В сумраке мглистом. 7. В окне

В тот вечер Гронзевич стоял посередине пустой комнаты и, возвращаясь мысленно к своим обязанностям, вспоминал, что он сделал и чего не успел сделать. Он был старым, и такое случалось с ним не раз. "А, забыл покормить собаку", - спохватился он тут.

Гронзевич жил в ветхом поклонившемся домике, который достался ему от матери. Он поселился здесь сразу после развода с женой, оставив супруге с дочерью половину большого дома, который стоял  рядом, за садиком, через забор. Прошло много лет, но беспокойное соседство продолжало его раздражать, окончательно испортив ему жизнь. Ему было за шестьдесят. Он еще хохорился, не пропуская ни одной женщины, развлекая их разговорами на пикантные темы, и задирался к знакомым мужикам, за что не раз был бит. Но чаще на него никто не обращал внимания. Он невысокого роста, сухощавый, носит одежду, которая осталась у него со времени его молодости, споря с современными течениями в моде, добротная и чистая, но чистая на столько, насколько это возможно у холостяка, который сам себя обслуживает - факт, который лишний раз напоминал об убогой старости. Лицо худое, изрезанное глубокими морщинами с впалыми щеками, как высохший плод: он лежит где-нибудь на скамеечке, пока порча, которая ест его изнутри, не закончит свою работу. Особого внимания заслуживали глаза, которые, когда-то серые, выбелило время, и теперь, за слезливой пеленой, они, как под увеличительным стеклом, стали больше, взгляд тоже стал строгим и требовательным. Кроме жены и дочери, от которых он отказался, у него еще был младший брат – Борис, который жил от него в двух кварталах  в доме, который поражал нечастых гостей неряшеством  – тоже бобылем. Братья навещали друг друга, но их отношения нельзя было назвать доверительными, поэтому  своими откровениями, на которые так щедры старики, он делился преимущественно со случайными людьми.

В молодости он работал помощником машиниста на паровозе, до сих пор носил фуражку железнодорожника и любил вспоминать истории, которые произошли с ним на железной дороге.

Гронзевич вышел во двор. Ночь темной тучей опустилась на землю, накрыв дома и сады. Услышав шаги хозяина,  дворняжка, повизгивая, стала кружить вокруг него, ластиться, подлезая к нему. Гронзевич, наоборот, выругался: « Не путайся под ногами. Пошла вон, Cучка!» Он легонько пнул ее ногою.  Нельзя сказать, наверно, то ли он, действительно, злился, то ли только делал вид, что злится. Он, видно, забыл, зачем вышел во двор. Тогда он собаку так и не накормил. «Пойду, пожалуй, пройдусь», - сказал он вслух, как бы оправдываясь. Но перед кем? Перед кем-то, кто мог его услышать. Никого не было. Перед двором пустырь. Он шел через пустырь по узкой тропинке, что называется, на ощупь, очень осторожно, и все же ступил ногой в грязь, но с трудом сохранил равновесие и, чертыхаясь,  продолжил свой путь; его влекла всепоглощающая страсть к приключениям и жажда новых ощущений.

Девочки и учитель видели, как он раскорячился как раз посреди дороги. Внезапное появление Гронзевича их испугало. Они не хотели, чтоб их видели вместе.

-Он пьяный,- успокоила всех Маша.

-Ходят тут всякие! –  когда они осторожно обошли его и уже отошли шагов на десять, прокричал им вслед Гронзевич.

-Молчи, алкаш, - зло огрызнулась Маша.

-Уже молчу,- тихо, и как бы извиняясь, сказал Гронзевич, хотя мог и не говорить, потому что учитель и девочки были далеко и его не слышали.

«Что здесь делает учитель и кто с ним?» -  подумал про себя старик, который узнал Башкина. Пока он  думал, учитель с девочками скрылся в темноте.

Вдруг скрипнула калитка. Спустя некоторое время через один двор в доме, о существовании которого можно было только догадываться, так как он, как и все вокруг, был погружен в темноту, в окне, зажегся свет. «Дом Козиных», - определил Гронзевич.

Пробравшись к желтому окну, Гронзевич посмотрел в него, но из-за белых плотно задернутых занавесок ничего не увидел. Тогда, недолго думая, он уцепился руками за раму и стал на кирпичи, кучей сваленные рядом со стеной.

В комнате была Мила. Она стояла, еще обутая, и прислушивалась к тому, что происходит в  комнате с открытой дверью.

Когда Мила вошла в дом, она была уверена, что никого в нем нет, и ошиблась.

-Мила, это ты?- спросили из соседней комнате и скрипнула кровать. Видно, тот, кто спросил, лежал на ней и теперь сел.

«Ищет штаны», - подумала Мила, и представила себе, как сожитель ощупывает рукой спинку стула, на которой, раздевшись, он, обычно, оставлял свои брюки.

-Я, - ответила она.

-А этот здесь зачем? – скривился он, когда вошел в комнату и увидел Сан Саныча.

Всякий раз, когда Козин кривил рот, начиная выяснять отношения, Миле в голову ударяла кровь, и она готова была его убить. «Ну, что ж, - решила она, -  если он будет приставать и в этот раз, то я убью его».

-Замолчи! – крикнула она.

-Тише, не кричи. Дочку разбудишь,- шепотом произнес он.

Если сравнивать Милу с Козиным, то само собой напрашивался вопрос, что она (она - обыкновенная, но в ней было что-то, что привлекало внимание мужчин) нашла в тощем среднего роста мужчине с длинными реденькими волосиками на голове, которые он прятал за оттопыренные уши; и привычкой, которая не могла не раздражать, все время смотреть в пол, даже когда, удостоив его вниманием, с ним разговаривали.

-Она тебе не дочка. И вообще, оставь меня в покое! – опять крикнула она.

-Хорошо, милочка. Успокойся, - рассматривая пальцы на ногах, пробормотал Козин.

-Что? Как ты со мной разговариваешь? -  возмутилась Мила.

-Нормально.

-Нет! Ненормально! Ты разговариваешь со мной, как с сумасшедшей, но я не сумасшедшая! Не сумасшедшая!- взвизгивая, прокричала она.

-Милочка, - начал он, все так же тихо и глядя в пол.

-Милочка, милочка, - передразнила его Мила. - Когда же  это все кончится. Сколько раз я тебе говорила – не называй меня милочкой. Не смей меня так называть. Слышишь! Не смей!

-Милочка. Мила, - путаясь, продолжал бурчать Козин.

-Ты мне надоел. Неужели непонятно, что ты мне надоел.

-Мила. Мила, - повторил он и попробовал взять ее за руку.

Она присела, сжав маленькие руки в кулачки, ее тело напряглось, лицо перекосила звериная злоба - вдруг раздался нечеловеческий крик.

-Ааа! – кричала она.

«Она меня ненавидит. Что я ей такого сделал, что она меня ненавидит? - думал он. - Как стыдно!»

-Милочка, мы не одни, - сказал Козин, вспомнив о Сан Саныче.

-Ну и что, что не одни. Он мне не мешает, а наоборот – если хочешь знать, мне приятно, что он здесь, рядом.

-Пусть выйдет, - приказал Козин Миле, а не Сан Санычу, который мог  подумать, что ему грубят, и тогда тот мог полезть драться.

-Саша, не уходи, останься, - распорядилась Мила. – А ты, вон! Вон!

-Ах, так! Из своего дома «вон»?!– неожиданно для себя выкрикнул Козин. Он не хотел кричать, но с ним вдруг такое сделалось, что он крикнул, а затем уже, когда понял, что все испортил, и мирно решить вопрос не удастся, подскочил к Миле, которая все еще кричала, и зажал ей ладонью рот.

-Эй, что ты делаешь? Отпусти ее, – надвинувшись на Козина, предупредил его Сан Саныч.

Но Козин не спешил отпускать женщину, которая извивалась у него в руках, как змея.

-Ах, так! – крикнул Саша и, размахнувшись, ударил его кулаком по голове.

-Ха-ха!- разразилась истерическим смехом Мила, вырвавшись из тесных объятий Козина. - Так его! Так!

Козин отступил. Он испугался, но, когда подумал, что хорошо, что его ударили по голове, а не по лицу, успокоился: хуже, если бы по лицу, тогда был бы синяк, а так синяка не будет.

Мила догадалась, о чем он подумал и, подскочив к нему, несильно назло, задев кончик носа, хлопнула его по щеке.

-Кровь, - вытирая рукой под носом, сказал с досадой Козин.

-Видишь, как я его!- завизжала Мила.
 
При виде крови у Сан Саныча возникло желание ударить Козина еще раз. Он старался попасть чуть выше уха. После того, как он опять ударил его, в то же место, небритое бледное худое лицо Козина, которое из-за худобы казалось вытянутым, еще больше вытянулось. Козин покачнулся и упал рядом с Милой, которая, смешно дернув ножкой, отскочила в сторону.

Падая, Козин вымазал кровью носок ее туфли.

-Что он сделал с моими туфлями! Вытирай! –  закричала она, не столько потому, что ей было жалко туфель, а потому что она поняла, что испугалась. Затем она присела возле него и  начала дергать его за рукав рубашки:
-Вытирай!

-За что? - захныкал Козин.

-За то. Так тебе и надо!

Рассвирепев, Мила села на него и вцепилась ему в волосы.

Козин даже не сопротивлялся, а только ныл: «А! А! А! Да что же это такое?».  А когда он попробовал отмахнуться от нее (как от мухи) Мила на него сильно рассердилась.

-Вот ты как, - крикнула она, и нетерпеливо, протянув руку, потребовала от Сан Саныча. - Дай мне! Я его задушу!

-Что тебе дать? – спросил ее Сан Саныч, который начинал понимать  свою ненужность в этом доме.

-Ре- ремень, - заикаясь, наконец, произнесла она нужное слово.

-Зачем? – удивился он.

-Давай, тебе говорят, - протянув руку, приказала Мила. - Ты скоро?

-Сейчас, - снимая ремень, Саша лихорадочно задергал рукой.

-А-а! Держи его,- опять приказала ему Мила и, вскочив, подбежала к двери, которая вела в спальню.

Она вбежала в спальню. В комнате полумрак. На широкой кровати на животе, разметав длинные светлые волосы по смятой подушке, на пухлую щечку, на вытянутые по белоснежной простыне маленькие ручки, раскрытая в розовой ночной рубашке, посапывая, спала пятилетняя девочка. «Боже, что я делаю,- прошептала Мила,- еще не поздно остановиться, еще не поздно…» Наклонившись, она схватила под кроватью детскую скакалку.

-Вот, возьми, - протягивая ему скакалку, сказала Мила.

-Я не могу, - догадавшись, зачем скакалка, сказал Сан Саныч.

-Трус,- процедила она сквозь зубы, накинула Козину на шею скакалку и начала ее тянуть на себя.

Козин пробовал сбросить с себя Сан Саныча, который сидел на нем,  хрипел, бил босыми ногами по полу и вот уже, кажется, испустил последний дух.

-Все,-  вздохнула Мила.

Она посмотрела на окно, и внутри у нее все оборвалось: в окне был Гронзевич. Он, опустив глаза, спускался вниз.

Мила спросила себя, видел ли он, что она сделала. «Нет, не видел,- решила она.- У  него были закрытые глаза».

-Что с ним делать? – спросил Милу Сан Саныча.

Козин не двигался.  Он лежал на полу, закинув голову назад, направо. Мила наклонилась над ним, вглядываясь в его лицо, чтобы определить живой он или мертвый, некрасиво, безобразно, срамно, как паучиха.

-Дурак,- наконец, сказала она.- Выбрось его на свалку.

«А если и увидел, то что?», - успокоила себя Мила.