Истории Антонины Найденовой 10. Тифон

Тифон



Праздновали день рождения Лизы.
Собрались бывшие соседи по хайму – теперь уже соседи по социальному жилью: Тоня с Наумом; ищущий общественного признания страховой агент Дима Турецкий с женой-вегетарианкой Светкой; Яша – один, без жены: она от него ушла…
Ну и, конечно, сама именинница и ее муж Виктор, бывший главный инженер по технике безопасности.

После чая с тортом заговорили про гипноз.
Разговор начался с того, что Лиза рассказала про подарок, который сделала себе ко дню рождения: дорогое платье, которое ей – ну совершенно ни к чему, да и не к лицу:
– Продавщица всунула. Не понимаю, куда я смотрела? Зачем купила? Завтра отнесу назад.
– Мне кажется, что продавщиц в бутиках обучают гипнозу. Зайдешь, чтобы только посмотреть, выходишь – уже с чем-то ненужным.
– Это точно. Начинают с интимного вопроса: «Я могу вам чем-то помочь?» И всё. Ты – как кролик перед удавом.
– Если человек волевой, то ему никакой гипноз не страшен.
– Ошибаешься, Виктор, – возразил Наум. – Помню, читал книгу профессора Гримака, психофизиолога. Так вот он описал как группу летчиков-испытателей – уж куда как волевых – без труда вводили в самые глубокие фазы гипноза. А вот люди с рассредоточенным вниманием, не способных к концентрации, гипнозу не поддавались. Содержание внушения проходило мимо их сознания.
– И что, волевым никак не уберечься?
  – Если знать, что тебя гипнотизируют, можно кое-что предпринять.
– Ну…
– Сначала гипнотизеру необходимо установить с тобой раппорт.
– Это что значит?
– Значит установить с тобой контакт.
– Физический?
– Эмоциональный, интеллектуальный. Чтобы возникла симпатия.
– Я такие контакты сам устанавливал, когда на страховки разводил, – ухмыльнулся Дима.
– Он разводил, – подняла глаза к потолку Светка. – Да кто поддавался на твои разводы?
– Да? А помнишь, как я Бирбауха развел? Мы тогда еще на мою премию в ресторане гуляли!
– Ой, да кто его только не разводил, – насмешливо прищурила глаза жена, и что-то вспомнив, хотела продолжить… Но Виктор не дал ей этого сделать:
– Дома разберетесь, – строго сказал он. – Давай, Наум, дальше!
– На чем я остановился?
– На установке контактов, – подсказал он.
– После установки этих контактов открывается возможность влиять на собеседника. Вот этого и надо остерегаться! 
– А как остерегаться?
– Надо не давать установить с собой раппорт: не смотреть прямо в глаза, не отвлекать свое сознание на то, что говорят. Пробуждать его, вспоминая о своих делах, прокручивать в голове любую песню, читать стихотворение, проговаривать по кругу скороговорку. И концентрироваться только на этом.
– Это – когда ты знаешь, что тебя гипнотизируют. А когда не знаешь?
– Ну поддашься, купишь платье, потом поймешь, что оно не нужно, назад отнесешь.
– С платьем-то ладно, а если дело серьезное?
– Для серьезных дел, таких, как государственные, никто из нас не представляет никакого интереса.
– Это почему еще? – был уже готов обидеться Виктор, но разговоры на государственные темы он любил, и поэтому не обиделся, а спросил в продолжение разговора: – И что это за такие серьезные дела? Поподробнее…
– Ну, так сразу…
– Я могу сказать, – загадочным голосом вступил Дима. – Информация, конечно, секретная. Поделился один человек, – Дима показал на потолок указательным пальцем и, понизив голос, продолжил: – В девяносто втором в Кремле готовили визит Ельцина в Японию. Он собирался отдать японцам часть спорных островов Курильской гряды. Это Козырев ему подсказал.
– «Мистер «Да»?
– Он самый. Ельцин хотел сделать подарок японцам. А комитетчики…
– Погоди, КГБ был ликвидирован в 91-ом! Какие комитетчики? – взволнованно встрепенулся Яша.
– Его не ликвидировали. Кто же ликвидирует собственные спецслужбы? Его реорганизовали. В ФСБ. А это всё те же комитетчики, – по-отечески разъяснил ему Виктор и кивнул Диме: – Давай дальше свое секретное!
– Так вот они сделали так, что визит был отменен. Смогли на Совете Безопасности внушить это членам Совета. Присутствовал человек, который владел техникой манипулирования. Только на Ельцина внушение не подействовало. Он был единственный против.
– А почему не подействовало? Не волевой, что ли? А, казалось, воля так и перла из него. Что хотел, то и делал.
– После ночного возлияния он был. А это значит – с «рассредоточенным вниманием»! И еще ему очень хотелось сделать подарок Японии, чтобы подружиться с японцами.
– Ельцин с Козыревым, как враги страны.
– А что это за техника манипулирования такая?
– В КГБ разработали, – продолжил Дима голосом сплетника. – Вот с человеком разговаривают… Он ни сном н духом… А потом идет и делает то, что ему в разговоре внушили. Про разговор не вспоминает и думает, что сам решил это сделать!
– Ну надо же!
– Ясно, зомбировали. И кто это делал?
– Специальных людей обучали. Находили тех, у кого экстрасенсорные способности были.
– Дима, – не выдержала жена Светка, – ты же всё это в газетке «Сов.секретно» вычитал! Там эти сказки печатают.
– Нет, это не сказки! – вдруг сказала Тоня, молча слушавшая разговор. –  Была со мной одна история...

***

Эта история случилась, когда Тоня нашла работу помощником секретаря а одной адвокатской конторе.
Про адвокатов к тому времени она знала немного: живя в Союзе, никогда не сталкивалась с ними. Родители ее были людьми законопослушными и не имели дело с судами. Она только знала, что адвокаты люди богатые и уважаемые. За что уважаемые? Наверное, за то, что богатые.
Наум как-то сказал, что адвокатов уважать не за что, потому что они защищают преступников и защищают за деньги, которыми делятся с ними преступники из украденного. Жертву адвокат не защищает, или будет защищать тоже за деньги, но у жертвы денег нет, их украл преступник.
Жертву защищает прокурор, но его уважать тоже не за что: потому что он этого не делает.
Соглашаться с ним не хотелось, но и возразить ему она не могла: аргументов не было. Хотя можно было признать, что в народившемся племени депутатов, самыми циничными и равнодушными из них были адвокаты.
В ее детстве в соседнем доме жил представительный мужчина, адвокат Арон. Была ли это его фамилия или его имя? Все так и называли его – Арон. Даже дети во дворе: «Вон Арон пошел!» Взрослые говорили, что он берется за самые «громкие» дела в суде.
Юная Тоня представляла себе Арона, как рыцаря Лоэнгрина, который приплыл и защитил Эльзу от ложных обвинений. Как у поэта Брюсова?

В юности кем этот трепет тоски не испытан,
Кто с Лоэнгрином не плыл на волшебном челне?

Так и Арон, выходил с поднятым (или опущенным) забралом против врагов и защищал именем Грааля.
Заносил ли он при этом взятки судьям, договаривался ли с ними?
Об этом она тогда даже не задумывалась, долго считая, что если пробудить в людях высокие чувства, то и приговор будет справедливым и честным.
В то, что сам закон не позволяет судьям быть справедливыми и честными, не хотелось верить.


В адвокатской конторе...


Адвокатская контора находилась на первом этаже жилого дома – как и многие подобные заведения Германии.
Одна комната с решетками на окнах была отведена под секретарскую. Окна выходили в темный и сырой двор с деревьями. Дневной свет скудно заполнял комнату, поэтому под потолком всегда горели длинные и холодные люминесцентные лампы.
Кабинет адвоката и комната ожидания находились на противоположной стороне – теплой, светлой и солнечной. Солнце вселяло веру и надежду.
Контора принадлежала молодой адвокатессе с глазами испуганного кролика – фрау Канинхен.
«Как с такими глазами можно защищать в суде?» – первое, что подумала Тоня, увидев ее.
Секретарша, чьей помощницей она должна была стать, была фройляйн Мари Зингер. Возраст у нее уже был выше положенного для фройляйн, но она была не замужем и потому подходила под это обращение.
– Вы, случаем, не из старинного рода Зингеров, которые придумали иголки в швейной машинке задом-наперед разворачивать? – в шутку спросила Тоня.
– А как же! Из них… – уклончиво засмеялась Мари. Было непонятно, чему: то ли принадлежности ее к старинному роду, то ли разворачиванию иголок.
Кроме нее, в конторе активно суетилась еще одна помощница по хозяйственной части – Ираида. Некрасивая курящая брюнетка средних лет с широким, шмыгающим носом. Она выгнала приехавшего с ней в эмиграцию мужа, не сумевшего здесь найти себя и надоевшего ей своей бесполезностью. И, сказав: «Теперь – впер-р-ред!», нашла себе в сожители местного немца.
Ираида закончила какие-то компьютерные курсы и работала у адвокатессы неполный день: убиралась в конторе и в полдень бегала в русский магазин к корейцам за едой для адвокатессы.
«Салатик – получше какой! Для хозяйки беру!» – всегда предупреждала она продавца.
А вернувшись в контору, подобострастно шмыгая носом, рассказывала об этом:
– Я так и говорю ему: мол, для хозяйки беру! Он и старается! Понимает!
Фрау Канинхен улыбалась: адвокатская контора была ее первым самостоятельным делом, и она нуждалась в любой поддержке – даже в такой, незатейливой и подобострастной.
Тоня быстро выучилась нехитрым премудростям секретарского помощника: отвечать на звонки, регистрировать почту, оформлять новые дела, записывать посетителей на прием, готовить документы для суда...
Основную клиентуру составляли русскоязычные соотечественники.
У фрау Канинхен к ним первенствовало чувство сострадания и жалости. В ситуации, требующие обращения к адвокату, они попадали чаще всего по неопытности, по глупости, из-за плохого знания языка и местных законов.
И как фрау Канинхен ни старалась спрятать размягчающие сердце чувства и быть жесткой, путь к сердцу ее оставался открытым.
И они исповедовались перед ней, открывали свои секреты, забывая, что это – не храм. Здесь не обещают тайну исповеди.
И раскрытием ее можно припугнуть клиента в случае, если возникнет его недовольство из-за ведения дела: «Я напишу на вас донос!» – взбрыкивало у адвокатессы Канинхен прежнее чувство сострадания к ним.
Гонорар-то адвокат все равно получает – выиграет дело или проиграет. Адвокаты, они как врачи: результат не гарантируют.
Гарантировать результат мог «Арон» из ее детства. Только, как тогда, так и теперь, для этого нужны были большие деньги. Одно дело адвоката «Арона» равнялось десятку дел адвокатессы Канинхен. (Совсем как в анекдоте про норковые шубы французской актрисы и секретарши).
Такие дела, простые и понятные, несли фрау Канинхен соотечественники-социалисты.
В особых случаях она вызывала свою знакомую – опытную секретаршу- немку. Та приходила под конец рабочего дня и работала в кабинете.
Во время ее работы по всей конторе стояла уважительная тишина. И возникало чувство, что в глубине этой тишины рождается литературный шедевр. Пишется что-то гениальное, а не проверяются бумаги по судебной тяжбе.
Или хлебные дела – разводы. Фрау Канинхен любила их за нехлопотность и простоту.
А разводились приезжающие часто. Молодые, почти сразу по приезде, вдруг начинали ненавидеть друг друга: в эмиграции вдруг проявлялись ранее незнакомые черты характера. И неровным школьным почерком старательно, с трогательной безграмотностью и доверчивым пересказом бранных слов, не стесняясь, описывали они свои отношения.
Имущества не было – не успевали нажить. А дети были. Их и делили.
Тоня регистрировала эти заявления, смотрела на злые молодые лица заявительниц, видела жесткую непреклонность во взглядах заявителей, слушала их и чувствовала, что не сострадает им, что ей их не жалко.
Не было у них настоящей беды, пришедшей извне. Была беда в них самих.
Впрочем, клиенты – или, правильнее, манданты (хотя привычнее было называть их первым словом) – были разные. И отношение к ним тоже было разным. С одной из них, фрау Цимлих, Тоня даже подружилась.


О ней…

Перламутровая кукла из нежной атласной ткани, которую изнутри набили ватином, не соблюдая анатомии: больше всего понапихали в бедра и конечности. А над фарфоровой головой работал мастер: шелковистые волосы, аккуратный носик, гладкие брови, пухлые губы, глаза черные, глубокие.
После ее ухода в кабинете всегда оставался сладкий запах сандала.
Когда она первый раз появилась в их конторе, то сразу прошла в кабинет, откуда с извинениями тут же был выставлен находившийся там мужчина, и фрау Канинхен занялась ею.
Секретарши поняли, что дело денежное, и старались по мере сил.
Ираида сбегала в китайский ресторан за суши. Принесла, изобразила в лицах: «F;r Chefin!» – и понятливый китаец сразу всё понял: самое свежее!
Мари делала копии на ксероксе, трудилась, как у станка: документов было много. Луч света пробегал снизу по бумаге, и в лоток слетала очередная копия.
Тоня собирала их в стопку по датам.
Фрау Цимлих судилась с бывшим мужем. Тот при разводе и дележе совместно нажитого скрыл какие-то страховки и полученные по ним деньги.
Про нее уже было известно, что она из Москвы, как и ее бывший муж, и что в прошлом она была балериной.
– Наверное, в очень далеком, – с иронией комментировала секретарша фройляйн Мари, намекая на ее размеры.
Скоро выяснились и подробности дела: ее муж, чтобы не отдавать ей деньги, решился на авантюру. Разгадала ее сама фрау Цимлих.
Он задумал объявить бывшую жену сумасшедшей. Для этого снял квартиру над ней, поселил там сообщницу, и та пускала в открытое окно фрау Цимлих какое-то снотворное. Фрау Цимлих засыпала, и тогда сообщница – одна или вместе с ним – заходила в ее квартиру и ушивала ее вещи.
– Не может быть! – не поверила Тоня.
– Хочет ее с ума свести. И не такое придумают, чтобы деньгами не делиться.
– А может, это она придумывает?
– Может. Те, у кого всё в порядке, сюда не приходят.
– Ну да… – согласилась Тоня, вспомнив, что фрау Канинхен работает в связке со знакомым психотерапевтом. Все его пациенты – готовые манданты адвокатессы. Слабая психика и жизненные неурядицы взаимосвязаны.
– Но фрау Цимлих не такая, – мысленно представила она ее. – Спокойная и уверенная, как целый Чубайс.

Как-то после ее ухода адвокатесса вызвала Тоню в кабинет.
– Нужно купить новый замок, – сразу объявила она. – Купить и отнести фрау Цимлих. Нужно сделать это очень срочно.
– А почему она сама не купит?
– Может она не знает, где его покупать.
– Я тоже не знаю. Лучше Ираиде это поручить. Она в покупках толковая: где, что, почем…
– Фрау Цимлих выбрала вас. Она сказала, чтобы это сделали именно вы.
«Прямо «Кавказская пленница»!
– Как купите, позвоните ей. Только не говорите про замок. Скажите, что купили… «красный пуловер». Она боится, что муж прослушивает телефон. И жучки мог поставить.
– Красный пуловер?
– Да. Запишите, чтобы не забыть.
Тоня отправилась в секретарскую, записала в записную книжку: «Красный пуловер – для фрау Цимлих» и продолжила свою работу...

К концу рабочего дня устала. Было много клиентов. Некоторые нервничали, были и такие, кто был не прочь поскандалить…
– Эти манданты такие на-аглые! – тянула секретарша Мари, и слово превращалось в действие и переставало быть определением. – Говорю им, что адвоката нет на месте, а они не верят.
Тоня уже знала такие случаи. Самой приходилось врать. Она старалась делать это вежливо, потому что уже видела ложь в разных учреждениях. И когда ей лгали с вежливой улыбкой, то это переносилась не так болезненно.
Наконец, последний клиент ушел. Работа закончилась.
Она заглянула в записную книжку, куда записывала будущие дела. Нашла запись про пуловер.
По пути домой зашла в магазин и купила: красный, большого размера. Пришла домой, сразу позвонила фрау Цимлих.
– Я купила красный пуловер.
– Спасибо. Принесите мне его сегодня.


У фрау Цимлих…

– Меня зовут Тоня. Я купила то, что вы просили.
– Я – Нина, – фрау Цимлих взяла пакет, пошуршала им, разглядывая. Потом с интересом взглянула на Тоню и кивнула на открытую дверь в комнату:
– Проходи. Я сейчас.
В комнате стоял знакомый запах сандала. Мебели было немного. Стенка, журнальный столик, диван, кресло. Нежилая обстановка, как будто…
– А вот и я! – раздался голос хозяйки.
Тоня обернулась и даже рот открыла от удивления.
Фрау Цимлих стояла в дверях в красном пуловере, в балетной пачке, сизой от времени и в розовых пуантах со сбитыми носками.
Вбежав в комнату, она завертелась на одной ноге.
Тоня отступила подальше к окну и молча смотрела на нее.
Закончив крутиться, она подбежала к креслу и упала в него.
– Давно не танцевала. Устала с непривычки. Садись, – она похлопала по дивану. Тоня послушно подошла, села на диван.
– Ты ведь тоже из балетных? – продолжила Нина. – Мне фрау Канинхен сказала. Она тебе завидует.
– Это она так сказала?
– Нет. Я вижу. Она завидует твоей фигуре, внешности. Завидует, но чувствует свое превосходство. И, наверное, немного жалеет тебя.
– Жалеет?
– Да. Она, вот такая, какая есть, здесь выживет, а ты, красивая, – нет.
Тоня молчала, не зная, что на это сказать, а Нина продолжала:
– Но если ей покажется, что ты ставишь себя выше ее, она тебя выгонит. Так что остерегайся!
– Я отношусь к ней с уважением и не собираюсь… – окончательно растерялась Тоня. – Вы не правы в отношении ее...
– Кончай выкать. Давай выпьем на брудершафт! – Нина прошлепала к шкафу, достала бутылку шампанского и фужеры.
– Будем дружить?
 Они переплели руки, выпили, чмокнули друг друга, и Нина спросила:
– Скажи, вот если бы тебе надо было что-то спрятать в квартире, куда бы ты спрятала?
– Что именно, какого размера?
– С небольшую открытку.
– Помню, на курсах такой же разговор был, и один мужчина – курд в возрасте – сказал, что их женщины всегда прячут свои драгоценности в помойных ведрах.
– И все курдские воры знают про это и, залезая в дом, сразу начинают рыться в их помоях. Ха-ха! А серьезно? Только не говори, что положила бы на самое видное место.
– Не скажу. Я бы положила… – Тоня окинула взглядом комнату, увидела на полке жестяную коробку из-под печенья: из-под полуоткрытой крышки торчали катушки, клубок пряжи. – Вот в такую коробку среди ниток-иголок.
– Да? – недоверчиво посмотрела на коробку Нина, – А в книгу? В обложку?
– Нет. В кино всегда первым делом там ищут.
– Думаешь?
– Уверена. А ты что-то хочешь спрятать?
– Да я всё про мужа бывшего…
– А муж действительно твои вещи ушивает? 
– Не веришь? Адвокатесса тоже не верит. Я в субботу ей понесу доказательства. Сейчас тебе покажу!
Нина поднялась и, шлепая пуантами, вышла из комнаты.
Вернулась с чемоданом.
Открыла его, вывалила содержимое на пол. Из кучи вещей выудила кроссовок.
– Смотри! Купила полгода назад. На распродаже. Сейчас не налезают. А, ведь, совсем не изменилась, – она подняла ногу в розовом пуанте и покрутила полной стопой. – Да?
– Да, совсем не изменилась, – из вежливости подтвердила Тоня.
– А лифчик? – потянула Нина из кучи розовую бретельку и стала расстегивать кофточку…
– Не надо! – испуганно остановила ее она. – Я верю! Только не понимаю…
– А что тут не понимать? Платить не хочет мне причита-а-юще-е-ся… – бормотала она снизу, собирая вещи в чемодан.
Тоня присела рядом, стала помогать.
– Может, тебе в полицию надо? У меня есть знакомый полицейский. Я могу у него спросить.
– И это нести в полицию? Других доказательств-то нет.
Нина закрыла чемодан и мечтательно сказала:
– Вот если бы поймать его на месте преступления! Но как? – она пожала плечами. – Он – хитрый. Ждет, когда я уйду. Или усну.
– И что же делать?
  – Не знаю, – грустно сказала она и, взглянув на Тоню, вдруг оживилась: – А ты можешь мне помочь! Поможешь?
– Конечно. Что надо делать?
Нина взяла Тоню за руку, усадила на диван, сама села напротив в кресло и стала обстоятельно рассказывать:
– В субботу на двенадцать часов у меня назначена встреча с адвокатессой. Я понесу ей эти неопровержимые доказательства, – она кивнула на чемодан. – Приходи без четверти двенадцать. Подойди тихо. Не звони. Я увижу тебя в глазок. Он обязательно объявится, как только я уйду. Я уйду громко. Ты спрячешься. И всё увидишь.
– То есть, я буду свидетелем того, что он у тебя шурует?
– Да.
– А как я его узнаю?
– Кто придет, тот и он. Хотя, подожди! У меня где-то его фотка осталась. Сейчас покажу. Ты пока разливай шампанское.
Нина вернулась быстро, протянула старую черно-белую фотографию. «Значит – не «где-то осталась»… Бережет!» – взяла ее Тоня.
– Вот он, – показала пальцем Нина. – В центре, в белом халате, в распахнутом. Чтоб ему пусто было!
– Он – врач?
– Можно и так сказать. Его потом в Москву забрали. И я с ним. Мы уже к тому времени поженились. Он меня лаборанткой у себя пристроил.
– Лаборанткой? А как же балет?
– Оставила. У меня открылись другие способности.
– А здесь развелись. Почему? – на правах подруги спросила Тоня.
– Он мог бы обеспечить нашу дальнейшую жизнь. Но он отказался это сделать. Я решила, что сделаю это сама. Но только для себя.
– А мне он нравится. Умное, интеллигентное лицо. Не будешь потом жалеть?
– Не буду, – Нина отобрала фотографию, взглянула на нее мельком, бросила на стол и подняла фужер:
– За победу!
– Что ты имеешь в виду?
– Я имею в виду полное поражение противника. Ты же знаешь, что я сужусь с бывшим мужем. Он – мой противник. У эсеров был такой лозунг: «В борьбе обретешь ты право своё!» Вот я и хочу обрести право.
– Право на что?
– Ха-ха-ха!.. – засмеялась Нина, отпила из фужера и, посерьезнев, сказала: – Право на большие деньги. А потом – на свободную богатую жизнь. Вот это и будет моей победой.
– Знаешь, давным давно в Сибири, когда я там учительствовала, мне один умный человек сказал, что у женщины победа – это ее семья, ее материнство... А не трудовые успехи, не ее карьера, и уж тем более – не богатство.
– Я бы не сказала, что это слова умного человека. Я вот не хочу детей. Правда, почему не хочу я поняла только теперь, уже во взрослости! Это по молодости казалось, что они так и останутся вот такими розовыми голопузиками, с которыми ты агукаешь и играешь: «Ути-ути...» А какими они станут, когда вырастут?.. Они вырастут и станут чужими! Я знаю, ты сейчас скажешь про воспитание, образование, социальное окружение... А есть еще и наследственность. И я не хочу, чтобы мой сын был повторением бывшего мужа, а дочь – моим.
Тоня молча допила шампанское.
– Ну ты что! – воскликнула Нина, почувствовав изменение в ее настроении. – Я пошутила! Прав твой умный человек. И не будем об этом. Давай лучше обсудим предстоящее дело. Как ты спрячешься…
– Как и где? – подхватила Тоня.
И они стали весело обсуждать детали предстоящей операции.



В засаде


В субботу утром, точно в назначенное время, Тоня подошла к Нининой двери.
Дверь тут же открылась. Нина, уже одетая для выхода, ждала ее.
Прижала палец к губам.
Тоня неслышно вошла внутрь, а Нина с шумом вышла, захлопнула дверь, загремела ключами, закрывая замок на несколько оборотов.
Громко прогремела колесиками тележки по ступенькам – и наступила тишина.
В этой тишине Тоня прошла в комнату.
В кресле лежала Нинина балетная пачка. Острые края серого тюля торчали в разные стороны, напоминая экзотический цветок пустыни – каменную розу Сахары.
Из открытого окна тянуло свежестью. Но закрывать окно Тоня не стала. Как договаривались. На диване были разбросаны подушки. Она зарылась в них, накрылась мягким толстым пледом, сверху бросила пачку. Замаскировалась. Как будто Нина спала здесь и, встав, забыла убрать. Как отрепетировали.
В комнате тикали настенные часы: Тик-так... Тик-так... 
Легкий ветерок из форточки гонял по комнате притаившийся в углах дурманящий запах сандала. Тоня укрылась с головой, оставив маленькую щелочку, чтобы видеть и слышать. Лежала, прислушивалась. По словам Нины, муж в это время и приходит.
Через открытое окно проникал шум улицы: вот проехала машина. Вот раздались детские голоса. Застучал мяч об асфальт.
И совсем близко – какие-то металлические звуки, шорохи...
И вдруг ей привиделось, как наяву: она примеряет балетную пачку Нины. Пачка ей широка в талии, и она спешит подогнать ее под себя. До выхода всего двадцать секунд!
Время идет, часы отсчитывают секунды: двадцать... девятнадцать... восемнадцать... Она спешит. Где нитки? 
...пятнадцать...
Вот в шкафу в жестяной коробке из-под печенья. Она открывает ее… Белых ниток нет! Только черные!
...тринадцать...
Она начинает ушивать черными... десять... семь...  Быстро-быстро – стежки... три…
Натягивает пачку... два... выбегает на освещенную сцену... .
…один! Успела!
Сцена заполнена танцующими людьми. Танцуя, они пробегают мимо нее... Она ощущает движение воздуха... Приглядывается... Ба! Знакомые всё лица! Они принесли ей обиды, унижения, неприятности, отразившиеся на ее дальнейшей жизни...
 – Ты – мазохистка! – зло кричат они ей. – Это твое неразумное самопожертвование! Мы-то здесь при чем? Ты реализуешься через саморазрушение!
Тоня молчит, закрывает лицо руками, чтобы не было видно ее слез. Неправда! Чувство долга, привычка к добросовестности, талант заставляли ее вести дело до конца. Ей становится неуютно, противно колется жесткий тюль. Не хочется смотреть на них. Не хочется ничего вспоминать. Текут, не переставая, слезы… Беспокойство и холод...
И она бежит со сцены ...два... пять... десять... на ходу сдирая с себя балетную пачку... тринадцать... Надевает свою одежду... пятнадцать... семнадцать...  восемнадцать... девятнадцать... двадцать! Успела.
Как холодно! Какая-то женщина подходит и закрывает окно. Откуда она ее знает? Кто это? Женщина оглядывается. И Тоня видит: это она сама вытирает слезы и улыбается! Нет, это не она… Это тот мужчина с фотографии… Это он смотрит на нее успокаивающим взглядом: «Всё будет хорошо! Верь в себя!» Как не хватало ей этих слов! Тело успокоилось. Стало тепло и спокойно на душе. Она вытянулась по всей длине дивана и улыбнулась.
Так и лежала, улыбаясь, с закрытыми глазами, забыв, где она и для чего здесь…
Но как только услышала металлические звуки замка в прихожей, тут же вспомнила про задание, зарылась в подушки, оставив щелку для глаз, натянула на себя плед и затаилась под ним, прислушиваясь к звукам…
Услышала шаги в прихожей, шорох у двери…
– Это я! Всё в порядке? – раздался голос Нины.
Тоня тут же отбросила плед: «Уф, жарко!»
– Нина, он не приходил, – отчиталась она, вставая с дивана.
– А кто закрыл окно?
– Я.
– А это что? – Нина подобрала с пола балетную пачку. – Смотри! Видишь, свежие стежки? А говоришь, не приходил. И главное – черными нитками! Это, чтобы меня унизить. Мол, никакая ты не балерина.
– Это я ушила, – вспомнила Тоня. – Белых ниток не было. Только черные. А я спешила. Надо было на сцену. Я сейчас распорю...
– А где их не было? – почему-то насторожилась Нина.
– В коробке. Мне как будто привиделся сон наяву.
– Ты что, спала? Спала и видела во сне кого-то, кто тебя обидел, нанес душевную травму?..
– Да...  – растерялась Тоня под пронзительным взглядом ее черных глаз.
– Эти люди, которых ты видела во сне, перестанут для тебя существовать. Это прошлое ушло из твоей памяти.
– Без памяти о прошлом настоящее теряет смысл! – вспомнила Тоня чьи-то умные слова.
– Сотрется не всё твое прошлое, а то, что нанесло тебе психологическую травму. Сотрутся они, твои враги. Ты их больше не вспомнишь. Амнезия. Возрастная регрессия. Это он может. Он может создать любую фантазию.
– Кто он? И потом я видела во сне и себя. Я же себе не враг.
– Тогда они тебе не страшны, – усмехнулась Нина. – Есть такая африканская пословица: «Если нет врага внутри, враг снаружи не причинит вреда».
– А если есть…
– Смирись и живи с врагом! Или обрати его в друга.
– Или победи его в себе! Как у Шварца.
– У Натана Schwartz-Salant?
– Нет, у Евгения... Львовича… Драматурга. Нина, ты сказала, что он это может. Кто он?
Не ответив, Нина пошла к серванту, по пути бросив балетную пачку в кресло, взяла с полки коробку, открыла ее и сказала: – Дьявол!
Было непонятно: она ответила на ее вопрос или выругалась.
Ничего больше не сказав, Нина вышла с коробкой из комнаты.
Подождав немного, Тоня пошла в прихожую, стала одеваться, чтобы идти домой. Из спальни появилась Нина.
– Я не помогла тебе, – глядя на ее удрученный вид, догадалась Тоня.
– Мне – нет. Зато ему помогла.
– Кому?..
– Потом объясню. Сейчас мне надо решить, как поступить с возникшей проблемой.
– Возникшей из-за меня?
– Да, – укоризненно взглянула на нее Нина.
– Может, я могу тебе чем-то помочь? – спросила Тоня, стараясь, хоть чем-то искупить свою вину, которую вдруг отчетливо почувствовала.
– Можешь. Я хочу забыть своего бывшего. Вычеркнуть из жизни.
– Понимаю. И как я могу помочь?
– Сейчас объясню. Я познакомилась с мужчиной по интернету. Завтра утром должна быть первая встреча. Но я уже никому не верю. Я боюсь, что меня опять обманут.
– И чем я…
– У тебя, наверное, опыт больше. Ты – красивая. Сходи на первую встречу вместо меня. Проверь его. А?
– Что проверить? – растерялась Тоня.
– Что он за человек? Не хочет ли меня обмануть? Не женат ли?
– Да как же это проверишь? И потом я работаю утром.
– Отпросись.
Раздумывая, Тоня отвела взгляд от Нины и увидела стоящий у двери чемодан. Розовая бретелька лифчика беззащитно свисала из-под крышки.
– Поверила адвокатесса твоим доказательствам?
– Нет, – грустно покачала головой Нина. – Никто не верит. Все обманывают. Никто не хочет помочь.
– Хорошо, я схожу.
– Спасибо! – обняла ее Нина. – Я научу, как себя с ним вести.


Встреча в парке…


В Grosser Garten* цвели сирень, азалии и каштаны...
Тоня нашла скамейку, отсчитав от начала аллеи третий кустарник, стриженный пирамидкой. На ней уже сидел черноволосый мужчина в куртке и джинсах. Он смотрел на подходившую Тоню спокойно и внимательно. Она бы сказала, по-деловому. Навстречу ей не встал, а, показалось, скользнул взглядом по сторонам.
Тоня подошла, села не рядом, а ближе к краю. Пусть сам подвигается. Но мужчина не подвинулся к ней, а негромко сказал:
– Вы мне звонили.
У него был странный акцент.
– Да, – ответила она так, как наставляла ее Нина.
– Я готов вас выслушать.
– Сначала я хочу узнать.
– Что именно?
– Насколько серьезны ваши намерения.
Тоне показалось, что мужчина удивлен ее словам. Что-то было не так. Во всяком случае, на знакомство это было не похоже. Но она следовала наказам Нины.
– В противном случае, меня бы здесь не было, – сказал он.
– Это всё, что вы можете предъявить, как серьезность намерений? – гнула она Нинину линию.
– А что еще вам нужно предъявить?
– В следующий раз я жду от вас серьезных доказательств. Я позвоню, – сказала Тоня, встала со скамейки и пошла по аллее парка.
Мужчина, что-то обдумывая, внимательно смотрел ей вслед. Она это почувствовала спиной. Мужчины часто смотрят ей вслед. Это всегда приятно. Но сейчас ей почему-то стало не по себе. Казалось, что кто-то следит за ней. Даже холодок пробежал между лопаток.
Она поспешно вышла из парка, оглянулась. Никто за ней не шел. Идя к трамвайной остановке, еще несколько раз обернулась. Никого.
Она дождалась трамвая и поехала к Нине.


***

– Ну рассказывай!
– Он не немец! Говорит с акцентом. Черноволосый. Смуглый.   
Нина напряженно слушала и в этом месте как-то даже удовлетворенно кивнула.
– А в лице есть что-то такое, – неопределенно показала Тоня руками, – брови по бокам вниз. А вообще, он симпатичный. Только, как-то это не было похоже на знакомство. Я бы вела себя по-другому, если бы сама пошла знакомиться.
– Нет, надо именно так. А то на шею сразу сядут.
– Ну не знаю. Насчет того, женат ли он, не поняла. Кольца нет, одет аккуратно, но чего-то боялся: всё по сторонам зыркал. Может, и женат. Ну что?Опять не помогла?
– Напротив. Очень даже помогла. Я сделала выводы и теперь знаю, как себя вести дальше. Спасибо! Думаю, что ему можно предложить совместную поездку куда-нибудь на юга! Так мы сможем лучше познакомиться друг с другом.
– Так сразу… на юга? – от удивления повторила за ней Тоня. – Ты же его совсем не знаешь.
– Я поняла, что он тот, кто мне нужен!
Озадаченная ее ответом Тоня даже не нашла, что сказать.
Да и некогда было: надо было спешить на работу.


Билет на балет


Приехала она в контору вовремя, после обеда – на сколько и отпрашивалась. Фройляйн Мари что-то печатала. Ираида мыла на кухне посуду.
Тоня занялась регистрацией почты. В секретарскую зашла адвокатесса.
– Фрау Цимлих не звонила?
– Нет.
– Позвоните ей. На днях будут готовы все бумаги. Нужна ее подпись.
– Она собирается уезжать, – вспомнила Тоня.
– Как? Куда? – в глазах адвокатессы тут же отразилась растерянность.
– С женихом отдыхать. Куда – не знаю.
– Мне же надо подавать документы в суд! – ахнула она, и кроличьи глаза наполнились испугом. На встревоженное аханье хозяйки тут же примчалась Ираида: «Шо такое?»
Адвокатесса отчаянно боялась этого суда.
И Тоня вдруг поняла почему: материалы дела фрау Цимлих были не написаны, а будто сотканы из запаха благовоний, всегда наполнявшего кабинет во время ее визитов, и из ее тихого, настойчивого голоса, плетущего затейливые узоры доказательств. В испуганном воображении адвокатессы возникала страшная картина: ей казалось, что как только судья возьмет в руки исковое заявление – строчки текста совьются в струйку дурманящего запаха, поднимутся к потолку или утекут в раскрытое окно. И судья, глядя на чистые листы, скажет: «А подать сюда этого адвоката! А лишить его статуса...» 
– И с чего я решила, что это дело прибыльное? Задурила мне Цимлих голову, – испуганно покачала головой адвокатесса. Секретарши молчали. Она взглянула на них, и испуг в ее глазах сменился гневом.
– И куда вы все смотрели? Помощников много. А толку от вас никакого. Уволю всех! Звоните ей!
Мари тут же схватилась за телефон. Ираида исчезла.
– Не отвечает.
– Я могу к ней сходить, – предложила Тоня и добавила: – После работы.

***

– Нина, адвокатесса волнуется. Бумаги в суд на днях будут готовы. Надо прочитать, подписать. Заплатить.
– Конечно-конечно! – замахала на нее Нина руками. – Только сначала разберусь с женихом.
– Ты сначала в контору сходи.
– Обязательно! Прямо сегодня. Обещаю, – Нина клятвенно сложила руки, потом спросила с лукавой улыбкой:
– Ты любишь балет?
– Люблю.
– Вот тебе в знак моей благодарности билет на балет, – как фокусник достала она его из кармана.
– «Вот билет на балет. На трамвай билета нет…» – пропела Тоня.
– А надо? Я куплю.
– Не надо! – засмеялась она. – Это из песни Корнелюка. Что за балет? Где?
– В камерном театре. Балет «Снежная симфония».
– Даже не слышала. Спасибо!
– Только у меня к тебе еще одна просьба.
– Да.
– Этот мужчина там будет.
– Сходила на балет, называется, – укоризненно посмотрела на нее Тоня. – Может тебе самой пойти? Вдруг я ему не понравилась? И как ты потом объяснишь, что приходила другая?
– Объясню. Это я умею.
– И что теперь ему говорить?
– Ничего. Он просто должен мне что-то передать.
– Что?
– Доказательство серьезности своих намерений, – строго объяснила Нина. – После того, как он отдаст тебе «доказательства», ты отдашь ему вот это.
Она протянула запечатанный конверт.
– А здесь что?
– Здесь моя фотография на картонке. По-старинному. Я там хорошо получилась. Должен же он меня увидеть. А на обороте – стихи. Сама сочинила.
– Ты пишешь стихи?
– Когда я влюбляюсь, ко мне приходит вдохновение.
– Прочитаешь?
– Обязательно. Как-нибудь потом.


В камерном театре...

В театр Тоня надела синее платье из искусственного шелка. Перед уходом накрасила губы. Из зеркала на нее смотрела молодая женщина с красивым лицом в открытом шелковом платье, которое ей очень шло.
Она поправила волосы и улыбнулась. 

Камерный театр находился в старом здании, пострадавшем от войны, но недавно отреставрированном. В полу фойе через толстое стекло можно было разглядеть уцелевшие фрагменты каменных подвалов.
Тоня вошла в зрительный зал, окинула взглядом немногочисленных зрителей. «Кавалера» среди них не было. Она села на свое место, поглядывая на входную дверь и вспоминая наставления Нины: «Передашь ему конверт только после того, как он отдаст тебе свой!»
Она открыла сумку, проверила: конверт на месте. Не забывая поглядывать на дверь, стала разглядывать сцену.
Сцена начиналась сразу от первого ряда и уходила вглубь небольшим открытым пространством. Там уже были выстроены декорации холодного Севера: ели в снегу, белые сугробы. В глубине сцены, за прозрачным тюлем что-то сверкало. Приглядевшись, Тоня увидела снежную бабу. «Баба» время от времени чуть шевелилась, и тогда на ней вспыхивали искры.
Сбоку свисала глыба льда, подвешенная на веревках, с которой срывались в прозрачную ванну звонкие капли воды.
В зале медленно гасло освещение, двери закрыли, а «кавалер» так и не появился.
Свет погас, и зазвучала музыка. Григ «Утро».
Софиты осветили сцену.
И вдруг прямо из сугробов возникли две девушки в белых легких туниках! Они все время, пока заполнялся зал, лежали на полу сцены под белоснежным, искрящимся ватином. Волшебное появление, как в сказке!
Музыка менялась, и вместе с ней сменялись танцевальные картины.
В финале под музыку «Грустного вальса» Сибелиуса балерины с простодушием юности, послушной гибкостью молодых тел, с осознанием своего очарования повели рассказ о власти смерти.
Глыба все таяла, капли срывались вниз. Девушки кружились, замирали в арабесках, взлетали в прыжках... Такой неуправляемый вихрь жизни! А большие напольные часы в глубине сцены отстукивали время.
Внезапно музыка оборвалась долгой паузой. Оборвался танец.
Сцену медленно окутывают синие сумерки…
Так же медленно в них вступает продолжение музыки: звучит в низком регистре кларнет с виолончелями.
И из-за тюлевого занавеса неожиданно появляется снежная баба в балетной пачке с длинной полосой искрящегося тюля в руках. Она снежным вихрем пробегает по авансцене… И когда она снова скрывается за занавесом, балерин на сцене уже нет.
Фигура фактурной снежной «бабы» показалась Тоне знакомой: «Уж не Нина ли это?»
Флуоресцентным холодным светом засветилась истаивающая глыба льда. Вместе с ней истаивают в пианиссимо последние звуки скрипок.
Финал. Смерть.
Но зажигается свет, и балерины снова появляются из-под сугробов.
Живые, молодые, здоровые! Улыбаются, раскланиваются. Жизнь продолжается!
Зрители аплодировали им стоя. Поклонники несли цветы. Тоня аплодировала вместе со всеми. И вдруг почувствовала движение рядом с собой. Взглянув, увидела черноволосого мужчину, того – из парка. Она тут же сосредоточилась и, как учила Нина, протянула руку, мужчина не удивился этому жесту и вложил в нее небольшой твердый конверт. Она убрала его в сумку,  потом достала свой конверт, такой же твердый, и сунула его в протянутую руку.
Балерины исчезли со сцены, аплодисменты стихли, зрители потянулись из зала. «Кавалера» рядом уже не было. «А поцеловать?»

***

Тоня вышла из здания театра. Был теплый, светлый вечер.
Задание Нины она выполнила: конверт «с серьезными доказательствами» лежал у нее в сумке. Осталось только отнести его ей.
Она не спеша шла по улице, вспоминала спектакль: находка с появлением балерин из-под снега ей понравилась. Как и пробежка «снежной бабы». Всё-таки, это была Нина! Следила за мной? Или захотела посмотреть на «кавалера»? Интересно, как она пробилась в спектакль?

Нина торопливо вскрыла конверт, внимательно рассмотрела содержимое, не извлекая его, и победительно улыбнулась.
– Есть серьезные доказательства?
– Да. И теперь мы вместе едем отдыхать! 
– Невероятно. Ты ему поверила? Чем же он доказал?
– Это секрет!
– А когда едете?
– Уезжаем сегодня вечером. Всего на неделю. Я так счастлива! Я поеду с женихом в путешествие!
– Подожди, ты уедешь, а как же суд? Бумаги готовы. Адвокатесса тебя ждет. Ты же обещала сходить!
– Я ей позвонила и велела дело пока в суд не передавать, потому что у меня появились новые факты… 
– И что она?
– Я думаю, она мысленно перекрестилась. И папку с моим делом тут же убрала с глаз долой.
– Почему ты так думаешь?
– Да потому что даже от одного вида папки с моей фамилией у фрау Канинхен начинает разыгрываться пассивное воображение. А адвокату нужен не уход в грезы, а трезвость мысли. А еще ей кажется, что я действую на нее через тебя.
– Значит… и меня, как папку? С глаз долой?
– Если только ей покажется, что ты ставишь себя выше ее. Я тебя об этом уже предупреждала!
– Интересно, а как это ты действуешь на нее через меня? 
– Она на тебя смотрит и представляет себя на подиуме, или на сцене…  И все вокруг восхищаются, говорят комплименты!
– Нина, ты – фантазерка! – засмеялась Тоня.
– Еще какая! – весело согласилась Нина, подошла к ней, взяла за руку. – А ты можешь, пока меня не будет, пожить в моей квартире?
– Зачем?
– Неделю! – просительно заглянула она ей в глаза.
– Ну, если только неделю… – сдалась Тоня.
– Спасибо! Прямо сейчас и оставайся. Позвони мужу, предупреди.
– Он в Москве. Деньги ищет для нового бизнеса.
– Как удачно!
– Не понимаю… – начала Тоня, но она перебила:
– Погоди, помнишь ты говорила, что у тебя есть знакомый полицейский?
– Да. Сергей.
– Позвони ему. Попроси, чтобы он приехал.
– Зачем?
– Ну, во-первых, тебе будет не скучно. А во-вторых, он бы мог устроить засаду на мужа-вора. Он возьмет его на месте преступления. Отличится по службе!
– Ну не знаю...
– Ну что ты не знаешь! Это же так интересно! Ты наденешь мою пачку! Вот она в кресле. Подсунешь подушку под лиф. Будешь мной. Ты же любишь театр! Звони! Звони прямо сейчас!
И Тоня почему-то подчинилась, позвонила.
– Приедет после работы.
– Ты видишь, как всё удачно складывается! – Нина даже в ладоши захлопала. – Мой бывший придет, дверь ключом откроет, а немецкий мент ему: «Хенде хох!» – комично изобразила она в лицах.
– Нина, а почему ты не поменяла замок? Фрау Канинхен что-то говорила о новом замке… Я должна была его купить…
– Купила?
– Не помню, – наморщила лоб Тоня, вспоминая. Нина подошла близко и выжидающе смотрела на нее…
– Нина, объясни мне, что за загадки такие у тебя с твоим мужем? – отстранившись от нее, спросила Тоня. – Кто он? Что от него можно ожидать? Я тебе помогаю и ничего не понимаю. Скажи правду.
– Ты хочешь знать правду? Для чего?
– Ну, хотя бы для того, чтобы дурой себя не чувствовать. Пока буду сидеть  в квартире одна, не зная для чего.
– Здесь «жучки»! – Нина таинственно обвела руками пространство вокруг себя. – Пойдем в ванную.
В ванной она открыла кран и объяснила:
– Чтобы не подслушали.
Медленно и лениво вода полилась тонкой струйкой. «Экономит?» – пришла Тоне насмешливая мысль. Нина, как будто поняла и стала регулировать толщину струи, завозилась с краном… Возня успокаивала и усыпляла. А тут еще Нина почти шепотом стала считать…
Под ее тихий счет Тоня смотрела на воду, не отрываясь. Досчитав до двадцати, Нина стала говорить...
Потом замолчала, закрыла кран, подошла к Тоне, положила руку ей на голову:
– Я тебе рассказала, как ты просила, – прошептала и стала считать: двадцать... девятнадцать… Дойдя до десяти, отчетливо проговорила: – А теперь всё, что слышала, ты забудешь, – досчитала до одного и громко сказала: 
– Мы подруги. Да?
– Да.
Они вышли из ванной. Тоня привычно направилась в комнату, а Нина – в спальню переодеться к поездке.
Вскоре она заглянула к Тоне уже одетая по-дорожному – в светлом пыльнике, в косынке и темных очках, с небольшой дорожной сумкой в руке.
– Мне пора. Мы договорились встретиться с ним на вокзале.
Тоня вышла в прихожую. Они обнялись.
– Счастливого пути!
– А тебе – счастливо оставаться!
Нина подошла к двери и обернулась:
– Ты помнишь, что я тебе говорила в ванной?
– В ванной… Нет,  не помню...
Нина улыбнулась и вышла, закрыв за собой дверь.

***

Тоня осталась одна. Пошла в комнату, взяла балетную пачку. Черные нитки Нина уже распорола.
Она надела ее, подложила под лиф маленькую подушку. Повертелась перед зеркалом и хмыкнула: спутать ее с Ниной муж сможет только, если будет сильно пьян. На спинку кресла был наброшен красный пуловер. Она надела и его. Вот теперь похожа! Это был тот пуловер, что она купила Нине. Фрау Канинхен попросила...
– Нет! – вдруг громко воскликнула Тоня, – Канинхен просила купить новый замок! А при чем же здесь пуловер?  Ее муж…
Что про него говорила ей Нина?
Она запомнила ее слова, не вникая в их смысл.
Тоня тут же взяла лист бумаги и записала их. Потом почувствовала страшную усталость, заболела голова. Тогда она прилегла на диван и уснула…

Ее разбудил звонок в дверь.
Сергей!
Она вскочила с дивана, поправила подушку на животе и поспешила в прихожую.
Открыла дверь и… остолбенела!
Перед ней стоял черноволосый мужчина, тот, что из парка-театра…
– Нина уже уехала на вокзал. Вы разминулись? – она придержала рукой дверь, не впуская его: узнав, что Нина ждет его на вокзале, он должен был тут же рвануть по ступенькам вниз… Но он не рванул.
Не отвечая, он шагнул вперед и взмахнул рукой перед ее лицом. Отпрянув, Тоня разглядела в его руке дискету.
– Здесь нет того, за что ты получила деньги!
– Я?… Я ничего не получала…
– Что ты сказала?
– Я сказала, что не знаю ни о каких деньгах...
– Шармута!**
Тоня похолодела. Незнакомое слово, произнесенное мужчиной сквозь сжатые зубы, прозвучало как грязное ругательство, как страшное оскорбление. Оцепенев, она молчала, ничего не понимая.
И тогда он швырнул дискету прямо в нее.
Тоня вскинула руки, защищая лицо. Показалось, что сейчас ударит... И не ошиблась: он ударил ее кулаком снизу в живот. Она согнулась, обхватив себя, защищаясь от следующего удара.
Но удара не было.
Мелькнуло лицо Сергея и его сложенные руки в замок, который он обрушил на мужчину. Тот рухнул ей под ноги…

***

Дальнейшее было, как в тумане...
Скорая помощь… Осмотр, укол, какие-то таблетки… «Подушка смягчила удар, было бы хуже!»
 Полиция… Допрос, объяснение, урывки подслушанных разговоров...
  ...она – экстрасенс... муж… психофизиолог Исай Цимлих... дискета с разработками… искала по интернету покупателя... попала под «колпак» органов... установлена слежка… ничего не дала… контактировала не сама... через подставное лицо… подруга… внушаемая… подчинила себе… она всё записала… передала Шмидту… он взял покупателя… отличился...

Уже под утро Сергей отвез Тоню домой. Приготовил кофе, сделал бутерброд.
– На работу сегодня не ходи. Позвони, возьми отгул. Спи. Я после дежурства заеду. Возьму твои ключи.
  Он ушел.
Тоня выпила кофе, съела бутерброд и набрала телефон конторы.
– Мари, я плохо себя чувствую. Не приду сегодня…
– Ты знаешь, сколько здесь работы! Я тоже себя плохо чувствую. Фрау Канинхен будет недовольна. И так последнее время ты отстраняешься от дел. Как будто нас за людей не считаешь! А это, знаешь, никому не понравится, – выговаривала она чужие слова громким шепотом, видно загородившись рукой. Тоня морщилась. Голова и так раскалывалась.
Не дослушав, она положила трубку. И легла спать.



Всё закончилось…

Вечером приехал Сергей. Привез утку в сычуаньском соусе  из китайского бистро. Посоветовал комиссар: «Купи то, что она любит!»
– Спасибо! Очень вкусно, – поев, поблагодарила Тоня. – То, что мне было нужно!
– Теперь ложись. Врач сказал, что тебе нужен покой и сон.
– Что-нибудь известно о Нине? – улегшись в постель, поинтересовалась она.
– Нет. Но те люди, которым она продала фальшивую дискету, обмана не прощают. Деньги-то она сразу перевела на свой подставной счет.
– А муж? Он действительно ученый?
– Да. Ты же всё записала. Как тебе удалось ее разговорить?
– Она не боялась рассказывать: дала установку, что я должна всё забыть. Я слушала ее, как во сне, не понимая, а слова записывались в мозгу, как на магнитофонную ленту. Нина ушла, и я сразу механически переписала с «магнитофона» на бумагу, и запись в голове тут же стерлась.
– Хочешь прочитать, что ты записала?
– Интересно.
– Вот, я перепечатал, – Сергей достал из внутреннего кармана куртки, висевшей на спинке стула, сложенный лист, протянул. Тоня взяла его с некоторым испугом: всё это возвращало ее к пережитому ужасу. Но любопытство пересилило, и она стала читать…
«Мой бывший муж Исай Яковлевич – ученый. Он участвовал в секретных разработках КГБ… Когда страны не стало, работы прекратились. Но муж смог продолжить работу по созданию непобедимых воинов, неуловимых разведчиков, бесстрашных диверсантов. Это была наша общая работа. Она стоила больших денег. Он отказался от них. А я их получила…»
– Чушь какая-то! И что, к этому отнеслись серьезно?
– Это не чушь! Я потом тебе еще одну бумагу дам прочитать.
– А где ее муж сейчас?
– В Израиле. Проверили – и виза, и билет, и регистрации вылета и прилета.
– И дискета у него. Это ее он искал у Нины в квартире. И нашел. Я даже знаю – когда. Я была у нее в это время. Была в каком-то гипнотическом сне, как будто кто-то управлял моим сознанием. Нина потом сказала, что это муж провел со мной сеанс гипноза. Он нашел дискету в жестяной коробке для рукоделия. Я оставила ее открытой – пачку ушивала… Не смотри на меня, как на сумасшедшую. Он забрал дискету и подменил на другую. Сейчас я поняла о какой проблеме тогда говорила Нина. Она проверила, увидела, что дискета фальшивая, может, даже пустая… А она уже договорилась о встрече с покупателем. Понимаешь?
– Да.
– Вот она и подстраховалась: послала меня на встречу. Сначала в парк, чтобы «покупатель» увидел «продавца»… А потом – в театр, где я передала «покупателю» фальшивку. А в конверте, что он мне отдал, была банковская карточка. Я это поняла сейчас.
– Ловко она тебя использовала.
– Подло. Меня оставила в своей квартире и уехала. Знала, что придут с «разборками». Подставила меня. Ведь убить же могли. «Мы – подру-уги!» Гадюка!
– Еще какая! – охотно согласился Сергей.
– Если бы не ты… Наверное, убили бы. Сам говоришь, обман они не прощают.
Сергей промолчал.
– Я слышала в полиции, как про меня сказали, что я – лицо внушаемое. Наверное, поэтому меня Нина и выбрала. Ей нужна была помощница. Вон с него всё началось! – кивнула она на красный пуловер, брошенный на стул.
– Что именно?
– Я выполнила ее «установку»: купить вместо замка «красный пуловер». Пошла и купила, – с усмешкой пожала она плечами. – И всё – из-за этой дискеты! Что на ней?
– Вот, почитай!
Тоня взяла тонкий лист с отпечатанным через копирку текстом на русском. «Как самиздат!»

«…этот метод гипноза в КГБ освоили в начале 70-х годов. Секретные разработки, проводимые сотрудниками комитета госбезопасности, объединили восточный и западный подход к гипнозу. Проект, получивший кодовое название «Тайфун», перевернул все представления о гипнозе. Проект преследовал три цели: быстрое гипнотизирование не подозревающих об этом людей; создание длительной амнезии; внушение длительной и оперативно полезной постгипнотической суггестии. В КГБ гипноз применялся сотрудниками ведомства для воздействия на подсознание нужного объекта и внушение ему необходимого алгоритма действий. Для (погружения) введения в транс по новой технике гипноза не требовалось ни создания специальной обстановки, ни, тем более, согласия объекта. Манипулирование производилось при обычном разговоре…»
– Интересно?
– Такие опыты с психикой и в обычной жизни происходят. Я вот сейчас подумала: может, Нина была права, когда говорила, что не хочет детей? Вот и я так думаю… Ведь они будут такими же доверчивыми, мягкими, как я сама. Жесткими не получится – не в кого. Они будут пытаться ломать себя, чтобы было легче… А от этого станет еще труднее. Я сама пыталась. Не получилось. Знаешь, это как раньше принесешь в местное ателье журнал мод с фотографией манекенщицы. «Такой же фасончик?» – глянет портниха. А ты уже видишь себя не только в платье из журнала, но и той, что на фотографии: такой же свободной, сильной, успешной, отстраненной от проблем. А потом зайдешь в примерочную, посмотришь в зеркало – а там ты. В плохо пошитом платье неумелой портнихой. И почему-то жалко не себя, а ее. И улыбнешься ей: «Неплохо!» И вот так всё время искренне возвышаешь другого – до тех пор, пока тот так же искренне не перестает тебя уважать, поверив в собственную значимость. И никуда от этого не деться… – она откинула голову на подушку и закрыла глаза.
Сергей осторожно забрал лист из ее руки и, убирая назад в карман, вытащил конверт.
– Да, забыл! Заглянул в почтовый ящик. Тебе. Утром ничего не было. Видно, недавно бросили.
Конверт был без марки, адрес написан от руки. Она вскрыла его.
Письмо было от фрау Канинхен.
Тоня прочитала, опустила руку с листом на одеяло.
– Что?
– Меня, Серега, уволили из конторы.
– За что? Что сегодня не пришла?
– Не только. Вот фрау Канинхен пишет про свою обиду. Что она меня взяла на работу, пожалела. А я оказалась неблагодарной, ставлю себя выше ее, и вообще их за людей не считаю! Хочу не прихожу... Муж у меня – паразитирующий элемент… сумасшедший…
– Что, правда про мужа?
– Есть немного, если с ее колокольни смотреть. Она его боится.
– Но он-то здесь при чем? Давай я сейчас позвоню и объясню…
– Не надо. У нее в телефоне мой номер забит. Трубку не возьмет. Это я по делам в конторе знаю.
– Я со своего. Ты же работы лишилась.
– Не надо. Меня об этом Нина предупреждала. Уволили и ладно. Я другую работу найду.

* Получатели социальной помощи

** Название парка «Большой сад»

*** грубое, оскорбительное слово арабского происхождения, используется в израильском сленге