Всенощное бдение Отца Ипатия

Как-то вечером возвращался служитель Божий Ипатий с соседней деревеньки. Там он, как водится, совершал разные требы по слабостям местных жителей и, по-обыкновению, присугубил кагорчику. На обратном пути, полеживая в телеге, напевал озорные песни, что прилипли к его языку ещё с семинарских времен; когда же по дороге попадались сельские старушки, тут же переходил на не менее любимые им стихиры с кондаками.

Заморосил дождик, и радость житейская тут же спряталась в Ипатиевской бороде. Путь был не близкий, настроение испортилось, и, что огорчало его более всего, дорога расползлась жирным тестом, так что старая кляча порой месила грязь ногами на месте.

— Ну, давай! — подгонял он её. — Этак мы с тобой и до Масленицы не доедем!

Чуть погодя зарядил ливень — пришлось с головой кутаться в плащ, коий с предусмотрительностью, в телегу положила его матушка.

— А ведь не дура баба! — прыснул он. — Нет-нет, да и угодит своему благодетелю. Ладно уж, приеду — пожалею её! Вот только бы до переправы дотемна добраться.

И в самом деле, волновался он не напрасно: деревенька их была за рекой, а паромщик в ночь никого не возил, и если приехать затемно, придётся ночку коротать на берегу.

Хляби небесные обильно окропляли землю. Поп шибче погонял лошадь кнутовищем, а та и не думала прибавлять ходу, только мотала головой, верно, не понимая, кто её хлещет по ушам — хозяин или непогода.

К переправе наш горемыка добрался уже в полной темноте. Покликав перевозчика и не услышав ответа, служителю Креста пришлось смириться с судьбой.

— Эх, матушка будет браниться, а что делать? — отряхивая мокрый плащ, бубнил под нос иерей. — А всё из-за тебя! Переставляла бы ноги поживее, может, и поспели бы! — упрекал он свою лошаку. — Да что с тобой лясы точить!Вот продам тебя цыганам, тогда узнаешь!.. Ууу!

Подол священнического одеяния промок насквозь.

— Посушиться бы не мешало... Надо бы костерок развести!  — заключил он и пошёл собирать ветки.

Дождь промочил всё насквозь, хвороста на берегу было мало. Единственная надежда — спички в сапоге, да сухое сенцо в телеге. Побродив по берегу, взор свой он обратил на реку и увидал торчащую из воды корягу. Подойдя ближе, ухватился за неё и вытащил на берег небольшой ствол берёзы, в ветвях которого застряло нечто.

— Что ещё такое? Неужто шляпа?

Лошадь переступила с ноги на ногу, и пара кагорных бутылок брякнула. Поп поспешил назад к телеге, прихватив с собою берёзку и выуженный из реки цилиндр.

Четверть часа — и костер полыхал, а ночной странник уже вовсю грелся у огня. От ещё одной распечатанной бутылки креплёного кагора ему похорошело, и в глазах снова блеснул игривый огонёк.

Он воткнул палку рядом с костром, насадил на неё цилиндр, сделал ножкой по-актёрски и, смеясь, возгласил:

— Разрешите представиться: служитель Креста и свечки — Отец Ипатий Копейкин!

Цилиндр крутанулся вокруг своей оси, остановился и произнёс:

— Очень приятно. Кандидат Фетрович. Просто Цилиндр.

У отца Ипатия подкосились ноги, и он рухнул на сырую землю, торопливо крестясь.

— Не стоит лишних жестов, — заметил насаженный на палку. — Вы же веруете в куда более мистические вещи, чем говорящий головной убор.

— Да знаете, как-то не привык со шляпами разговаривать… — чуть придя в себя, ответил честной отец.

— Мы здесь одни, стесняться нечего. Ночь, я так понимаю, длинная, можно и побеседовать… Я привык разговаривать с умными людьми. Вот, к примеру, мой бывший хозяин, тот, что утопился… Вообще лекции по атеизму в Академии читал. Интересно бы узнать вашу точку зрения…

— Как утопился? — проглатывая слова, пробормотал Отец Ипатий.

— Ну так, как люди топятся: сиганул в реку — и поминай как звали… Много книжек, видать, не душеполезных прочитал. Это у меня от него слог лекторский… Положит меня, бывало, к себе на стол и давай просвещать: «Это, — говорит, — я перед лекцией разогреваюсь…» Дуралей, какой… Хоть бы меня в лодке оставил, так ведь нет… Да вы не переживайте, его уже вниз по течению унесло… Это я за берёзку зацепился. Так во что же вы веруете? Сколько лет Земле? Расскажите про Адама, человека, смерть.

— Ну, приходилось мне разных катехизировать… но шляпу — никогда. Однако извольте… — взяв себя в руки, церковник начал апостольствовать:

— За шесть дней всё тебе: и планиды, и наша твердь, и звери с человеком. А в седьмой день Бог уж почил. Видишь ли, мир создан был зрелым, яко яблоко: не цветочек-лепесточек, а сразу целёхонький плод, и не зелёный, а спелый — бери и ешь, живи там. По годам точно не скажу, но не более семи с половиной тысяч лет. То не я говорю, отцы учат. А человек что... Человек — голова всему, Царь! По образу и подобию сотворены мы. Ну а Адам с Евой ослушались Творца то, вот Господь их и наказал — отнял бессмертие и изгнал из Рая. Оттого теперь грех и смерть по земле ходят.

— Дивно! Преславно!  — воскликнул Цилиндр и даже чуть подпрыгнул на палке, будто заёрзав на стуле. — Это уже не довод, а reductio ad absurdum в чистом виде.Ха! Ваше рассуждение о спелом яблочке, дорогой батюшка, есть не богословие, но интеллектуальная капитуляция.  Стало быть, вы полагаете, что Господь, желая испытать крепость веры человеческой, разбросал по свету косвенные доказательства собственного отсутствия?

Богослов молчал в удивлении от услышанного.

— Если миру семь с половиной тысяч лет, значит, Творец создал свет на лету, в пути, так сказать, сотворив фотоны, что никогда не излучали звёзды, — и всё для обмана астрономов. Представьте, пожалуйста!

Отец Ипатий хлопал глазками,ловя каждое слово своего ученого собеседника, а тот продолжал:

— А как же деревья с тысячами годовых колец, а рыбы с крыльями, застывшие в хвойной смоле?.. Такая гипотеза говорит лишь о том, что ваш Бог — великий фальсификатор! Не нравится? Что бородой трясешь? Я больше скажу!

— Ну ведь сие придаше нам Святые Отцы! А то, что вы говорите, — иллюзия... падшего мира! — вскричал Отец Ипатий, вновь ощутив в себе семинарский задор к философским спорам и дискуссиям.

— Заправляйтесь, батюшка, стесняться нечего… — подбодрил его Цилиндр кивнув на початый кагор и продолжил разбивать фактами:

— Конечно, я не могу доказать, что Бога нет. Это ваше личное, профессиональное, так сказать, мнение. Только это нечестно: вы прикрываетесь книжкой со Святыми Отцами, научные формулы и уравнения вы вдруг заменили их цитатами, а всё, что с буквою расходится, объявляете «падшим миром». Так, знаете ли, можно что угодно доказать. Я вот возьму и брякну, что Луна из сыра, — и попробуйте меня опровергнуть! Да и это ладно.... Пропустим, простим... Занимательнее сам человек. Позвольте, батюшка, полюбопытствовать: что Церковь благовествует о человеческой душе по её исходе?

— Тут так просто и не объяснишь. Ну да слушай. Мы в духов веруем. Зачин с них. Сперва Господь создал ангелов Своих — все они добры были, да даровал Он им волю, вот они и отпали. Кто Еву в Раю обманул? Сам диавол-змей, искуситель. По грехопадении Зиждитель проклятие изрёк на вся: сатану с приспешниками оставил лишь в земном пространстве да в воздухе, а нас, грешников, изгнал из Рая, но, поскольку мы — человеки — были обмануты, дал нам возможность снова к Нему прилепиться. Дивны щедроты Твоя, Господи! Умираем, оставляем оболочку-тело — и полетели ко Господу, и боле не человеки, а такоже духи. И диавол — дух, и ученики его — духи, и умерший — тоже дух. Бесятам завидно, что мы у Бога их места занимаем, вот и пакостничают нам всю жизнь, к себе в преисподнюю переманивают. Нашептывают неладное, а ангелы, те всё благодеяния вествуют. Так и живём, боремся — чья возьмёт. А как умрём, тут бесята-мытари со свитками наших прегрешений: всё учтено — что сделал, что подумал, на кого не так посмотрел… У ангелов свои листы: кому милостыньку подал, кого простил, кому отпустил… Всё сочтено.

— Прямо-таки небесная бухгалтерия… — не выдержал Цилиндр и закрутился на палке. — Как же их можно измерить? Во какой прибор увидеть?

— Да ни во что! Веровать надо. Веру штангельциркулем не измеришь. Ею жить надобно!

— Хорошо… Ладно… Вы говорите: духовное не измерить приборами. Тогда это разговор о том, о чём говорить невозможно. Скажите вы мне, что вокруг Земли лапоть летает, — я не смогу опровергнуть, но и жизнь свою под него менять не стану, чтобы, упаси боже, не столкнуться. Послушайте, честной богослов, вы рисуете презанимательную картину посмертия: душа сбрасывает одежду и возносится, а там её ждут бесы с палками и хартиями. Удивительно напоминает налоговых полицаев в нашей столице.

—  Сарказм в сторону!

—  Хорошо, я понимаю вашу систему: она даёт человеку объяснение всему — и при жизни, и после. Одна книжечка на все случаи — удобно! Надежда на справедливость если не здесь, то уж точно там — прилагается! Вот, к примеру, наука утешения не даёт. Можно быть учёным, трудиться и ничего не открыть — ни закона, ни явления, — не от глупости, а потому что жизнь уж очень коротка… Печально, холодно на душе от такой правды. Но мне милее честный холод космоса, чем ваша духовная тюрьма с небесными надзирателями!

— Ах, каков! Кандидат Фетрович! А не вы ли нашептали такие мыслишки вашему господину, что он взял  да и утопился?! А? Ну даже если представить, что Бога нет — что само по себе страшно, — продолжал разгорячённый поп, — зачем же тогда вообще добро творить? Ведь душа — яко бешеная кобылица: и других лягнёт, и себе ноги переломает. Узда нужна! А Господь и есть узда! Не даст баловаться, не позволит гулевать. Попробуй брыкнись — сразу кнутом получишь, не сейчас, так на том свете!

— Прокрустово ложе какое-то… Даже оскорбительно слышать такое от человека, носящего Крест. Значит, по-вашему, отними я у вас Христа — вы тут же пойдёте и зарежете соседа, а чтоб не спотыкаться, выволочете трупец за бороденку на улицу, а сами — в теплую постельку к его жене? У бывшего хозяина еще и пятки не остыли, а они резвиться! Подлецы! Ведь если Бога нет, то и бесов нет, и Ада не существует. Гуляй, рванина! Так что ли получается? — наигрывал Кандидат Фетрович.

— Ого, куда вильнул! Да у меня сосед — дьячок Порфирька, мы с ним почитай четверть века в одном храме служим… А жене-то зачем изменять? Грех — Господь всё видит! Она у меня матушка ладная.

— Получается, вы не изменяете жене, потому что за вами наблюдают свыше? —  тут же Кандидат Фетроевич словил оппонента за язык —  А если бы не наблюдали — тут же и изменили? Если так, то вы плохой человек, отец Ипатий. Я, к примеру, убеждён: люди не должны творить зло не из страха, что за ними смотрит вострый глаз, а потому что понимают: если самому больно, то и другим якоже. Не пустые же куклы человеки, тоже чувствуют боль от ножа, молотка, предательства. Если бы ваша паства не делала зла друг другу не из-за ада, а от простого сочувствия, мир стал бы лучше, поверьте. А то — бояться, что кто-то сверху ведёт учёт, а потом шляпы с цилиндрами в реках находят...

— Ну, твой-то господин видать без Бога жил — небось ни одной юбки не пропустил… — язвил служитель свечки, чувствуя что проигрывает.

— Нет, он никогда не изменял своей жене, и не из страха кары, а потому что дал ей слово. Если же вы, служитель алтаря, без Бога можете изменять матушке — значит, без свидетеля ваше слово ничего не стоит. Вот такое умозаключение, извините уж...

— Да я столько добра делаю! Вам с вашим господином и не снилось! — горячился священник. — Я вон как увижу голодранца — сразу его к себе в дом! Отмою, откормлю, потом в город, в Управу, отвезу — и всё за свой счёт! Каково?! Выкусил! Добродетели — вси в книги вписуются! В конце жизни положат на весы все грехи на одну чашу, а добрые деяния — на другую. И может, одно такое предприятие и вытянет душу в рай! Вот как мир то устроен!

— Печально это слышать. Не стоит ваша доброта и ломаного гроша.

— Это еще почему?

—  Да потому что, если делать добро ради ангельской записи, что поп Ипатий отмыл мальчонку, — это трагикомедия. Вы тогда не благодетель, а торгаш!

— Вот оно как!—  ухмыльнулся служитель свечки.

— А как же? Вы хотите накопить побольше добрых дел, чтоб после смерти обменять их у Бога на райское место. Вы меняете добро на бессмертие. Это уже не добро, а торговля. Чем ты не торгаш?

—  Да я! Да у меня! —  захлюпал носом служитель алтаря.

— Делать добро, батюшка, надо не ради награды, а потому что иначе жить не сможете. Вы чужого сына от грязи отмоете — а вашего из полыньи вытащат. Вот в чём суть! А весы и учёт — всё от лукавого…


Отец Ипатий и Цилиндр продискутировали всю ночь. Сладко растаял Денница в апельсиновом утреннем солнце, и из-за леса будто на коне возгорелось Солнце Правды. Золотые стрелы достигли спорщиков. Одна из них угодила в припухший проповеднический глаз, будто кто чирканул его сломанным ноготком по очесам, оглашая тем самым, что время ночной полемики вышло и он в сей баталии посрамлен.

— А-а-а! — вскричал проповедник, закрывая лицо руками, зарыдал, а потом вдруг схватил оппонента и швырнул в реку.

Раб Божий бросился к телеге, но поскользнулся на скользком берегу, упал, больно стукнувшись головой. Полежав, постонав, закрыл он глаза и решил вздремнуть прямо на траве.

Виделся ему престраннейший сон: будто сам Епархиальный Архиерей посетил его скромный приход. И на голове у того была не Митра, а самый что ни на есть цилиндр. И дергая его по-отечески за рясу, внушал:

— Мы более клобуков с камилавками не носим... И тебе, братец, не приличествует... Вот на, носи-ка новенький цилиндр!

Во сне Отец Ипатий вздрогнул и, совершив крестное знамение в своей голове, перевернулся на другой бок. Вскоре небесное светило так пригрело ему брюшину, что он растянулся словно кот на лежанке и еще продремал с часок-другой.

Разбудил страдальца скрип уключин — то плыл перевозчик посреди реки. Разморило солнце лик отца Ипатия основательно. Поморгав, протерев глаза кулаками, он встал на четвереньки и, бросив взгляд на давно потухший костёр, замер: на воткнутой палке, покачиваемая ветерком, висела его скуфья.

— Вот чертовщина! Так и в Бога веровать перестанешь... Больше кагору не пью! — пробормотал он и, нахлобучив скуфейку, побежал к реке: — Эй, паромщик! Перевезешь?!