Горе мое

"Кто служит делу, а не лицам..."
("Горе от ума" А. С. Грибоедов)



Июнь 1828го года в Петербурге выдался на редкость приятным. Солнце заливало гранитные набережные и строгие фасады домов ослепительным светом, а в узких переулках стоял душный тягучий запах разогретого камня и конского пота. Около полудня по одной из таких улиц, ступая ровными неторопливыми шагами, чтобы не запачкаться в дорожной пыли, шел статский советник - Александр Сергеевич Грибоедов. Лицо его выражало легкую досаду: накануне он исчерпал почти весь запас писчей бумаги и чернил, так необходимых для завершения дел перед отправкой в Персию. Но самое главное, что волновало его – возможность продолжить работу над редактурой пьесы, которая уже давно и всецело занимала его мысли.

Целью его прогулки была писчебумажная лавка на Невском, славившаяся в столице разнообразием товаров и аккуратностью обслуживания. Александр Сергеевич уже не раз бывал здесь и ценил за порядок и знание хозяином своего дела. Дверь лавки распахнулась с мелодичным звоном колокольчика. Внутри царила благословенная прохлада и особый, ни с чем не сравнимый, аромат свежей бумаги, воска, чернил и горьковатый запах кожаных переплетов. За прилавком, склонившись над учетной книгой, сидел сам хозяин - Иван Григорьевич – худощавый мужчина, в очках и с аккуратно постриженными усами. Узнав литератора, он тут же поднялся с места и спросил:

- Чем могу служить, Александр Сергеевич? Рад вас видеть в добром здравии!

Грибоедов улыбнулся:

- Мне бы чернил густых, да бумаги писчей целую стопу лучшего сорта – такой, чтобы перо не царапало.

Иван Григорьевич выложил на прилавок образцы. Бумага мягко блестела в свете лампы. Грибоедов придирчиво осмотрел ее.

- Бумага лучшего сорту, можете не сомневаться!

- Верю, Иван Григорьевич, верю, - отозвался литератор.

- Блажен, кто верует, тепло ему на свете! – с ухмылкой проговорил торговец и слегка поклонился.

Грибоедов замер. Эти слова – его собственные, из пьесы, которая занимала все его думы, терзала и в то же время зажигала огонь в душе. Ушедшая переписанными копиями в народ, но не принятая цензорами. Нигде не опубликованная в истинном виде, но уже достучавшаяся до сердец.

- Вы читали пьесу? – удивленно спросил Грибоедов, внимательно глядя на лавочника.

- Довелось, Александр Сергеевич, довелось, - спокойно ответил тот. – Слух идет по столице, по Москве и не только. Люди переписывают, читают друг другу, цитируют.

Грибоедов почувствовал теплую волну благодарности, той самой, которая вдохновляет писать. Значит, его слова уже живут, находят отклик в сердцах, значит, его голос уже не будет заглушен.

- Поразительно, - сказал он.

- Истинное слово, Александр Сергеевич, само находит дорогу.

Позже Грибоедов, измученный думами о своем главном творении, но вдохновленный и как никогда убежденный в том, что пьеса должна увидеть свет такой, какой была замышлена, написал на титульном листе рукописи: «Горе мое поручаю Булгарину. Верный друг… 5 июня 1828 года».