Истории Антонины Найденовой 10. Тифон

Тифон или танцы в пачках

– Вы знаете, удивительно – вот вы меня ни разу не загипнотизировали,
а проблема ушла.
– А с чего ты взял, что я ни разу тебя не загипнотизировал?
– Я бы помнил!
– Нет, ты бы не помнил. Ты же видишь этих всех людей – они ничего не помнят.
(Из подслушанного)



Праздновали день рождения Лизы.
 
Собрались гости, бывшие соседи по общежитию – теперь соседи по социальному жилью: Тоня с Наумом, страховой агент Дима Турецкий с женой-вегетарианкой Светкой, бывший футболист Яша – один, без жены: она от него ушла…

После чая с тортом заговорили про гипноз.
Разговор начался с того, что Лиза рассказала про подарок, который сделала себе ко дню рождения: дорогое платье – ну совершенно ей не нужное, да и не к лицу:
– Продавщица всунула. Не понимаю, куда я смотрела? Зачем купила? Завтра отнесу назад.
– Мне кажется, что продавщиц в бутиках обучают гипнозу. Зайдешь, чтобы только посмотреть, выходишь – уже с чем-то ненужным.
– Это точно. Начинают с интимного вопроса: «Я могу вам чем-то помочь?» И всё. Ты – под гипнозом.
– Если человек волевой, то ему никакой гипноз не страшен.
– Ошибаешься, Виктор. Помню, читал книгу профессора Гримака, психофизиолога. Так вот он описал, как группу летчиков-испытателей, уж куда как волевых, без труда вводили в самые глубокие фазы гипноза. А вот люди с рассредоточенным вниманием, не способные к концентрации, гипнозу не поддавались. Содержание сказанного проходило мимо их сознания.
– И как же тогда быть нам, волевым?
– Ну уж и волевым!
– Эх, Лиза! Прожила – и не заметила! Так как уберечься?
– Главное – не уснуть…
– Ага, в магазине – самое место!
– Да нет же! Слушайте! Сначала гипнотизеру нужно установить с тобой контакт.
– Физический?
– Эмоциональный, интеллектуальный... Ну, чтобы симпатия возникла, чтобы влиять на тебя! Вот этого надо остерегаться!
– Я такие контакты когда-то сам устанавливал, когда на страховки разводил! – ухмыльнулся Дима.
– И как не дать установить с собой контакт? Что надо делать?
– Во-первых, не смотреть прямо в глаза! Во-вторых, не давать отвлекать свое сознание на то, что говорят! Пробуждать свое сознание, вспоминая о своих делах, прокручивать в голове любую песню, читать стихотворение, проговаривать по кругу скороговорку. И концентрироваться только на этом.
– Да в магазине за сумасшедшую примут, если так себя вести.
– Зато ничего ненужного, Лиза, не купишь.
– То ли дело в бывшем Союзе! Придешь в магазин… Продавцам до тебя дела нет. И никакого гипноза.
– Гипноз-то был. Только его для другого использовали.
– Для чего?
– Для серьезных дел. Государственных!
– Ну-ка, ну-ка… Для каких это?
– А вот, к примеру, для таких… В девяносто втором в Кремле готовили визит Ельцина в Японию. Он собирался отдать японцам часть спорных островов Курильской гряды. Эта идея у него возникла вместе с Козыревым. Помните такого? «Мистер «Да». Ельцин хотел сделать подарок японцам. А комитетчики…
– Погоди, КГБ был ликвидирован в 91-ом! Какие комитетчики? – взволнованно встрепенулся Яша.
– Его не ликвидировали. Кто ж ликвидирует свои спецслужбы? Его реорганизовали в ФСБ – те же комитетчики.
– Ну да. Теперь они. И что они там придумали?
– Они сделали так, что визит был отменен. Смогли на Совете Безопасности внушить это членам Совета. Присутствовал человек, который владел этой техникой. Говорят, что только на Ельцина внушение не подействовало. Он был единственный против.
– А почему не подействовало? Он же волевой. Что хотел, то и делал!
– Ну а сам как думаешь?
– После ночного возлияния был. Рассредоточился...
– И еще ему очень хотелось сделать подарок Японии, чтобы подружиться с ними.
– Ельцин с Козыревым, как враги страны!
– А что это за техника такая?
– В КГБ разработали. В советское время, в начале семидесятых. Секретные разработки по манипулированию сознанием. Управление человеком. Фантастический по своим задачам был проект!
– Почему фантастический?
– Потому что благодаря этим разработкам можно было создавать бесстрашных людей, выполняющих любое задание!
– Ух ты! Зомбировали их, что ли? И кто это делал?
– Находили тех, у кого экстрасенсорные способности были и обучали.
– Да ну! Это невозможно!
– Еще как возможно! Там такие ученые работали! А когда страны не стало, работы прекратились, секретные документы разработок убрали в архив. А когда решили продолжить, обнаружилось, что из архива документацию проекта кто-то тиснул!
– Кто-то из своих, из разработчиков? Чтобы продать? Документы-то больших денег стоят!
– Сколько же папок надо было тиснуть? В мешках уносили?
– Да нет. Вся информация умещается на одной дискете! В карман положил и иди себе…
После этих слов наступило молчание: каждый прикидывал, как бы действовал сам дальше… Потом кто-то воскликнул:
– Дим, откуда тебе это знать? Признайся, что придумал!
– У моего Димы, между прочим, есть родственник, близкий к правительственным кругам!
– Светик, уточняю для всех: родственник – сотрудник аппарата Управделами! Кстати, помогает мне сейчас одно изыскание проводить!
– Да ладно – родственник! Сам, небось, вычитал из газетки «Сов.секретно»?
– Точно!.. Там такие сказки печатали!.. – вразнобой разоблачали Диму гости.
«Нет, это не сказки! Была со мной одна история!» – хотела сказать Тоня в его поддержку, но не сказала, потому что уже никто никого не слушал: гости устали и собирались расходиться… Да и потом, в эту историю тоже никто бы не поверил. Так что поддержкой бы она не стала….

***

Эта история случилась после переезда соседей из коммунального жилья в отдельные социальные квартиры, в одной из которых сейчас они и праздновали день рождения.
Первым нашел квартиру ловкий по жизни Дима Турецкий, но затеял в ней ремонт, и поэтому на время ремонта они остались жить в своей комнате.
Это приводило соседа Виктора в негодование. В поведении уже незаконных жильцов Димы и его жены Светки он, как законно проживающий, видел нарушение своих прав и злоупотребление ими. Особенно его раздражала их синяя мыльница, всё еще стоящая в общем ряду на полочке умывальника.
Синяя мыльница занимала место, положенное ему: он мог бы поставить там свою кисточку для бритья или пластмассовый стаканчик.
Виктор переставлял чужую мыльницу на подоконник, убирал в тумбочку. Но его глаз находил ее везде. Наконец, он просто выбросил ее. А Дима со Светкой этого не заметили. И это еще больше задело самолюбие Виктора. Он был готов бороться за свои права, пусть даже мелких размеров, а бороться оказалось не нужно. Получалось, что и таких прав у него не было.
Виктор был в том возрасте, который, как он считал, дает право на уважение и определенные льготы, а статус бывшего старшего инженера по технике безопасности придает ему авторитет в общении с людьми.
Здесь, в чужом обществе и в этом возрасте, надо было привыкать и к непременным унижениям. Это привыкание начнется уже потом, когда окажется, что после курсов языка он с трудом говорит простыми фразами, в инфинитиве и без артиклей. И авторитет уже не авторитет, а что-то непонятное, траченное молью-временем. Такое унизительное положение троечника-школьника.
Но это время еще не пришло, и Виктор пока старался не уронить свой статус и авторитет. И поэтому его походы по врачам заканчивались скандалами с медсестрами из-за долгого ожидания в очередях, в чем проявляется, как он считал, недостаточно уважительное к нему отношение.
А в местах получения социальной помощи ему приходилось искать соответствие между тем, чтобы не потерять лицо, принимая эту помощь и пытаться понять, что ему говорят. Поэтому в эти места он посылал жену Лизу. Той как-то удавалось выходить из унизительных ситуаций без серьезных переживаний. Во всяком случае, она их не показывала.
Свою никчемность и бесправие эмигранта-беженца Виктор уже почувствовал на своей шкуре и даже где-то в глубине души смирился. И было непонятно, что двигало им в случае с мыльницей: профессиональная привычка бывшего инженера по технике безопасности к контролю, узаконенному правовыми актами или здешний немецкий порядок, который «должен быть» и который уже входил в него, как образ и стиль его новой жизни: так любые очереди, будь то – к врачу, к адвокату, в социальное учреждение... он уже сносил терпеливо, не ропща, и даже принимал как блага.
Совсем скоро и сам Виктор со своей терпеливой женой Лизой переехал в отдельную квартиру. Последними уехали Тоня с Наумом.
Новые квартиры прежних коммунальных соседей оказались в одном доме.
Дом был социальный, панельная «хрущевка» для людей с низким достатком – такая промежуточная остановка на беговых дорожках, по которым распределились все они, бывшие жильцы хайма, до этого кучкой стоявшие на старте. Для многих эта остановка могла оказаться финишем.
Высокий достаток маячил где-то далеко впереди, маня собственным домом, новой машиной, хорошими зубами, отдыхом на европейских курортах... Словом, всем тем, что имеет человек из среднего класса, если не из верхней его части, то хотя бы из нижней.
Это было возможно только при наличии высокооплачиваемой работы или доходного дела.
Пока радовало любое трудоустройство.

– Тоня, в адвокатскую контору требуется помощник секретаря! – сказала Лиза. – Интеллигентная, грамотная, с языком, быстро обучающаяся! Как раз про тебя! Адвокат молодая, начинающая. Ты имела дело с адвокатами?
– Нет. Родители были людьми законопослушными. Я – тоже. Знаю только, что адвокаты – люди богатые и уважаемые.
– За что уважаемые?
– Наверное, за то, что богатые.
Они посмеялись.
– Впрочем, нет. Имела дело. Но косвенно. В моем детстве в соседнем доме жил представительный мужчина, адвокат Арон. Все так и называли его – Арон. Даже мы, дети во дворе: «Вон Арон пошел...» Помню взрослые говорили, что он берется за самые «громкие» дела и всегда выигрывает их, – с удовольствием вспоминала Тоня свои детские впечатления. –  Я представляла себе Арона, как рыцаря Лоэнгрина, который приплыл и защитил Эльзу от ложных обвинений. Вот так и адвокат Арон, выходил с поднятым (или опущенным) забралом против врагов и защищал именем Грааля…
– Скорее, заносил судьям взятки!
– Взятки для меня тогда были таким же выдуманным сказочным атрибутом, как ладья с белым лебедем. А Арона во дворе уважали даже завистники.
– Нет, там не Арон, – засмеялась Лиза. – У Аронов другие секретари! А ты сходи!
 
И Тоня пошла…


В адвокатской конторе...

Адвокатская контора занимала трехкомнатную квартиру на первом этаже жилого дома. Сквозь решетки на окнах секретарской комнаты были видны темные стволы деревьев, заросли кустов… Солнечные лучи не проходили сквозь крону деревьев, и участок двора перед окнами был сырой и холодный. От этого секретарская выглядела неуютно, а от стеллажей, заставленных одинаковыми канцелярскими папками и от ламп дневного света на потолке – еще и казенно. Уют создавала лишь настольная лампа на столе секретаря.
Комната ожидания находились на противоположной, солнечной стороне. Солнце несло тепло и надежду.
Там сейчас и сидела Тоня, пришедшая устраиваться на работу.
 
В комнату заглянула рослая девушка с круглым лицом:
– Проходите. Фрау Канинхен ожидает...
Тоня вошла в кабинет.
Молодая женщина сидела за столом и настороженно смотрела на вошедшую кроличьими глазами. Фамилия Канинхен ей очень подходила.
– Присаживайтесь.
Тоня села, положила на стол приготовленные бумаги. Фрау Канинхен взяла их, пролистала. Тоня отметила ее тонкие, почти детские пальчики, испуганный взгляд.
Сразу вспомнился представительный Арон-Лоэнгрин...
«Как может такая защитить?»
Конечно, адвокату для защиты не надо лупить кулаками, сила не нужна. И красота не нужна. Нужны ум и знания. Опыт.
Так думала Тоня, разглядывая ее и немного волнуясь: опыта работы в таких конторах у нее не было.
Рассеянно пролистав, она опять посмотрела на Тоню. Та приготовилась к вопросам.
– Я беру вас на место помощницы секретаря, – сказала фрау Канинхен и надавила пальчиком на кожу возле глаза, как будто разглаживая морщинку.


***

Секретаршей, чьей помощницей Тоня должна была стать, была та рослая девушка с круглым лицом, которая пригласила ее в кабинет. Фройляйн Мари Зингер.
– Вы, случаем, не из старинного рода Зингеров, которые придумали иголки в швейной машинке задом-наперед разворачивать? – в шутку спросила Тоня.
– А как же! Из них… – уклончиво засмеялась Мари. Было непонятно чему: то ли предположению о ее принадлежности к старинному роду, то ли разворачиванию иголок.
Кроме нее, в конторе суетилась еще одна помощница – по хозяйственной части – Ираида. Некрасивая курящая брюнетка средних лет с широким, шмыгающим носом. Она выгнала приехавшего с ней в эмиграцию мужа, не сумевшего здесь найти себя и надоевшего ей своей бесполезностью. Сказав: «Теперь – впер-р-ред!», нашла себе в сожители местного немца. Об этом она в первый день сама рассказала Тоне.
Ираида убиралась в конторе и в обед бегала в русский магазин к корейцам за едой для фрау Канинхен.
– Салатик – получше какой! Для хозяйки беру! – всегда предупреждала она продавца.
А вернувшись в контору, деловито шмыгая носом, рассказывала об этом:
– Я так и говорю ему: мол, для хозяйки беру! Он и старается! Понимает!
Фрау Канинхен улыбалась: адвокатская контора была ее первым самостоятельным делом, и она нуждалась в любой поддержке – даже в такой, незатейливой и подобострастной.

Основную клиентуру составляли русскоязычные соотечественники.
У фрау Канинхен к ним первенствовало чувство сострадания и жалости.
В ситуации, требующие обращения к адвокату, они попадали чаще всего по неопытности, по глупости, из-за плохого знания языка и местных законов.
И как фрау Канинхен ни старалась спрятать размягчающие сердце чувства и быть жесткой, путь к сердцу ее оставался открытым.
И они исповедовались перед ней, открывали свои секреты, забывая, что это – не храм. Здесь не обещают тайну исповеди.
И раскрытием ее можно припугнуть клиента в случае, если возникнет его недовольство из-за ведения дела: «Я напишу на вас донос!» – взбрыкивало у адвоката Канинхен прежнее чувство сострадания к ним.
Гонорар-то адвокат все равно получает – выиграет дело или проиграет. Адвокаты, они как врачи: результат не гарантируют.
Гарантировать результат мог «Арон» из ее детства. Только, как тогда, так и теперь, для этого нужны были большие деньги.
В особых случаях фрау Канинхен вызывала свою знакомую – опытную секретаршу. Та приходила под конец рабочего дня и работала в кабинете.
Во время ее работы по всей конторе стояла уважительная тишина. И возникало чувство, что в глубине этой тишины рождается литературный шедевр. Пишется что-то гениальное, а не проверяются бумаги по судебной тяжбе.

***

Жизнь в конторе шла своим чередом, пока однажды там не появилась странная женщина…
Она не стала сидеть в комнате ожидания, а сразу прошла в кабинет, откуда вежливо, с извинениями был выставлен клиент, и фрау Канинхен занялась ею.
В секретарскую прибежала Ираида. Она курила у черного хода и видела, как женщина вошла в контору.
– Что за дама? – шепотом спросила она у Мари.
– Без записи. Может, знакомая?
– Наверное, дело денежное, – сообразила Ираида и тут же помчалась в китайский ресторан за суши. Работа с таким клиентом могла затянуться и на время обеда.
Мари сходила в кабинет, принесла пачку бумаг и стала делать копии на ксероксе. Луч света пробегал снизу по листу, и в лоток слетала очередная копия.
Тоня раскладывала бумаги по датам и подшивала их в папку.
Вскоре появилась Ираида. Поставила на стол коробку с суши, изобразила в лицах:
– Говорю: «Fuer Chefin!» – китаец сразу понял: всё самое свежее!
– Вот умеешь ты сказать! – похвалила ее Мари.
– Для хозяйки же!
Довольная Ираида поспешила на кухню варить кофе.
Вернулась в секретарскую уже недовольная.
– Некультурная дама. Даже спасибо не сказала.
– А ты еще ей суши хотела предложить!
– И не собиралась! Как ее зовут? Фрау Цимлих, – прочитала она на обложке папки и с любопытством спросила: – И что там у нее за дело?
– Обычное, – пожала плечами Мари. – Судится с бывшим мужем.
– Понятно. Я вот тоже… – тут же стала рассказывать Ираида.
Тоня не слушала ее, читала объяснения: «…он хочет объявить меня сумасшедшей с целью невыплаты мне сокрытых им денежных средств. Он должен выплатить не только причитающееся мне, как бывшей жене, но и оплатить мне моральный и материальный ущерб…»
– Как можно объявить кого-то сумасшедшим? – недоуменно спросила, оторвавшись от чтения.
– Сначала надо свести с ума! – тут же отреагировала Ираида. – Вот мой тоже – чуть что – мне: "Да ты сумасшедшая!" А я ему…
Тоня опять обратилась к бумаге: «...бывший муж снял квартиру надо мной, поселил там свою сообщницу, ключ у него есть… Я не успела заменить вставку от замка. Он пускает газ в мое окно, я засыпаю, а он в это время заходит с сообщницей, и они ушивают мои вещи…»
– Да кто ее сумасшедшей назовет? – всё не могла успокоиться Ираида. – Она спокойная и уверенная, как целый Чубайс!
– Откуда она?
– Они оба – из Москвы. Я слышала, когда кофе приносила. А еще она сказала, что в прошлом была балериной!
– А не похожа! – с сомнением покачала головой Мари и выключила шумный ксерокс. Сразу стало тихо.
– Всё, закончила.
Тоня подшила последние копии и понесла оригиналы в кабинет, где до нее уже побывали и Мари, и Ираида.
Проходя мимо комнаты ожидания, услышала недовольные голоса и постаралась побыстрее пройти мимо.
В кабинете стоял непривычный запах. Пахло древесной сладостью. Тоня знала этот запах – соседка Марина пользовалась духами с таким ароматом – и не любила его: и из-за сладости, и из-за амбициозной, прилипчивой соседки.
Кладя бумаги на стол, она бросила взгляд на сидящую женщину в ярко-желтом платье. Та тоже внимательно взглянула на нее своими карими, почти черными глазами. У нее было капризное лицо дорогой куклы.
– Манданты недовольны. Долго ожидают! – тихо напомнила Тоня адвокатессе.
– Отпускайте всех. Мы будем заниматься моим делом! – вдруг раздался голос фрау Цимлих. Тоня и адвокатесса одновременно посмотрели на нее. Она поправила рукой волосы. Черные волосы подчеркивали фарфоровую белизну лица.
– Отпускайте! – повторила она.
– Да! – встряхнула головой фрау Канинхен. – Назначьте им другое время! 
– А если скандалить будут?
– Скажите, что я срочно уехала в суд!
– А если не поверят? Захотят проверить…
– Не пускайте!
– А если... – начала было Тоня, но посмотрела на спокойную и уверенную фрау Цимлих, вспомнила слова Ираиды про Чубайса, согласно кивнула и молча вышла из кабинета. В секретарской взяла тетрадь регистраций и, как на эшафот, отправилась в комнату ожидания. Шла, принюхиваясь к себе: казалось, что она сама пропахла этим сладким запахом.
Вошла, готовая ко всему, улыбнулась посетителям...
И случилось странное: никто не роптал, не скандалил. Все послушно получили новое время и ушли.
Последним ушел «выставленный». Она проводила его до двери.
Уходя, он неожиданно сказал:
– Какие дурманящие у вас духи...


***

На следующий день все текущие дела в адвокатской конторе были оставлены, потому что опять пришла фрау Цимлих и снова заняла весь день.
После ее ухода адвокатесса позвала Тоню в кабинет.
В кабинете привычно стоял пряный запах. В окно светило солнце.
– Нужно купить новую вставку для замка. И сделать это надо срочно. Вот деньги.
– Для конторы?
– Нет, для фрау Цимлих.
– А почему ей самой не купить? Я даже не знаю, где эти вставки продаются…
– Она – наша мандантка. Мы должны ей помогать!
– Но почему я? – противилась Тоня. – Вон Ираида… Она в покупках толк знает – где, что, почем…
– Фрау Цимлих выбрала вас. Она сказала, чтобы это сделали именно вы!
«Прямо «Кавказская пленница»! – пронеслось у Тони в голове.
– Когда купите, позвоните ей. Скажите, что купили. Только не говорите, что вставку. Скажите, что купили красный пуловер.
– А она поймет?
– Она сама просила сказать так. Телефон и квартира прослушиваются.
– Кем?
– Мужем.
Они помолчали.
Потом Тоня на всякий случай еще раз уточнила:
– Значит, надо сказать, что купила не вставку, а красный пуловер?
– Да. Вот ее адрес и телефон. Прямо сейчас и отправляйтесь! – фрау Канинхен протянула бумагу, помассировала висок, потом привычно разгладила морщинку возле глаза.
От сладкого запаха и духоты в кабинете у Тони разаболелась голова. Она тоже помассировала висок и направилась к двери.
– Сказать: красный пуловер… – донеслось сзади.
Тоня, не оборачиваясь, кивнула. Потом зашла в секретарскую, взяла сумку и вышла на улицу.

День был теплый и солнечный. Булыжники мостовой были усыпаны лепестками сакуры, наметенными розовой метелью из ближнего сквера. В воздухе стоял знакомый сладковатый аромат. Лепестки взлетали из-под колес машин, кружились в воздухе и снова ложились на тротуар – прямо ей под ноги. Она шла, поддевая их носками туфель, и повторяла: «Сказать… красный пуловер… красный пуловер…»
Тротуар поворачивал в сторону. Лепестков на нем больше не было.
Тоня оторвала взгляд от земли, подняла голову – и увидела на одном из домов вывеску магазина: «Strickwaren». Трикотаж! То, что нужно!

Придя домой, она позвонила по номеру на бумажке, сказала про купленный красный пуловер. Фрау Цимлих попросила его сразу принести.



У фрау Цимлих…

– Из адвокатской конторы. От фрау Канинхен, – сказала Тоня и протянула пакет.
Фрау Цимлих взяла его, пошуршала и, казалось, с недоумением стала разглядывать содержимое.
– Красный пуловер, – напомнила Тоня. – Вы просили купить.
– А, да… – она с интересом взглянула на нее и кивнула на открытую дверь в комнату.
– Проходи. Я сейчас.
В комнате стоял знакомый сладкий запах. Стандартная мебель: сервант, журнальный столик, диван, кресла. Обстановка производила впечатление необжитой…
– А вот и я! – раздался голос хозяйки.
Тоня обернулась.
В дверях стояла фрау Цимлих – в красном пуловере, в сизой от времени балетной пачке и розовых пуантах со сбитыми носками.
Она была похожа на перламутровую куклу из атласной ткани, плотно набитую ватином: больше всего его понапихали в бедра и конечности. Сбитые носки пуантов и ветхий тюль пачки говорили о том, что у хозяйки эта кукла давно. Тоня даже поискала отбитый носик... Носик был безупречен. Над фарфоровой головой будто работал мастер: шелковистые волосы, гладкие брови, пухлые губы, черные блестящие глаза.
"Кукла" легко вбежала в комнату, остановилась... Потом вытянула одну руку вперед, другую – в сторону, присела, мягко оттолкнулась от пола и, прижав ногу к щиколотке другой, легко завертелась на носке пуанта, округло соединив перед собой руки.
Тоня отступила подальше к окну и завороженно смотрела на нее.
Закончив крутиться, она подбежала к креслу и упала в него, обмахиваясь руками. Сходство с куклой исчезло.
– Давно не танцевала. Устала с непривычки. Садись, – она похлопала по дивану. Тоня подошла, села.
– Ты ведь тоже из балетных? – отдышавшись, продолжила она. – Мне фрау Канинхен сказала. Она тебе завидует.
– Мне? Завидует?
– Да. Ты не смотри, что у нее глаза испуганные... Приглядись! Сквозь испуг в ее глазах проступает глубинная сила природного жизненного упрямства. С таким упрямством, может быть, и нельзя добиться высот в своей профессии – да и не всем это нужно, – зато надолго остаться в ней и обеспечить себе жизнь эта черта характера очень помогает.
– Так чему же у меня-то ей завидовать?
– Она завидует твоей фигуре, внешности. Завидует, но чувствует свое превосходство. И, наверное, немного жалеет тебя.
– Жалеет?
– Да. Она – вот такая, какая есть: низенькая, обычная, с редкими кудельками, выкрашенными в фиолетовый цвет… выживет в этой жизни, а ты, красивая, – нет.
Тоня молчала, не зная, что на это сказать, а она продолжала:
– Но если ей покажется, что ты ставишь себя выше ее, она тебя выгонит. Так что остерегайся!
– Я отношусь к ней с уважением и не собираюсь… – окончательно растерялась Тоня. – Она меня, без опыта работы,взяла...
– А знаешь, почему?
Тоня пожала плечами.
– Ей нравится видеть тебя рядом. Смотрит – и себя такой же представляет. Даже больше – хозяйкой! Твоей хозяйкой...
– Вы не правы в отношении ее...
– Кончай выкать. Давай выпьем на брудершафт! – она встала и, стуча пробковыми носками, прошлепала к шкафу. Достала бутылку шампанского, звякнула фужерами. Тоня помогла, забрала у нее фужеры. Колючий тюль пачки царапнул по руке.
Она содрала с горлышка бутылки фольгу, раскрутила проволоку...
Тоня, в ожидании громкого хлопка и пены, непроизвольно отклонилась, продолжая наблюдать, как она крутит не пробку, а бутылку. Медленно так крутит за донышко... И пробка не вылетела, а "вздохнув", оказалась в ее руке.
Никакого "выстрела"!
– Первый раз такое вижу! – восхитилась Тоня.
Она довольно улыбнулась и разлила шампанское по фужерам.
– Я – Нина.
– Я – Тоня.
Они переплели руки, выпили, чмокнули друг друга в щеки и снова сели.
– Скажи, вот если бы тебе надо было что-то спрятать в квартире, куда бы ты спрятала?
– Что именно, какого размера?
– Ну... с небольшую открытку.
– Помню, на курсах такой же разговор был, и один мужчина, курд в возрасте,  сказал, что их женщины всегда прячут свои драгоценности в помойных ведрах.
– И все курдские воры знают про это и, залезая в дом, сразу начинают в них рыться. Ха-ха! А серьезно? Только не говори, что положила бы на самое видное место.
– Не скажу. Я бы положила… – Тоня окинула взглядом комнату, увидела на полке жестяную коробку: из-под полуоткрытой крышки торчали катушки, клубок пряжи. – Вот в такую коробку, среди ниток-иголок...
– Да? – недоверчиво посмотрела на коробку Нина. – А в книгу? В обложку?
– Нет. В кино всегда первым делом там ищут.
– Думаешь?
– Раз так показывают, значит знают, – Тоня отхлебнула из фужера и спросила:
– А муж действительно твои вещи ушивает? 
– Не веришь? Адвокатесса тоже не верит. Я в субботу ей понесу доказательства. Сейчас покажу!
Нина поднялась и, шлепая носками пуантов, вышла из комнаты.
Вернулась с чемоданом.
Открыла его, вывалила содержимое на пол. Из кучи вещей выудила кроссовок.
– Смотри! Купила полгода назад. На распродаже. Сейчас не налезают. А ведь совсем не изменилась, – она подняла ногу в розовом пуанте и покрутила полной стопой. – Да?
– Да, совсем не изменилась... – на всякий случай подтвердила Тоня.
– А лифчик? – потянула Нина из кучи розовую бретельку и стала расстегивать кофточку
– Не надо! Я верю. Только не понимаю…
– А чего тут не понимать? Платить не хочет мне причита-а-юще-е-ся… – бормотала она снизу, собирая вещи в чемодан.
Тоня отставила фужер, присела рядом, стала помогать.
– Может, тебе в полицию надо? У меня есть знакомый полицейский. Я могу у него спросить.
– И это нести в полицию? Других доказательств-то нет.
Нина закрыла чемодан и сказала:
– Вот если бы поймать его на месте преступления! Но как? – она пожала плечами. – Он – хитрый. Ждет, когда я уйду. Или усну.
– И что же делать?
– Не знаю.
Тоня участливо вздохнула.
Нина взглянула на нее:
– А ты можешь мне помочь! Поможешь?
– Конечно. Что надо делать?
Нина взяла Тоню за руку, усадила на диван, сама села напротив в кресло и стала обстоятельно рассказывать:
– В субботу на двенадцать часов у меня назначена встреча в конторе. Я понесу эти неопровержимые доказательства, – она кивнула на чемодан. – Приходи без четверти двенадцать. Подойди тихо. Не звони. Я увижу тебя в глазок. Он обязательно объявится, как только я уйду. Я уйду громко. Ты спрячешься. И всё увидишь.
– То есть, я буду свидетелем того, что он у тебя шурует?
– Да.
– А как я его узнаю?
– Кто придет, тот и он. Хотя, подожди! У меня где-то его фотка осталась. Сейчас покажу. Ты пока разливай шампанское.
Нина вернулась быстро, протянула старую черно-белую фотографию. «Значит – не «где-то осталась»… Бережет!» – взяла ее Тоня.
– Вот он, – показала пальцем Нина. – В центре, в белом халате, в распахнутом. Чтоб ему пусто было!
– Он – врач?
– Можно и так сказать. Его потом в Москву забрали. И я с ним. Мы уже к тому времени поженились. Он меня лаборанткой у себя пристроил.
– Лаборанткой? А как же балет?
– Оставила. У меня открылись другие способности.
– А здесь развелись. Почему? – на правах подруги спросила Тоня.
– Он мог бы обеспечить нашу дальнейшую жизнь. Но он отказался это сделать. Я решила, что сделаю это сама. Но только для себя.
– А мне он нравится. Умное, интеллигентное лицо. Не будешь потом жалеть?
– Не буду, – Нина отобрала фотографию, взглянула на нее мельком, бросила на стол и подняла фужер:
– За победу!
– Что ты имеешь в виду?
– Я имею в виду полное поражение противника. Ты же знаешь, что я сужусь с ним. Он – мой противник. У эсеров был такой лозунг: «В борьбе обретешь ты право своё!» Вот я и хочу обрести право.
– Право на что?
– Ха-ха-ха!.. – засмеялась Нина, отпила из фужера и, посерьезнев, сказала: – Право на большие деньги. А потом – на свободную богатую жизнь. Вот это и будет моей победой.
– Знаешь, давным-давно в Сибири, когда я там учительствовала, мне один умный человек сказал, что у женщины победа – это ее семья, ее материнство... А не трудовые успехи, не ее карьера, и уж тем более – не богатство.
– Я бы не сказала, что это слова умного человека. Я вот не хочу детей. Правда, почему не хочу я поняла только теперь, уже во взрослости! Это по молодости казалось, что они так и останутся вот такими розовыми голопузиками, с которыми ты агукаешь и играешь: «Ути-ути...» А какими они станут, когда вырастут?.. Они вырастут и станут чужими! Я знаю, ты сейчас скажешь про воспитание, образование, социальное окружение... А есть еще и наследственность. И я не хочу, чтобы мой сын был повторением бывшего мужа, а дочь – моим.
– Так говорить: себя и мужа не уважать…
– Зато детей жалеть.
Тоня молча пожала плечами, допила шампанское. Встала.
– Я, пожалуй, пойду…
– Ты всегда уходишь, когда не знаешь, что сказать?
– Я действительно не знаю, что сказать на твои слова, – развела Тоня руками и опустилась в кресло. – Они – несправедливые.
– Правда всегда кажется несправедливой. Я думаю, что ты это поймешь, когда осознаешь себя.
Тоня растерянно взглянула на нее: «Что я пойму?»
Нина пристально смотрела на нее своими черными глазами и молчала. А потом вдруг спросила:
– Так ты поможешь мне?


В засаде

В субботу утром, точно в назначенное время, Тоня подошла к Нининой двери.
Дверь тут же открылась. Нина, уже одетая для выхода, ждала ее.
Прижала палец к губам.
Тоня неслышно вошла внутрь, а Нина с шумом вышла, захлопнула дверь, загремела ключами, закрывая замок на несколько оборотов.
Громко прогремела колесиками тележки по ступенькам – и наступила тишина.
В этой тишине Тоня прошла в комнату.
В кресле лежала Нинина балетная пачка. Острые края серого тюля торчали в разные стороны, напоминая каменную розу Сахары.
Из открытого окна тянуло свежестью.
Но закрывать окно Тоня не стала. Как договаривались.
На диване были разбросаны подушки. Она зарылась в них, накрылась мягким толстым пледом, сверху бросила пачку. Замаскировалась. Как будто Нина спала здесь и, встав, забыла убрать. Как отрепетировали.
В комнате тикали настенные часы: Тик-так... Тик-так...  Легкий ветерок из форточки разогнал по комнате притаившийся в углах запах сандала. Тоня укрылась с головой, оставив маленькую щелочку, чтобы видеть и слышать. Лежала, прислушивалась. По словам Нины, муж в это время и приходит.
Через открытое окно проникал шум улицы: вот проехала машина. Вот раздались детские голоса. Застучал мяч об асфальт.
И совсем близко – какие-то металлические звуки, шорохи...
И вдруг ей привиделось, как наяву: она примеряет балетную пачку Нины. Пачка ей широка в талии, и она спешит подогнать ее под себя. До выхода всего двадцать секунд!
Время идет, часы отсчитывают секунды: двадцать... девятнадцать... восемнадцать... Она спешит. Где нитки? 
...пятнадцать...
Вот в шкафу в жестяной коробке из-под печенья. Она открывает ее… Белых ниток нет! Только черные!
...тринадцать...
Она начинает ушивать черными... десять... семь...  Быстро-быстро – стежки... три…
Натягивает пачку... два... выбегает на освещенную сцену... .
…один! Успела!
Сцена заполнена танцующими людьми. Танцуя, они пробегают мимо нее... Она ощущает движение воздуха... Приглядывается... Ба! Знакомые всё лица! Они принесли ей обиды, унижения, неприятности, отразившиеся на ее дальнейшей жизни...
– Ты – мазохистка! – кричат они ей. – Это твое неразумное самопожертвование! Мы-то здесь при чем? Ты реализуешься через саморазрушение!
Тоня молчит, закрывает лицо руками, чтобы не было видно ее слез. Неправда! Чувство долга, привычка к добросовестности, талант заставляли ее вести дело до конца.
Ей становится неуютно, противно колется жесткий тюль. Не хочется смотреть на них. Не хочется ничего вспоминать. Текут, не переставая, слезы… Беспокойство и холод...
И она бежит со сцены ...два... пять... десять... на ходу сдирая с себя балетную пачку... тринадцать... Надевает свою одежду... пятнадцать... семнадцать...  восемнадцать... девятнадцать... двадцать! Успела.
Как холодно! Какая-то женщина подходит и закрывает окно. Откуда она ее знает? Кто это? Женщина оглядывается. И Тоня видит: это она сама вытирает слезы и улыбается! Нет, это не она… Это тот мужчина с фотографии… Это он смотрит на нее успокаивающим взглядом: «Всё будет хорошо! Верь в себя!» Как не хватало ей этих слов! Тело успокоилось. Стало тепло и спокойно на душе. Она вытянулась по всей длине дивана и улыбнулась.
Так и лежала, улыбаясь, с закрытыми глазами, забыв, где она и для чего здесь…
Но как только услышала металлические звуки замка в прихожей, тут же вспомнила про задание, зарылась в подушки, оставив щелку для глаз, натянула на себя плед и затаилась под ним, прислушиваясь к звукам…
Услышала шаги в прихожей, шорох у двери…
– Это я! – раздался голос Нины.
Тоня тут же отбросила плед: «Уф, жарко!»
– Нина, он не приходил, – отчиталась, вставая с дивана.
– А кто закрыл окно?
– Я.
– А это что? – Нина подобрала с пола балетную пачку. – Смотри! Видишь, свежие стежки? А говоришь, не приходил. И главное – черными нитками! Это, чтобы меня унизить. Мол, никакая ты не балерина.
– Это я ушила, – вспомнила Тоня. – Белых ниток не было. Только черные. А я спешила. Надо было на сцену. Я сейчас распорю...
– А где их не было? – почему-то насторожилась Нина.
– В коробке. Мне как будто привиделся сон наяву.
– Ты что, спала? Спала и видела во сне кого-то, кто тебя обидел, нанес душевную травму?..
– Да...  – растерялась Тоня под пронзительным взглядом ее черных глаз.
– Эти люди, которых ты видела во сне, перестанут для тебя существовать. Это прошлое ушло из твоей памяти.
– Без памяти о прошлом настоящее теряет смысл! – вспомнила Тоня чьи-то умные слова.
– Сотрется не всё твое прошлое, а то, что нанесло тебе психологическую травму. Сотрутся они, твои враги. Ты их больше не вспомнишь. Амнезия. Возрастная регрессия. Это он может. Он может создать любую фантазию.
– Кто он? И потом я видела во сне и себя. Я же себе не враг.
– Тогда они тебе не страшны, – усмехнулась Нина. – Есть такая африканская пословица: «Если нет врага внутри, враг снаружи не причинит вреда».
– А если есть…
– Смирись и живи с врагом! Или обрати его в друга.
– Или победи его в себе! Как у Шварца.
– У Натана? У Шварца-Саланта?
– Нет, у Евгения... Львовича… Драматурга. Нина, ты сказала, что он это может. Кто он?
Не ответив, Нина пошла к серванту, по пути бросив балетную пачку в кресло, взяла с полки коробку, открыла ее и сказала: – Дьявол!
Было непонятно: она ответила на ее вопрос или выругалась.
Ничего больше не сказав, Нина вышла с коробкой из комнаты.
Подождав немного, Тоня пошла в прихожую, стала одеваться, чтобы идти домой. Из спальни появилась Нина.
– Я не помогла тебе, – глядя на ее удрученный вид, догадалась Тоня.
– Мне – нет. Зато ему помогла.
– Кому?..
– Потом объясню. Сейчас мне надо решить, как поступить с возникшей проблемой.
– Возникшей из-за меня?
– Да, – укоризненно взглянула на нее Нина.
– Может, я могу тебе чем-то помочь? – спросила Тоня, стараясь, хоть чем-то искупить свою вину, которую вдруг отчетливо почувствовала.
– Можешь. Я хочу забыть своего бывшего. Вычеркнуть из жизни.
– Понимаю. И как я могу помочь?
– Сейчас объясню. Я познакомилась с мужчиной по интернету. Завтра утром должна быть первая встреча. Но я уже никому не верю. Я боюсь, что меня опять обманут.
– И чем я…
– У тебя, наверное, опыт больше. Ты – красивая. Сходи на первую встречу вместо меня. Проверь его. А?
– Что проверить? – растерялась Тоня.
– Что он за человек? Не хочет ли меня обмануть? Не женат ли?
– Да как же это проверишь? И потом я работаю утром.
– Отпросись.
Раздумывая, Тоня отвела взгляд от Нины и увидела стоящий у двери чемодан. Розовая бретелька лифчика беззащитно свисала из-под крышки.
– Поверила адвокатесса твоим доказательствам?
– Нет, – грустно покачала головой Нина. – Никто не верит. Все обманывают. Никто не хочет помочь.
– Хорошо, я схожу.
– Спасибо! – обняла ее Нина. – Я научу, как себя вести с ним.


Встреча в парке…

В Grosser Garten* цвели сирень, азалии и каштаны...
Тоня нашла скамейку, отсчитав от начала аллеи третий кустарник, стриженный пирамидкой. На ней уже сидел черноволосый мужчина в куртке и джинсах. Он смотрел на подходившую Тоню спокойно и внимательно. Она бы сказала, по-деловому. Навстречу ей не встал, а, показалось, скользнул взглядом по сторонам.
Тоня подошла, села не рядом, а ближе к краю. Пусть сам подвигается. Но мужчина не подвинулся к ней, а негромко сказал:
– Вы мне звонили.
У него был странный акцент.
– Да, – ответила она так, как наставляла ее Нина.
– Я готов вас выслушать.
– Сначала я хочу узнать.
– Что именно?
– Насколько серьезны ваши намерения.
Тоне показалось, что мужчина удивлен ее словам. Что-то было не так. Во всяком случае, на знакомство это было не похоже. Но она следовала наказам Нины.
– В противном случае, меня бы здесь не было, – сказал он.
– Это всё, что вы можете предъявить, как серьезность намерений? – гнула она Нинину линию.
– А что еще вам нужно предъявить?
– В следующий раз я жду от вас серьезных доказательств. Я позвоню, – сказала Тоня, встала со скамейки и пошла по аллее парка.
Мужчина, что-то обдумывая, внимательно смотрел ей вслед. Она это почувствовала спиной. Мужчины часто смотрят ей вслед. Это всегда приятно.
Но сейчас ей почему-то стало не по себе. Казалось, что кто-то следит за ней. Даже холодок пробежал между лопаток.
Она поспешно вышла из парка, оглянулась. Никто за ней не шел. Идя к трамвайной остановке, еще несколько раз обернулась. Никого.
Она дождалась трамвая и поехала к Нине.


***

– Ну рассказывай!
– Он не немец! Говорит с акцентом. Черноволосый. Смуглый.   
Нина напряженно слушала и в этом месте как-то даже удовлетворенно кивнула.
– А в лице есть что-то такое, – неопределенно показала Тоня руками, – брови по бокам вниз. А вообще, он симпатичный. Только, как-то это не было похоже на знакомство. Я бы вела себя по-другому, если бы сама пошла знакомиться.
– Нет, надо именно так. А то сразу сядут на шею.
– Ну не знаю. Насчет того, женат ли он, я не поняла. Кольца нет, одет аккуратно, но чего-то боялся: всё по сторонам зыркал. Может, и женат. Ну что? Опять не помогла?
– Напротив. Очень даже помогла. Я сделала выводы и теперь знаю, как себя вести дальше. Спасибо! Думаю, что ему можно предложить совместную поездку куда-нибудь на юга! Так мы сможем лучше познакомиться друг с другом.
– Так сразу… на юга? – от удивления повторила за ней Тоня. – Ты же его совсем не знаешь.
– Я поняла, что он тот, кто мне нужен!
Озадаченная ее ответом Тоня даже не нашла, что сказать.
Да и некогда было: надо было спешить на работу.


Билет на балет

Приехала она в контору вовремя, после обеда – на сколько и отпрашивалась. Фройляйн Мари что-то печатала. Ираида мыла на кухне посуду.
Тоня занялась регистрацией почты. В секретарскую вошла адвокатесса.
– Фрау Цимлих не звонила?
– Нет.
– Позвоните ей. На днях будут готовы все бумаги. Нужна ее подпись.
– Она собирается уезжать, – вспомнила Тоня.
– Как? Куда? – в глазах адвокатессы тут же отразилась растерянность.
– С женихом отдыхать. Куда – не знаю.
– Мне же надо подавать документы в суд! – ахнула она.
На встревоженное аханье хозяйки тут же примчалась Ираида: «Шо такое?»
Адвокатесса испуганно оглядела своих помощниц.
Ей хотелось сказать им, что она отчаянно боится этого суда.
Материалы дела фрау Цимлих были не написаны, а будто сотканы из запаха благовоний, всегда наполнявшего кабинет во время ее визитов, и из ее тихого настойчивого голоса, плетущего затейливые узоры доказательств.
И в испуганном воображении адвокатессы уже возникала страшная картина: судья берет в руки исковое заявление – и строчки текста свиваются в струйку дурманящего запаха, поднимаются к потолку или утекают в раскрытое окно. И судья, глядя на чистые листы, говорит: «А подать сюда этого адвоката! А лишить его статуса...» 
– И с чего я решила, что это дело прибыльное? Задурила мне Цимлих голову! Секретарши молчали. Она взглянула на них, и испуг в ее глазах сменился гневом.
– А вы куда все смотрели? Толку от вас никакого. Уволю всех! Звоните ей!
Мари тут же схватилась за телефон. Ираида исчезла.
– Не отвечает.
– Я могу к ней сходить, – предложила Тоня и добавила: – После работы.

***

– Нина, фрау Канинхен волнуется. Бумаги в суд на днях будут готовы. Надо прочитать, подписать. Заплатить.
– Конечно-конечно! – замахала на нее руками Нина. – Только сначала разберусь с женихом.
– Ты сначала в контору сходи.
– Обязательно! Прямо сегодня. Обещаю, – Нина клятвенно сложила руки, потом спросила с лукавой улыбкой:
– Ты любишь балет?
– Люблю.
– Вот тебе в знак моей благодарности билет на балет, – как фокусник достала она его из кармана.
– «Вот билет на балет. На трамвай билета нет…» – пропела Тоня.
– А надо? Я куплю.
– Не надо! – засмеялась она. – Это из песни Корнелюка. Что за балет? Где?
– В камерном театре. Балет «Снежная симфония».
– Даже не слышала. Спасибо!
– Только у меня к тебе еще одна просьба.
– Да.
– Этот мужчина будет там.
– Сходила на балет, называется, – укоризненно посмотрела на нее Тоня. – Может тебе самой пойти? Вдруг я ему не понравилась? И как ты потом объяснишь, что приходила другая?
– Объясню. Это я умею.
– И что теперь ему говорить?
– Ничего. Он просто должен мне кое-что передать.
– Что?
– Доказательство серьезности своих намерений, – строго объяснила Нина и  протянула запечатанный конверт. – Отдашь ему.
– А здесь что?
– Здесь моя фотография на картонке. По-старинному. Я там хорошо получилась. Должен же он меня увидеть. А на обороте – стихи. Сама сочинила.
– Ты пишешь стихи?
– Когда я влюбляюсь, ко мне приходит вдохновение.
– Прочитаешь?
– Я одинока, как и вы…
  И, может, наша встреча – к счастью… –
прочитала Нина, прикрыв глаза и, не закончив, сказала: – Извини, это – личное…
– Понимаю…


В камерном театре...

В театр Тоня надела синее платье из искусственного шелка. Перед уходом накрасила губы. Из зеркала на нее смотрела молодая женщина с красивым лицом в открытом шелковом платье, которое ей очень шло.
Она поправила волосы и улыбнулась. 

Камерный театр находился в старом здании, пострадавшем от войны, но недавно отреставрированном. В полу фойе через толстое стекло можно было разглядеть уцелевшие фрагменты каменных подвалов.
Тоня вошла в зрительный зал, окинула взглядом немногочисленных зрителей. «Кавалера» среди них не было. Она села на свое место, поглядывая на входную дверь и вспоминая наставления Нины: «Передашь ему конверт только после того, как он отдаст тебе свой!»
Она открыла сумку, проверила: конверт на месте. Не забывая поглядывать на дверь, стала разглядывать сцену. Она начиналась сразу от первого ряда и уходила вглубь небольшим открытым пространством. Там уже были выстроены декорации холодного Севера: ели в снегу, белые сугробы. В глубине сцены, за прозрачным тюлем что-то сверкало. Приглядевшись, Тоня увидела снежную бабу. «Баба» время от времени чуть шевелилась, и тогда на ней вспыхивали искры.
Сбоку свисала глыба льда, подвешенная на веревках, с которой срывались в прозрачную ванну звонкие капли воды.
В зале медленно гасло освещение, двери закрыли, а «кавалер» так и не появился.
Свет погас, и зазвучала музыка. Григ «Утро».
Софиты осветили сцену.
И вдруг прямо из сугробов возникли две девушки в белых легких туниках! Они все время, пока заполнялся зал, лежали на полу сцены под белоснежным, искрящимся ватином. Волшебное появление, как в сказке!
Музыка менялась, и вместе с ней сменялись танцевальные картины.
В финале под «Грустный вальс» Сибелиуса балерины с простодушием юности, послушной гибкостью молодых тел, с осознанием своего очарования повели рассказ о власти смерти.
Глыба все таяла, капли срывались вниз. Девушки кружились, замирали в арабесках, взлетали в прыжках... Такой неуправляемый вихрь жизни! А большие напольные часы в глубине сцены отстукивали время.
Внезапно музыка оборвалась долгой паузой. Оборвался танец.
Сцену медленно окутывают синие сумерки…
Так же медленно в них вступает продолжение музыки: звучит в низком регистре кларнет с виолончелями.
И из-за тюлевого занавеса неожиданно появляется снежная баба в балетной пачке с длинной полосой искрящегося тюля в руках. Она снежным вихрем пробегает по авансцене… И когда она снова скрывается за занавесом, балерин на сцене уже нет.
Фигура фактурной снежной «бабы» показалась Тоне знакомой: «Уж не Нина ли это?»
Флуоресцентным холодным светом засветилась истаивающая глыба льда. Вместе с ней истаивают в пианиссимо последние звуки скрипок.
Финал. Смерть.
Но зажигается свет, и балерины снова появляются из сугробов.
Живые, молодые, здоровые! Улыбаются, раскланиваются. Жизнь продолжается!
Зрители аплодировали им стоя. Поклонники несли цветы. Тоня аплодировала вместе со всеми. И вдруг почувствовала движение рядом с собой. Повернула голову и увидела черноволосого мужчину – того самого, из парка. Она тут же сосредоточилась и, как учила Нина, протянула руку, мужчина не удивился этому жесту и вложил в нее небольшой твердый конверт. Она убрала его в сумку, потом достала свой конверт, такой же твердый, и сунула его в протянутую руку.
Балерины исчезли со сцены, аплодисменты стихли, зрители потянулись из зала. «Кавалера» рядом уже не было. «А поцеловать?»

***

Тоня вышла из здания театра. Был теплый, светлый вечер.
Задание Нины она выполнила: конверт «с серьезными доказательствами» лежал у нее в сумке. Осталось только отнести его ей.
Она не спеша шла по улице, вспоминала спектакль: находка с появлением балерин из-под снега ей понравилась. Как и пробежка «снежной бабы». Всё-таки, это была Нина! Следила за мной? Или захотела посмотреть на «кавалера»? Интересно, как она пробилась в спектакль?

Нина торопливо вскрыла конверт, внимательно рассмотрела содержимое, не извлекая его, и победительно улыбнулась.
– Есть серьезные доказательства?
– Да. И теперь мы вместе едем отдыхать! 
– Невероятно. Ты ему поверила? Чем же он доказал?
– Это секрет!
– А когда едете?
– Уезжаем сегодня вечером. Всего на неделю. Я так счастлива! Я поеду с женихом в путешествие!
– Подожди, ты уедешь, а как же суд? Бумаги готовы. Адвокатесса тебя ждет. Ты же обещала сходить!
– Я ей позвонила и велела дело пока в суд не передавать, потому что у меня появились новые факты… 
– И что она?
– Я думаю, она мысленно перекрестилась. И папку с моим делом тут же убрала с глаз долой.
– Почему ты так думаешь?
– Да потому что даже от одного вида папки с моей фамилией у фрау Канинхен начинает разыгрываться пассивное воображение. А адвокату нужен не уход в грезы, а трезвость мысли. А еще ей кажется, что я действую на нее через тебя.
– Значит… и меня, как папку? С глаз долой?
– Если только ей покажется, что ты ставишь себя выше ее. Я тебя об этом уже предупреждала!
– Интересно, а как это ты действуешь на нее через меня? 
– Она на тебя смотрит и представляет себя на подиуме, или на сцене…  И все вокруг восхищаются, говорят комплименты...
– Нина, ты – фантазерка! – засмеялась Тоня.
– Еще какая! – весело согласилась Нина, подошла к ней, взяла за руку. – А ты можешь, пока меня не будет, пожить в моей квартире?
– Зачем?
– Неделю! – просительно заглянула она ей в глаза.
– Ну, если только неделю… – сдалась Тоня.
– Спасибо! Прямо сейчас и оставайся. Позвони мужу, предупреди.
– Он в Москве. Деньги ищет для нового бизнеса.
– Как удачно!
– Не понимаю… – начала Тоня, но она перебила:
– Погоди, помнишь ты говорила, что у тебя есть знакомый полицейский?
– Да. Сергей.
– Позвони ему. Попроси, чтобы он приехал.
– Зачем?
– Ну, во-первых, тебе будет не скучно. А во-вторых, он бы мог устроить засаду на мужа-вора. Он возьмет его на месте преступления. Отличится по службе!
– А если муж не придет?
– Придет! Ты наденешь мою пачку! Вот она в кресле. Подсунешь подушку под лиф. Будешь мной. Ты же любишь театр! Звони! Звони прямо сейчас!
И Тоня почему-то подчинилась, позвонила.
– Приедет после работы.
– Ты видишь, как всё удачно складывается! – Нина даже в ладоши захлопала. – Мой бывший придет, дверь ключом откроет, а немецкий мент ему: «Хенде хох!» – комично изобразила она в лицах.
– Нина, а почему ты не поменяла замок? Фрау Канинхен что-то говорила о новом замке… Я должна была его купить…
– Купила?
– Не помню, – наморщила лоб Тоня, вспоминая. Нина подошла близко и выжидающе смотрела на нее…
– Нина, объясни мне, что за загадки такие у тебя с твоим мужем? – отстранившись от нее, спросила Тоня. – Кто он? Чего от него можно ожидать? Я тебе помогаю и ничего не знаю. Скажи правду.
– Ты хочешь знать правду? Для чего?
– Ну, хотя бы для того, чтобы дурой себя не чувствовать, пока буду сидеть в квартире одна, не зная для чего.
– Здесь «жучки»! – Нина таинственно обвела руками пространство вокруг себя. – Пойдем в ванную.
В ванной она открыла кран и объяснила:
– Чтобы не подслушали.
Медленно и лениво вода полилась тонкой струйкой. «Экономит?» – насмешливо подумала Тоня. Нина, словно уловила ее мысль и стала регулировать струю, возясь с краном… Эта возня успокаивала и усыпляла. А потом Нина почти шепотом стала считать…
Под тихий счет Тоня смотрела на воду, не отрываясь. Досчитав до двадцати, Нина стала говорить...

Вода перестала течь. Нина подошла к Тоне, положила руку ей на голову:
– Я тебе рассказала, как ты просила, – прошептала она и стала считать: двадцать... девятнадцать…
Дойдя до десяти, отчетливо проговорила:
– А теперь всё, что слышала, ты забудешь.
Потом досчитала до одного и громко сказала: 
– Мы подруги. Да?
– Да.
Они вышли из ванной. Тоня привычно направилась в комнату, а Нина – в спальню переодеться к поездке.
Вскоре она заглянула к Тоне уже одетая по-дорожному – в светлом пыльнике, в косынке и темных очках, с небольшой дорожной сумкой в руке.
– Мне пора. Мы договорились встретиться с ним на вокзале.
Тоня вышла в прихожую. Они обнялись.
– Счастливого пути!
– А тебе – счастливо оставаться!
Нина подошла к двери и обернулась:
– Ты помнишь, что я тебе говорила в ванной?
– В ванной… Нет, не помню...
Нина улыбнулась и вышла, закрыв за собой дверь.

***

Тоня осталась одна. Пошла в комнату, взяла балетную пачку. Черные нитки Нина уже распорола.
Она надела ее, подложила под лиф маленькую подушку. Повертелась перед зеркалом и хмыкнула: спутать ее с Ниной муж сможет только, если будет сильно пьян. На спинку кресла был наброшен красный пуловер. Она надела и его. Вот теперь похожа! Это был тот пуловер, что она купила Нине. Фрау Канинхен попросила...
– Нет! – вдруг громко воскликнула Тоня, – Канинхен просила купить новый замок!  При чем же здесь пуловер? Ее муж…
Что про него говорила ей Нина?
Она запомнила ее слова, не вникая в их смысл.
Тоня тут же взяла лист бумаги и записала их. Потом почувствовала страшную усталость, заболела голова. Тогда она легла на диван и уснула…

Ее разбудил звонок в дверь.
Сергей!
Она вскочила, поправила подушку на животе и поспешила в прихожую.
Открыла дверь и… остолбенела!
Перед ней стоял черноволосый мужчина, тот, что из парка-театра…
– Нина уже уехала на вокзал. Вы разминулись? – она придержала рукой дверь, не впуская его: узнав, что Нина ждет его на вокзале, он должен был тут же рвануть по ступенькам вниз… Но он не рванул.
Не отвечая, он шагнул вперед и взмахнул рукой перед ее лицом. Отпрянув, Тоня разглядела в его руке дискету.
– Здесь нет того, за что ты получила деньги!
– Я?… Я ничего не получала…
– Что ты сказала?
– Я сказала, что не знаю ни о каких деньгах...
– Шармута!**
Тоня похолодела. Незнакомое слово, произнесенное мужчиной сквозь сжатые зубы, прозвучало как грязное ругательство, как страшное оскорбление. Оцепенев, она молчала, ничего не понимая.
И тогда он швырнул дискету прямо в нее.
Тоня вскинула руки, защищая лицо. Показалось, что сейчас ударит... И не ошиблась: он ударил ее кулаком снизу в живот. Она согнулась, обхватив себя, защищаясь от следующего удара.
Но удара не было.
Мелькнуло лицо Сергея и его сложенные руки в замок, который он обрушил на мужчину. Тот рухнул ей под ноги…

***

Дальнейшее было, как в тумане...
Скорая помощь… Осмотр, укол, какие-то таблетки… «Подушка смягчила удар…»
Полиция… Допрос, объяснения…

Уже под утро Сергей отвез Тоню домой. Приготовил завтрак: сварил кофе, сделал бутерброд с сыром.
– На работу сегодня не ходи. Позвони, возьми отгул. Спи. Я в обед заеду.
Он ушел.
Тоня выпила кофе, съела бутерброд и набрала телефон конторы.
– Мари, я плохо себя чувствую. Не приду сегодня…
– Ты знаешь, сколько здесь работы! Я тоже себя плохо чувствую. Фрау Канинхен будет недовольна. И так последнее время ты отстраняешься от дел. Как будто нас за людей не считаешь! А это, знаешь, никому не понравится, – выговаривала она чужие слова громким шепотом, видно прикрыв трубку рукой.
Но голос Ираиды всё равно пробивался: "Меня надо на ее место..."
Тоня поморщилась. Голова и без того раскалывалась.
Не дослушав, она положила трубку. И легла спать.


Всё закончилось…

Сергей приехал к обеду.
Привез утку в сычуаньском соусе из китайского бистро. Посоветовал комиссар: «Купи то, что она любит!»
Заварил зеленый чай.
– Спасибо. Очень вкусно, – поев, поблагодарила Тоня.
– Теперь ложись. Врач сказал, что тебе нужен покой и сон.
– Что-нибудь известно о Нине? – улегшись в постель, поинтересовалась она.
– Нет. Но те люди, которым она продала фальшивую дискету, обмана не прощают. Деньги-то она сразу перевела на свой подставной счет.
– А муж? Он действительно ученый?
– Да. Ты же всё записала. Как тебе удалось ее разговорить?
– Она не боялась рассказывать: дала установку, что я должна всё забыть. Я слушала ее, как во сне, не понимая, а слова записывались в мозгу, как на магнитофонную ленту. Нина ушла, и я сразу механически переписала с «магнитофона» на бумагу, и запись в голове тут же стерлась.
– Хочешь прочитать, что ты записала?
– Интересно.
– Вот, я перепечатал, – Сергей достал из внутреннего кармана сложенный лист, протянул. Тоня взяла его с опаской: всё это возвращало ее в тот ужас. Но любопытство пересилило, и она стала читать…
«Мой бывший муж Исай Яковлевич – ученый. Он участвовал в секретных разработках КГБ... Это был фантастический по своим задачам проект – "Тайфун". Или - "Тифон"... В древней мифологии "Тифон" – властелин над богами и смертными. Я участвовала в работе. Когда она прекратилась, документы пропали. Но муж смог продолжить самостоятельно. Он достиг фантастических результатов, и я опять помогала ему. Эти разработки дают возможность создавать непобедимых воинов, неуловимых разведчиков, бесстрашных диверсантов. Муж предал меня, но я оказалась умней, я всё сделала правильно, и ты помогла мне...»
– Тифон... – медленно повторила Тоня, – Тифон считался самым страшным чудовищем в греческой мифологии...
– Кто его победил?
– Зевс. И что, вот к этому, – она показала на бумагу, – серьезно отнеслись? Чушь какая-то.
– Это не чушь! Я потом тебе еще одну бумагу дам прочитать.
– А где ее муж сейчас?
– В Израиле. Проверили – и виза, и билет, и регистрации вылета и прилета.
– И дискета у него. Это ее он искал у Нины в квартире. И нашел – тогда, при мне. Я была как в гипнотическом сне, будто кто-то управлял моим сознанием. Нина потом сказала, что это муж провел со мной сеанс гипноза. Он нашел дискету в жестяной коробке для рукоделия. Я оставила ее открытой – пачку ушивала… Не смотри на меня, как на сумасшедшую. Он забрал дискету и подменил на другую. Сейчас я поняла о какой проблеме тогда говорила Нина. Она проверила, увидела, что дискета фальшивая, может, даже пустая… А она уже договорилась о встрече с покупателем. Понимаешь?
– Да.
– Вот она и подстраховалась: послала меня на встречу. Сначала в парк, чтобы «покупатель» увидел «продавца»… А потом – в театр, где я передала «покупателю» фальшивку. А в конверте, что он мне отдал, была банковская карточка. Я это сейчас поняла.
– Ловко она тебя использовала.
– Подло. Меня оставила в своей квартире и уехала. Знала, что придут с «разборками». Подставила меня. Ведь убить же могли. «Мы – подру-уги!» Гадюка!
– Еще какая! – охотно согласился Сергей.
– Если бы не ты… Наверное, убили бы. Сам говоришь, обман они не прощают.
Сергей промолчал.
– Я слышала в полиции, как про меня сказали, что я – лицо внушаемое. Наверное, поэтому меня Нина и выбрала. Ей нужна была помощница. Вон с него всё началось! – кивнула она на красный пуловер, брошенный на стул.
Сергей оглянулся. На спинке стуле боком висела пачка…
– А не с нее?
– Почему?
– Контакт с ее помощью с тобой наладила: стала для тебя балериной!
– Похоже. А с покупкой пуловера я выполнила ее «установку»: купить вместо замка «красный пуловер». Пошла ведь и купила, – недоуменно покачала она головой. – И всё – из-за этой дискеты! Что на ней?
– Вот, почитай!
Тоня взяла тонкий лист с отпечатанным через копирку текстом на русском. «Как перепечатка самиздата!»
«…этот метод гипноза в КГБ освоили в начале 70-х годов. Секретные разработки, проводимые сотрудниками комитета госбезопасности, объединили восточный и западный подход к гипнозу. Проект, получивший кодовое название «Тайфун», перевернул все представления о гипнозе. Проект преследовал три цели: быстрое гипнотизирование не подозревающих об этом людей; создание длительной амнезии; внушение длительной и оперативно полезной постгипнотической суггестии. В КГБ гипноз применялся сотрудниками ведомства для воздействия на подсознание нужного объекта и внушение ему необходимого алгоритма действий. Для (погружения) введения в транс по новой технике гипноза не требовалось ни создания специальной обстановки, ни, тем более, согласия объекта. Манипулирование производилось при обычном разговоре…»
– Интересно?
– Такие опыты с психикой и в обычной жизни бывают. Я вот сейчас подумала: может, Нина была права, когда говорила, что не хочет детей? Вот и я так теперь думаю… Ведь они будут такими же доверчивыми, мягкими, как я сама. Жесткими не получится – не в кого. Они будут пытаться ломать себя, чтобы было легче… А от этого станет еще труднее. Я сама пыталась. Не получилось. Знаешь, это как раньше принесешь в местное ателье журнал мод с фотографией манекенщицы. «Такой же фасончик?» – глянет портниха. А ты уже видишь себя не только в платье из журнала, но и той, что на фотографии: такой же свободной, сильной, успешной, отстраненной от проблем. А потом зайдешь в примерочную, посмотришь в зеркало – а там ты. В плохо пошитом платье неумелой портнихой. И почему-то жалко не себя, а ее. И улыбнешься ей: «Неплохо!» И вот так всё время искренне возвышаешь другого – до тех пор, пока тот так же искренне не перестает тебя уважать, поверив в собственную значимость. И никуда от этого не деться… – она откинула голову на подушку и закрыла глаза.
Сергей осторожно забрал лист из ее руки и, убирая назад в карман, вытащил конверт.
– Да, забыл! Заглянул в почтовый ящик. Тебе. Утром ничего не было. Видно, недавно бросили.
Конверт был без марки, адрес написан от руки. Она вскрыла его.
Письмо было от фрау Канинхен.
Тоня прочитала, опустила руку с листом на одеяло.
– Что?
– Меня, Серега, уволили из конторы.
– За что? Что сегодня не пришла?
– Не только. Вот фрау Канинхен пишет про свою обиду. Что она меня взяла на работу, пожалела. А я оказалась неблагодарной, ставлю себя выше ее, и вообще их за людей не считаю! Хочу не прихожу... Муж у меня – паразитирующий элемент… сумасшедший…
– Что, правда про мужа?
– Если с ее колокольни смотреть... Она его боится.
– Но он-то здесь при чем? Давай я сейчас позвоню и объясню…
– Не надо. У нее в телефоне мой номер забит. Трубку не возьмет. Это я по делам в конторе знаю.
– Я со своего. Ты же работы лишилась.
– Не надо. Меня об этом Нина предупреждала. Уволили и ладно. Я другую работу найду. А про них больше не вспомню… Меня Исай закодировал.


* Получатели социальной помощи

** Название парка «Большой сад»

*** грубое, оскорбительное слово арабского происхождения, используется в израильском сленге