел фильм, пока жена Лиза возилась на кухне. И вдруг остановил его на том месте, где Куравлев с хитрой улыбкой говорит прямо в камеру:
«Граждане, храните деньги в сберегательной кассе!»
Раньше Виктор даже смеялся в этом месте, а сейчас вдруг посерьезнел.
Подумал, выключил видик и пошел на кухню.
– Кто придумал эти сберегательные кассы? – войдя, спросил он.
– Виктор, откуда я знаю? Вот сегодня собираемся у Тони на чай. Спроси  Наума. Он всё знает. А сейчас садись, будем обедать.

***

Вечером они сидели за столом у соседей. Заглянула и соседка Марина. Не для того, чтобы попить чаю, а чтобы быть в курсе соседских дел: их покупок, планов, цен, слухов – это помогало ей в практическом планировании жизни своей семьи.
Пили чай, разговаривали.
Виктор терпеливо ждал, когда можно будет задать свой вопрос и, как только возникла пауза, тут же спросил:
– Кто придумал сберегательные кассы? – и вопросительно обвел  взглядом сидящих за столом соседей.
– Первые сберегательные кассы появились где-то в конце XVIII – начале XIX века, – с удовольствием переключился на интересную тему Наум. – Но возникли они, как благотворительные учреждения…
– Это как?
– В их уставах был целый ряд ограничений для вкладчиков. Пользоваться кассами могли только бедные слои населения. Цель была такая: дать
небогатым людям возможность составить небольшой капитал, откладывая маленькие суммы из повседневных расходов.
– Да, – подключилась Лиза, – у них не было спекулятивных целей. Только интересы вкладчиков. Суммы, которые люди туда вносили, приращивались. Это потом уже кассы стали стремиться к извлечению прибыли.
– Лиза, а ты откуда про это знаешь? – удивился Виктор.
– А я работаю в банке.
– Ну да! – посмотрела на нее глазами-бусинами Марина, сразу начиная завидовать.
– Да. Приходи. Оформлю тебе кредит.
– Приду… А в каком? – растерянно скривила она губы в недоверчивой улыбке.
– А в этом… – назвала Лиза. Марина была сражена: соседка, которую она считала не деловой по сравнению с собой, оказалась практичнее ее. Марина взяла чашку и стала пить чай, чтобы никто не заметил ее вытянувшегося лица.
– А чего ты вдруг о сберкассе заговорил? – вспомнил Наум.
– Кино смотрел. Никогда раньше не обращал внимания, а тут вдруг вспомнил этих гадов! Помню, в перестройку сберкассе дали новое название. Как это…
– Скромную сберкассу назвали Сбербанком СССР.
– Да. И этот банк стал работать только на прием вкладов. А получить деньги было очень непросто… Невозможно…
– Деньги исчезли неизвестно куда, и людям их не отдавали, сохраняя при этом достойное и даже надменное выражение лица. Получалось так, что люди приходили не за своими деньгами, а будто «Христа ради» просить  у банка копеечку.
– А в 91-ом, в этом лихом году, Сбербанк СССР опять переименовали. Он стал называться… ОАО КБ Сбербанк РФ. Как сейчас помню: бумаги фирмы оформляли. И Сбербанк России объявил себя правопреемником Сбербанка СССР, но по его долгам не отвечал. Как это может быть – «тайна великая есть»! – развел руками Наум и покачал головой, видно вспомнив что-то неприятное.
– Государство должно было защищать народ от людей, которые захватили сберкассу, как от нападения врага.
– Лиза, государство и было этим врагом!
– У меня соседка копила и хранила деньги дома. В «чулке». Так государство через Центробанк смогло отобрать и у недоверчивых, из «чулка»! Помните денежную реформу в 93-ем? Горячий отпускной июль… Никто ни слухом ни духом… За несколько дней… оп-па – и плакали ваши денежки!
–  А моя мама завела сберкнижки на внуков, где к совершеннолетию их должен был ждать капитал, чтобы спокойно могли учиться. И где он? Лучше бы она эти деньги на себя потратила, – разволновалась и Марина.
Тоня в разговоре участия не принимала, но была согласна со всеми – даже с Мариной, что бывало нечасто. Добавить ей было просто нечего. Ну, разве что вспомнить о копеечной компенсации за вклады… Да что сотрясать воздух. Они всё равно не услышат.

А Виктор, вернувшись к себе, вытащил кассету из видика и больше никогда ее не смотрел.

***

Если бы Тоня тогда за столом не услышала о работе Лизы в банке и не задала ей вопрос, ничего бы дальше не случилось.
Но она задала его. Конечно, не в присутствии соседей, а когда они остались одни. Лиза в прошлом была учительницей химии, и было интересно, как становятся… ну не самими банкирами… банковскими служащими.
Об этом Тоня и спросила Лизу. Та, поняв ее деликатность, улыбнулась:
– Ты про то, что я Марине предложила кредит оформить? Я пошутила. Я ведь не днем стою за стойкой с платочком на шее, а вечером, когда «платочки» уходят. Я там убираюсь. А скрываю это, чтобы Виктор не мучил меня разговорами об унижении его достоинства.
– Его достоинства? – не поняла Тоня.
– Да. Помнишь, как он в социал боялся ходить, меня посылал?
– Помню. Он-то сейчас работает?
– Его, как специалиста технической сферы, трудоустроили в фирму по разборке старой электроники. На запчасти. Теперь он каждое утро плотно позавтракает и катит туда на велосипеде. Там есть какая-то фрау Кречмар, по имени Ханнелора. Вроде хозяйка. У него с ней симпатия.
– Может, мне тоже – на запчасти пойти?
– Рано.
– Тогда устрой меня к себе.
– Ты серьезно? Работа тяжелая.
– Серьезно.
– Хочешь на пару недель? Я бы к маме съездила. Заболела она. А отпуск в Reinigungsfirma мне не дают – я уже отгуляла. Замену надо найти .
– Могу заменить, – легко пообещала Тоня.
– Только у меня не один банк. У меня много «объектов». И в разных точках города. Справишься?
– Справлюсь. Мне даже интересно! С людьми познакомлюсь, разные  точки города посмотрю.


Работа


Ох уж эти банки!
Клерки, как куклы в театре теней. Одинаковые в своих костюмах темно-антрацитового цвета, похожие на черных кузнечиков с корпоративными атрибутами дресс-кода. Спешат они на работу, перебирают ногами в черных носках положенной длины, всунутых в аккуратно зашнурованные черные ботинки на подошве из искусственной кожи.
А когда идет дождь, все раскрывают одинаковые широкие черные зонты, будто по чьей-то команде. И когда ветер выворачивает их, они становятся похожи на летучих мышей с перепончатыми крыльями над головой.
Спешат банковские служащие утром в банк – на свою престижную работу.
А поздно вечером – на свою непрестижную, приходят Тоня и напарница Лизы – Надя.
А они кто в этом театре теней?
Они – силуэты рук.
В тесной комнате они переодеваются в рабочую одежду.
Их дресс-код отличен от банковских. От «конторских», как говорили в советское время о тех, кто работал с бумагами. У бывшей свекрови Тони была подруга Зойка, тетя Зоя. Из конторских. Яркая, с волосами, выкрашенными «Лондатоном» в рыжий цвет, с красной помадой на губах. Свекровь, еще та модница, работала в цеху кладовщицей. Когда подруги проходили через проходную завода, работницы попроще – в силу социального антагонизма – могли злорадно высказаться об их внешнем виде. Подруги возмущались, но свекрови было приятно причисление ее к «конторским».

Надрывно взревел пылесос, заелозила колесиками тележка по туалетному кафелю.
Работа началась. Изнуряющая, противоестественная ночная работа. 
За день Тоня уже наработалась по Лизиным «объектам». Казалось бы – детский сад! Что там трудного? Всё, как везде.
Но эти шарики…
Эти легкие, электризующиеся шарики пенопласта, из которых воспитатели мастерили с детьми поделки!
Их надо было собирать пылесосом. Каждый день. Собирать эти шарики, разлетевшиеся по всем комнатам под столами, стульчиками было долгим мучением. Задание злой мачехи для Золушки. Тоня работала усердно, убиралась тщательно. Однажды даже отодвинула детские шкафчики и вымела из-под них многолетний мусор. Никто этого не заметил. Хотя за ней следили. Следили, во сколько она уходит. Часто, выходя вечером из детсада, Тоня видела в темноте за оградой неподвижный женский силуэт.
Детсадовские сотрудницы не доверяли ей по простой причине:
– Вид у нее не уборщицы!
А каково было вставать ранним утром, под звонкий голосок первой ранней птахи: «Цвирц-цвирц…» – в самое сладко-сонное время, чтобы уже в пять утра начать уборку на бывшем производственном комбинате, где сдавался в аренду каждый угол? Холодные цеха. Затертые полы кабинетов. Грязные туалеты. И надменная начальница фирмы по подгонке весов, которая взяла в привычку выставлять у дверей своего кабинета кипы старых глянцевых  журналов. Где она их только брала?
Тоня таскала их во двор, в контейнеры для бумаг. Тяжело.
А потом в течение дня еще были «объекты»…
Банк – последний...
– У-у-у-у-у… – из коридора доносится изнывающий гул пылесоса. Это Надя пылесосит стертый ногами ковролин.
Работают без перерыва. Поскорее закончить, чтобы не оставаться здесь ни одной  лишней минуты. И, не давая отдохнуть рукам и ногам – быстрее, быстрее...
Гору вонючих окурков – из курилки.
Холодный пепел поднимается в воздух и раздражает носоглотку. В металлической пепельнице, как на пепелище, лежит горой серый пепел. В нем – сигареты, докуренные до половины, скрюченные «бычки».
А это что?
Кость манго с липкими волокнами, похожая на чудовищное насекомое, обожравшееся окурков и раскинувшее свои щупальцы на их пепельные останки. Кем оно оставлено здесь умирать? «Уж редко рукою окурок держу». Палиндром.
Большие мешки с мусором они везут на рабочем лифте в подвал. Молча тащат мешки к контейнерам. Забрасывают внутрь.
Потом снова поднимаются наверх, отвозят в каморку инвентарь, переодеваются и идут к пассажирскому лифту.
Работа закончена.

Дома, приняв ванну и наспех промокнув себя полотенцем, Тоня добирается до постели и блаженно вытягивается на ней. В голове – шум: гудит пылесос; перед закрытыми глазами – душные компьютерные залы, столы, унитазы… И, как всегда в конце недели, всё это выливается в тяжелый сон.
Вот... вот.. и вот она уже летит в черной воздушной пустоте на связке разноцветных шаров. А за ней несется восставшее из пепла чудовище – то самое, из курилки. Оно по очереди присасывается к шарам, и они один за другим начинают лопаться: «Pfffff...! Pfffff....!»
 Она, ухватившись за последний шар обеими руками, продолжает лететь. Тяжелые, гудящие ноги тянут вниз. Непослушные деревянные руки скребут по гладкой поверхности шара. Она прижимается к нему ухом и слушает, слушает гул, идущий изнутри... Тревожный гул.
Она сжимает шар сильнее, чтобы удержаться, и он начинает сдуваться.  Тревожный гул просачивается в нее, заполняет ее всю, и она сама шаром летит в мрачную пустоту и кричит...
А чудовище уже догоняет, присасывается к ее раздутым бокам, елозит липкими щупальцами и с пронзительным свистом засасывает ее внутрь...
В себя.
И она уже этим самым чудовищем – костью манго – неустойчиво крутится в пустоте…

– Вы любите Кафку?
– Люблю. Особенно грефневую…


День рождения

За время совместной работы Тоня подружилась с Надей.
И та пригласила ее на свой день рождения.
Это была суббота.
Интегрирующаяся Надя постаралась назвать гостей из немцев. Была приглашена их начальница – не главная (главную она бы не посмела позвать), а где-то промежуточная – бригадирша, фрау Кречмар. Из-за своих пергидрольных сухих волос и дочерна загорелой кожи она была похожа на выжженный на солнце ржаной колос. Бригадирша «на халяву» загорала в солярии – одном из ее «объектов».
 Пригласила Надя и свою соседку, одинокую фрау Гютце. Та выросла в ГДР и когда-то учила в школе русский язык. У фрау Гютце была активная жизненная позиция, и она инициативно помогала Наде интегрироваться: научила, как правильно развешивать белье: не по ширине, а по длине. Надя у себя на Родине привыкла вешать по-другому. Но интеграция подействовала – переучилась. Познакомившись с Тоней, фрау Гютце и ей рассказала о правильном развешивании белья.
Пришли еще две пары пожилых соседей.
Надя познакомила Тоню сначала с немецкими гостями, потом со своей  семьей: с мужем, худощавым мужчиной по имени Петер и со своим сыном от первого брака, который приехал в гости.
– Геннадий, – кивнул Тоне смуглый, чернявый парень.
– Антонина.
За стол Надя посадила их рядом. Геннадий под тосты наливал водку в рюмки гостям. Начинал с Тони. Она заметила, что себе он только доливает понемногу, но не пьет. Пригубит и поставит на место. Делал он это незаметно, и если бы она не сидела рядом, то этого бы не заметила.
Тосты произносились на немецком. Сказал тост и муж. Все стали его хвалить. Надя прильнула к нему. Гена вдруг встал и вышел из комнаты. Надя оторвалась от мужа:
– Горячее! Тонь, помоги! – и помчалась на кухню.
Тоня поспешила за ней.
На кухне Гена курил в форточку. Сквозь аппетитные запахи тушеной говядины, Тоня уловила сладковатый запах дыма. Гена курил и смотрел в окно.
Надя суетилась у плиты, перекладывая мясо с противня на широкое блюдо. Тоня помогала. Потом Надя обложила мясо со всех сторон вареной картошкой, полила соусом и понесла в комнату.
Тоня взяла чистые тарелки и пошла за ней. Гости уже освободили в центре стола место для горячего и сложили в стопку грязные тарелки. Блюдо с горячим поставили посередине, расставили тарелки.
Тоня взяла грязную посуду и понесла ее на кухню.
– Генку зови, – вслед ей сказала Надя. Гена уже не курил. Сидел на табуретке и смотрел в окно.
– Гена, пойдемте горячее есть!
– Не хочу, – он взглянул на Тоню. – А вы что не едите?
– Я тоже не хочу.
Она подошла к окну. В уютном дворике гуляли двое. Мальчик и девочка. Мальчик ходил по дорожке, усыпанной осенними листьями, и топтал их. А девочка бегала рядом по ковру листьев и поддавала их ногами. Листья взлетали, весело кружились, и она что-то кричала мальчику, а тот сердито отворачивался и продолжал топтать.   
– Уже видны их характеры и какими они будут, когда вырастут! – Тоня кивнула на дворик. – Девчонка легкая, а мальчик упрямый.
– Они могут сто раз измениться. Жизнь изменит любого.
– Возможно, – согласилась Тоня. – А вы откуда приехали?
– Из России он приехал, – ответила за него Надя, забежавшая на кухню. – Что вы сидите? Горячего надо поесть. Ген, иди, а то голодный останешься!
Гена встал и вышел. Но Тоне показалось, что он пошел не в комнату, а к выходу. Надя тут же поспешила за ним.
– Давай! Бежи! Не набегалась за бывшим! Давай! – на кухню вошел подвыпивший муж Нади. Петер. Закурил. Помолчал, прислушиваясь к шуму гостей из комнаты, потом недовольно заговорил:
– Вот ведь, послал мне бог пасынка! Когда сюда ехали – с нами ехать не захотел. Из-за меня. Ненавидит. А сейчас прикатил. Теперь бойся, что он там вытворит!
Петер затянулся, выпустил сквозь ноздри струю дыма и продолжил:
– А чего приехал? Не пойму. Никуда не ходит, – пожал он плечами, потом, понизив голос, добавил: – Из Литвы приехал. А он в Литве сроду не жил.
– А как же...
– А хрен его знает! Не говорит.
– Давно приехал?
– С неделю. А надоел, как с год.
– Петер, а откуда он приехал?
– Да называй меня Петром! Петькой! Какой я, на хрен, Пе-э-тер! – он придавил папиросу в пепельнице. – Я ж говорю: из Литвы приехал. А как он туда попал – не знаю.
– Переехал туда? 
– Ну да, – нетерпеливо согласился Пётр. Ему хотелось выговориться перед чужим человеком. – И курит что-то такое, что глаза блестят. Я его уже боюсь. Скорее бы он уж уехал. Надоел, вот те крест!
На кухню деликатно заглянула фрау Гютце.
– Пэ-этэр, мы идти домой.
– Фрау Гютце-е, нох айн момент, – начал он по-немецки и продолжил по-русски, считая, что и так понятно: – Ну посидим еще! Водочки хряпнем! Шнапсу! Шнапсу! – щелкал он себя по шее, оттесняя ее к выходу. Там уже толпились остальные гости, собравшиеся уходить.
– Нэ-э! Найн! Данке шён! Нах хаузе! Надья вег, – вразнобой заговорили они. Пётр, благодушно гудя, задерживать их не стал, и гости благополучно ушли.
– А ну их! – вернулся он на кухню. – Пусть идут. Всё равно компании нет. Ведь что за столом самое главное? Закуска, скажешь? Нет. Компания. Так, чтобы забросил в рот водки из рюмки, захрустел соленым огурцом, занюхал хлебом – и пошли разговоры, анекдоты, воспоминания, смех... А тут и следующая рюмка подоспела – уже налита… А эти пить не умеют. Шна-апс... В нем и градуса-то нет. И наливают по полрюмки…
– Пригласили бы своих, русаков.
– Так Надька же всё интегрируется.
– А вы?
– Зачем? У меня документ есть, что я – немец, – развел он руками. – Я паровозом шел. Пойдем выпьем.
– Не хочется.
– Как хочешь.
Он ушел в комнату. Звякнула о стакан бутылка. Заорал телевизор. Когда Тоня заглянула к нему, он уже спал, закинув голову на спинку кресла и храпел. Телевизор орал. Она выключила его.

 Вскоре вернулась расстроенная Надя. Увидев, что гости ушли, расстроилась еще больше:
– Чай не попили, а у меня торт. Они, наверное, обиделись.
– Нет, уходили веселые и довольные, – успокоила ее Тоня и предложила: – Я могу помочь посуду помыть.
Надя кивнула, протянула Тоне фартук. Она повязала его и осторожно спросила:
– Не догнала Гену?
– Догнала. Только никак не могу поговорить с ним толком. Знаешь, какой он хороший мальчик был. Послушный, тихий. А потом, как оставили мы его одного, так изменился, – негромко причитала Надя, составляя посуду в мойку.
Тоня мыла тарелки, слушала ее и вспоминала свой недавний разговор с Сергеем.
«Нелегалов ищем...»
«Тоже мне, секретные дела!» – засмеялась она.
«Нелегалы особенные. Несколько человек недавно из Чечни по поддельным паспортам приехали. Двое остановились в нашем городе!»
«И чем же они такие особенные?»
«Есть информация, что они не просто так приехали. Всё очень серьезно!»
Вспомнив, Тоня вздохнула: «Вот везет же мне на такие случаи. И что теперь делать? Рассказать Сергею? Вдруг Гена из тех, кого ищут? Нет, нехорошо. Сидела, их хлеб ела, а потом донесла? К тому же Сергей сказал, что ищут приехавших из Чечни, – вспомнила Тоня. – А он – не чеченец.  Из Литвы приехал. А если он, всё-таки, тот, кого ищут? Пётр только рад будет, что его возьмут. А Надя? Она же мать. А я его выдам. Пф-пф-ф...» – Тоня убрала тыльной стороной ладони волосы со лба и вздохнула, не зная, как ей поступить. Она домыла посуду. Попрощались.
– Подожди, – Надя остановила ее уже в дверях, протянула небольшой стеклянный пузырек. – Возьми. Пусть у тебя полежит.
Сквозь коричневое стекло просвечивали белые таблетки. «Кетамин».
– Что это?
– Психоделик. Галлюциноген. Осталось от прежней работы. Лошадей усмиряли.
– А зачем…
– От сына прячу. На всякий случай.
Тоня посмотрела на усталое, грустное лицо Нади. Как будто, не она сейчас была именинницей, смеялась за столом с гостями. Тоне стало ее очень жалко, и она окончательно решила не говорить Сергею о ее сыне, а сначала узнать что-то самой. Вдруг, ошиблась?

Подходя к дому, Тоня увидела Виктора. В кожаных альпийских шортах и шляпе с каким-то куриным пером, в носках и сандалиях, он возился во дворе с велосипедом. Подкачивал шину. Рядом, держа свой велосипед, стояла плечистая женщина с резкими, почти мужскими чертами лица, в черных брюках, белом свитере и шляпе.
Она что-то весело говорила Виктору, и он, постоянно отрываясь от работы, задирал голову и смотрел на нее сквозь толстые стекла очков. Проходившую мимо них Тоню, он не заметил. Так был увлечен. Наверное, эта женщина и есть Ханнелора!
– WiktOr! – услышала Тоня ее призывный голос. – Beeil’ dich!*
– Ich bin bereit!** – торопливо откликнулся он. – Лорочка!
– Los geht's!*** – отдала команду Лора-Ханнелора, и они зашуршали шинами по дороге.
Как только Тоня вошла в квартиру, раздался телефонный звонок.
Звонила Лиза.
– Маме лучше. Но я бы хотела еще побыть с ней. Я разговаривала по телефону с фрау Кречмар. Она сказала, что как вернусь, возьмет меня назад. Так что ты можешь уходить с работы на моих «объектах». А как там Виктор? Я ему последнее время не могу дозвониться.
– За Виктора не беспокойся. С ним всё в порядке. Оставайся, помогай маме сколько нужно. Я поработаю до твоего приезда. Мне не трудно.

На самом деле было трудно. Тоня уставала.
Однажды, возвращаясь домой после работы в банке, она зашла на бензозаправку.
Стукнула в стеклянное окошко под фонарем. Возникло сонное лицо… мужчина… женщина… непонятно – да и не надо понимать:
– Пива… холодного, – и мелочь на стойку под приподнявшееся стекло. Лицо не удивляется – привычная картина: ночь, женщина, фонарь, бутылка…
Пришла домой… и пить пиво расхотелось: так устала. Легла спать.

А однажды пришли нехорошие мысли. Это было, когда она убиралась в школе, где нет лифтов – всё на себе: тяжелый пылесос, мешки с мусором, ведра с водой. Только помоешь полы, как тут же какой-нибудь переросток, с полуоткрытым ртом, с забитым носом, ничего не замечая вокруг, сонно шаркает с улицы в огромных грязных кроссовках, оставляя на еще влажном светлом линолеуме растертые комья грязи. Поддать бы его тряпкой! – хотелось ей каждый раз, но думалось, что может за его придурковатым видом скрывается  мысль, недоступная ей? А тряпка может ее спугнуть! А может, он придурок и есть, но всё равно – человек. Личность, какая-никакая! (Вот помнится, в ее школьное время, сердитые технички  – так называли уборщиц, чтобы не унижать их, – могли турнуть любого мокрой тряпкой из мешковины, от которой еще шел горячий пар).
В школе внизу, в цокольном этаже, была прачечная. Там стирали насадки для швабр. Там же их и сушили. На кафельном полу были свалены тюки с выстиранными тряпками и отдельно – с грязными.
Такая каптерка. Дверь в общий коридор не закрывалась. Наверное, чтобы было чем дышать.
Всем этим хозяйством заправляла женщина по имени Клара. Казалось, она жила здесь. Как Тоня ни придет, она всегда была на месте.
Половина каптерки выполняла роль жилого «офиса».
В перерыв сюда приходил хаусмастер. Герр Шульц. Они с Кларой пили кофе с печеньями за столиком, застеленным кухонной клеенкой. Он всегда что-нибудь громко рассказывал, а Клара громко смеялась.
Как-то Клара попросила Тоню подежурить за нее, пока она развезет выстиранные насадки по «объектам». Тоне нужно было загрузить грязные тряпки в стиральную машину, потом выгрузить выстиранные и развесить на батарее. Несложно.
– Кофе можешь себе сварить, – сказала Клара и ушла.
Тоня загрузила грязные тряпки, включила машину. Пошла в «офис». Кофе варить не стала. Выключила холодный гудящий свет, прилегла на диванчик и стала смотреть на окно наверху.
Ветер сметал листья к решетке окна. Они кружились в хороводе, взлетали вверх, исчезали и появлялись снова. Влажный, пахнущий порошком воздух уже не казался таким неприятным.
И вдруг ей стало страшно. Она представила себя на месте Клары – женщины-прачки. Вот так целыми днями. В этой духоте, к которой со временем привыкаешь. Размеренная работа: загрузила – выгрузила – развесила – сняла – разложила по мешкам – попила кофе с Шульцем, посмеялась его шуткам…
И так всю жизнь?!
 – А что? – думала она, задремывая под равномерный гул крутящегося барабана и кружение листьев за окном. – Ко всему можно привыкнуть. Даже к  Шульцу. Зато нормальная зарплата, все страховки, начисление пенсии. Отпуск по графику. Выходные, праздники. Еловый венок на Рождество, шоколадный заяц на Пасху, летом – шребергартен.**** Всё как у людей! На пенсию выйду с деньгами. Небольшими, конечно… но всё же! Всего-то пару десятков лет потерпеть. А потом и время умирать придет.
 «И лишь из-за этого
       Умереть?»
 «И лишь ради этого
         Жить?»
 Оставь, оставь этот бесполезный спор!»***** – с закрытыми глазами вслух произнесла она. И успокоилась. Прислушалась. Барабан уже не крутился. Она встала, подошла к стиральной машине, вытащила выстиранные тряпки, развесила их на батарее и загрузила грязные.


Разговор с Надей

В понедельник вечером Тоня пошла на работу, настроив себя на разговор с Надей. Надо узнать у нее всё о Гене. Зачем он приехал? Ведь не хотел с ними вместе ехать, отчима ненавидел, а тут приехал, живет. Зачем? Откуда? Если из Литвы, то почему?
Настроение у Нади было плохое и разговаривать ей не хотелось.
Когда вместе протирали столы в компьютерном зале, Тоня сказала:
– Надя, посмотри! Тебе не кажется, что по отпечаткам пальцев можно определить характеры работавших днем. Смотри: вот следы смазанные, быстрые. Это работал суетливый. А вот – следы четкие: круглые подушечки пальцев один к одному. Это человек аккуратный. А вот здесь сидел ленивый. Следы – жирные, вперемешку с крошками.
– Ага! – кивнула Надя. – И в корзинах для бумаг – тоже характеры: вот кто-то неряшливый – яблочный огрызок сюда бросил.
– А здесь – банановую кожуру. Прямо – коричневая лилия.
– Лень было до кухни донести.
– А вот кто-то суетливый – кофе до конца не допил, стаканчик бросил, кофе вылилось. Все бумаги мокрые.
– А это какой? Карандаш сломал и выбросил.
– Думаю, это сделал человек обиженный и рассерженный. Его начальник отчитал прямо на рабочем месте, при всех.
– Мы с тобой, как Шерлоки Холмсы! – улыбнулась Надя. Настроение ее улучшилось, и Тоня спросила, как бы невзначай:
– А у твоего сына какой характер?
– У Генки-то? Весь в батю. Маленький был тихий, спокойный. А вырос… Смотрю, а это же мой бывший передо мной. И семья у меня уже новая, а бывший муж всё рядом. И мне иногда так страшно бывает. Понимаю, что Генка повторит отцовскую жизнь. А она у него такой бессмысленной была. Упрямый, как баран!
– Надя, повторение бывает и с улучшением качества, – стала успокаивать ее Тоня, на ходу придумывая аргументы. – Мы же развиваемся по спирали. Любое качество, даже плохое, может измениться к лучшему.
– Может. Только почему спираль обязательно вверх должна идти? Она и вниз может. Какое уж тут качество? А бывает, что и по кругу. Да ты меня не успокаивай!
– А зачем он приехал?
– Не знаю. Он же отчима ненавидит. У Генки в Чечне друзья. А тут вдруг – на тебе, объявился. Нет, я-то рада... А вот Пётр злится.
– Гена – из Чечни?
– Да. Жил там.
– Он воевал?
– Воевал, – тихо сказала Надя. – Сама понимаешь, на чьей стороне. Но он не хотел! Его заставили. Да и друзья воевали. Он с ними пошел... А после того боя, когда русскую колонну расстреляли... Он ведь там был! Он мне рассказал... Он не пьет, а тут вдруг напился! Петра не было. Вот его и понесло... Бой был у села Ярышмарды. Я запомнила. Он несколько раз повторял. Даже не бой, а расстрел колонны с нашими русскими, военнослужащими... Там и гражданские были. Чечены в ущелье засаду устроили. Мины на дороге заложили. Снайперы засели. А когда колонна русских пошла… там такой ужас начался! Русские солдаты заживо горели, раненых снайперы добивали! Солдаты прыгали с обрыва, спасаясь... разбивались! О-ох, Тоня! Что там было! Огонь, взрывы, кровь, крики, стоны! Ад! Его психика и не выдержала! Я ж говорю, спокойный, тихий был в детстве…
Надя замолчала.
А Тоня задохнулась от волнения, в горле встал комок. Там, у села Ярышмарды, в ущелье погиб Гриша, сын друга Митрича. Она его знала. Гриша сопровождал ту колонну. Митрич потом прислал письмо, где написал, как он погиб: ему рассказал об этом сослуживец Гриши: «Тоня, его нет, нет больше!..»
– ...он так кричал… Из раздробленных ног торчали сухожилия и осколки костей. Его тащил кто-то из солдат в сторону, а он всё пытался схватить его за волосы, словно пытаясь задержаться на этом свете! – сдавленно говорила Надя, а Тоня вспоминала слова письма про Гришу. Она, как будто, пересказывала его... – Этот солдат умер. А у Гены он до сих пор стоит в глазах!
И Тоня, не выдержав, разрыдалась. Надя не успокаивала ее, скорбно сидела и молчала. Глаза ее сухо блестели. Она принесла воды. Тоня выпила и, когда успокоилась, Надя закончила свой рассказ:
– Гена сбежал из отряда. Потом договор о мире подписали с Россией, он сбежал и из Чечни. В Литве кто-то из знакомых чеченцев осел. Он приехал к ним. Они сделали ему какой-то документ, чтобы уехать в Германию. Только платить надо было большие деньги. А у него не было. Он должен остался. И долг обязан теперь отработать. 
– И как? Что надо ему сделать?
– Может на строительстве дома кому-нибудь работать, или еще чего...
– Странно это. А ты не хочешь спросить у него?
– Он сам не знает. Говорит, что ему сообщат.
– Ты ему веришь?
– Не знаю. Он изменился.

***

Рано утром Тоню разбудил телефонный звонок. Звонила Надя.
– Ты у адвоката русскоязычного работала? Дай телефон! Срочно!
– А что случилось?
– Ты говоришь, по спирали вверх! Заклинило его на круге. Как батю! Теперь и он тоже сядет, – бессвязно объяснила Надя.
– Что-то серьезное? Я не просто так спрашиваю. Может, более опытный адвокат нужен?
– А есть опытный?
– Найдем.
– Время есть?
– Да. Работа после обеда.
– Приезжай! Посоветуй! Я уже ничего не соображаю.

Надя открыла дверь простоволосая, заплаканная, пахнущая валерьянкой. Петра не было. Она начала нетерпеливо рассказывать уже в коридоре:
– В субботу это случилось. К нему пришел какой-то парень. Генка сказал, что знакомый. Откуда у него здесь знакомые? Я его лица не разглядела. Худощавый, в бейсболке, козырек на глаза надвинул. Прошел на кухню. Не поздоровался. Они дверь закрыли и о чем-то говорили. Я не слышала. Генка после его ухода долго сидел на кухне, курил, думал о чем-то. Потом тоже ушел. Сказал, что пойдет погуляет. Я спать не ложилась, ждала. И тут звонок! Из полиции! Спрашивают про какого-то Урбонаса! Говорят: ваш родственник задержан, приезжайте! Какой родственник? Нет у меня такого!
«Говорит, что ваш сын, назвал ваш адрес! Приезжайте!»
– А что случилось?
«Пьяный. Ехал без прав на машине. Устроил аварию!»
– Ой-ё-ёй! – засобиралась я в полицию. Муж проснулся, бросился ключи от своей машины искать. Их нет. И бутылка водки из серванта пропала.
Он так орал! Машину жалко было!
В полиции паспорт Генкин показали. Алджис Урбонас. А на фото – Генка. Вот какой документ ему сварганили!
– И что теперь делать? – закончила Надя сбивчивый рассказ. – Адвокат нужен! Ты же работала...
– Нет, адвокат, у которой я работала, такими делами не занимается. Есть еще один. Говорят, опытный. Хотя, какой опыт? Молодой, только начал работать. Но адвокатов с русским языком здесь мало. Толковых и опытных и вовсе нет. Звони!
Надя позвонила, объяснила, что случилось. Адвокат, показалось, обрадовался такому делу. Назначил Наде приходить в тот же день.
Тоня из своей практики знала, что адвокат заспешил не потому, что проникся бедой Нади и захотел помочь ей и ее сыну. Он почувствовал, что дело денежное. Недаром поинтересовался у Нади, работает ли она. Работает. Значит, платить будет сама. Мать не пожалеет денег, чтобы спасти сына. Адвокат был молодым, но бесконечно равнодушным. Не только к тем, кого должен защищать, но и к самой работе. Она заключалась в чтении чужих дел, в разбирательстве чужих жизней, судеб, людей, в жалостливых рассказах и говорильне. И череда эта была бесконечной.
Он научился всё это воспринимать равнодушно.

***

– Адвокат мне не нравится, – пожаловалась Надя Тоне. – Говорит, что Генку вашего выставим как борца за свободу Чечни от русских. Сейчас все бывшие республики этим занимаются. Пройдет в лучшем виде! И еще шутит, что орденом наградят.
– А Гена-то согласен, чтобы его... борцом?
– Не знаю. Адвокат сказал, что так надо. Иначе посадят! Надеюсь только на то, что суд правильно разберется. Как думаешь, разберется?
– Будем надеяться, – поддержала ее Тоня. А что еще можно было сказать?
Работая в адвокатской конторе, Тоня бывала на судах. Из интереса. И заметила, что судьям тоже, как и ей, одни люди симпатичны, другие вызывают неприязнь. Лица судей были бесстрастны, но Тоня наблюдала за ними и видела эмоции, которые незаметно прорывалось из-под контроля. И они уже сами сстановились обвинителями.
Ей всегда казалось, что судье надо рассказать только правду, и тогда они поймут и правильно разберутся в случившемся. Накажут виновных. Дадут покой душам обиженных от свершившегося правосудия. Оказалось, что это далеко не так. В суде важна была позиция самого судьи, профессионализм адвоката и его знакомство с судьей. Судебное заседание напоминало тестирование противоположных сторон. Кто набирал нужные баллы, тот и оказывался в выигрыше.
Однажды допрашивали молодую русскую женщину. Она была свидетелем драки в магазине. Рассказала всё, что видела. Ясно и толково – как молодой парень, взвинченный то ли алкоголем, то ли наркотой, спровоцировал драку с мужчиной в магазине. Замахнулся на него бутылкой. Молодая женщина оказалась между ними.
Нападавший был немцем, а пострадавший и свидетельница – русскими. Судья начала «тестирование»:
– Какое расстояние было от бутылки до головы потерпевшего?
– Я точно не могу сказать, – растерялась свидетельница.
– С этого расстояния мог быть нанесен удар, что вызвал бы смертельный исход?
– Нет, наверное... – содрогнулась она от мысли, что ее голова тоже была рядом от бутылки.
Правда и истина. Правда была в том, что нападавший замахнулся, чтобы ударить. Истина – в расстоянии для смертельного удара.
Такое определение дала Тоня.
Суд был на стороне истины. Преступника оправдали.

***

Придя домой, Тоня позвонила Сергею. Он приехал быстро.
Выслушал ее с досадливым выражением на лице.
– Почему ты мне сразу не сказала об этом Генке? Мы бы установили за ним слежку. С ним же кто-то связывался!
– Подожди! Я кажется поняла! Он машину разбил, чтобы его задержали! Он хотел спрятаться от тех, кому он должен что-то сделать! Он специально напился… Он не пьет, я видела! Как ему можно помочь? Мать переживает, боится, что его посадят. Адвокат никакой...
– Единственное, что могу я сделать, это передать твой рассказ начальству.

***

Суд вынес решение об экстрадиции «борца» во Францию. Гену выслали.
– В кандалах! – с ужасом рассказывала Надя, – посадили его в военный самолет и прямиком в Париж!
– А почему в Париж?
– Да вроде там знают, что с такими делать. Как адвокат сказал: есть прецеденты, создавшие традиции. 
– И какие эти традиции?
– Велели ему ждать решения властей и отмечаться в полиции каждую неделю. Он уже позвонил. Я ему денег послала. На квартиру и на адвоката. Он уже снял квартирку небольшую в спальном районе. В Париже жилье дорогое. И вообще все дорогое. Придется регулярно деньги посылать.
– А как Пётр? Рад, наверное, что его теперь нет рядом?
– И радуется, и злится. Оплатил ремонт двух машин. Свою ему очень жалко: крыло сильно было помято. Про Генку говорит: «Стрёмно, конечно, но шоб я так жил! В городе Париже!» Дурак!

***

Повезло Генке. Он жив. Сейчас гуляет по Парижу. Смотрит по сторонам, заглядывается на молодых француженок. Они улыбаются ему, молодому, здоровому.
А Грише не повезло. Он не увидит Париж, не увидит мир, не влюбится в хорошую девушку, не женится. Не прочитает те книги, которые хотел прочитать.
Не успел... 
И чья в этом вина? Сына Нади?
Он – тоже жертва.

***

Тоня не знала, что Генка пошел на сотрудничество со следствием. Он рассказал всё, что знал, назвал имена людей, помогавших ему в Литве, имя того, кто приходил к нему. Полицией была разработана операция, в которой Генке была отведена роль «живца». Была вероятность, что на него выйдут.
И на него вышли...
Генку застрелили в северо-восточном пригороде Парижа, когда он возвращался в свою квартиру в городке Бобиньи департамента Сен-Сен-Дени.
Об этом потом рассказал ей Сергей.
Вот так закончилась эта история.

***

Наступила осень. Днем осеннее солнце просвечивало сквозь листву деревьев. Прозрачные под его лучами кленовые листья уже готовились опадать. Самые нетерпеливые срывались с веток и кружились в воздухе.
В один из таких теплых дней вернулась Лиза.
Дома ее ждал сюрприз.
Виктор, захватив велосипед и подушку, ушел от нее к Ханнелоре.
– Даже удивительно, что Виктор кому-то еще оказался нужен! – сказала Лиза зашедшей к ней Тоне.
– Надолго ли?

***

Виктор вернулся к Лизе на следующий день.
– Здравствуй, Лиза! – сказал он, и в этот момент был похож на киношного Юрия Деточкина. – Я вернулся!
– Кушать хочешь?
– Да! Пюрешечку с котлетками!
– Садись за стол.
– Лиза! Я не умею готовить еду! Я никогда не готовил! Ханелорочка однажды сказала мне сварить картошку, – смеялся он, вспоминая. – Я ее сварил, но не знал, что надо вылить воду, и она в воде вся расползлась и надо было есть ее ложками! – он уже хлюпал носом от смеха.
– Тюря получилась?
– Ага! – по-детски радовался Виктор.
Потом он уминал пюрешку с котлетами и рассказывал Лизе ужасы, через которые он прошел: «…пылесосил… посуду мыл… стирал… голодал… она мясо не ест… первое не готовит…»
– Но я не сломался, Лиза! Я остался прежним! – честно и преданно смотрел он на нее сквозь толстые стекла очков.
– Ты ешь… ешь! И потом иди отдохни, поспи.
– Угу! – счастливо улыбался Виктор.
А, поев, он запел – громко и фальшиво:

 Садок вишне-евий коло ха-ати,;  
Хрущi над ви-ишнями гуду-уть…

Ну и что, что фальшиво? Он – дома!



* Поторопись!

** Я готов!

*** Вперед!

**** cадово-огородный участок, обычно площадью три сотых га. Инициатор выделения их горожанам – врач Д. Шребер

***** японский поэт Исикава Такубоку