Нежданные севера Часть 3

   Полузаброшенное село приютилось на краю лесной поляны у берега небольшой реки. Далеко расположено от дорог и цивилизации, тишиной радует и природой глаз ласкает. Не успело молодежь разбросать по ближайшим городам. Крепкие хозяйства добротными домами поглядывают на мир. Поскотина не извелась, вытоптана ногами земля, держатся крестьяне за извечно тяжелый, но полезный труд. Унавожена землица в огородах, да и поля не обделены вниманием местных фермеров: прибраны после жатвы. Широко раскинулись десятками километров, преют под туманами. Ничто не мешает тихой и спокойной жизни. Обходят это место тревожные новости в стране, до недавнего не брал  здесь интернет, телевизоры едва теплятся экранами. В каждом дворе по старинке мачты вкопаны для антенн. Новости в основном у колодца, куда бабы по привычке собираются, хотя водопровод проложен, и небольшая водонапорная башня венчает торжество цивилизации.

   Мужики, те реже кучкуются, у них свой досуг. Их интересы, давно устоявшиеся в магазине, где торгует Марья поддельным суррогатом. Не травились пока, значит, не грешит. А то, что мутная, как хаос сегодняшних дней и вонючая, так ко всему привыкли. Эту субстанцию и зовут просто – «темные очи». Как переберёшь – помутнеет в глазах и до дому не всякий доходит. Карбиду туда подмешивает что ли, чертовка. Или табак сыплет. Ну да мужики не ругают, знают – дешевле всяких виски, да и  по вкусу поспорит с этой заморской жидкостью.
 
   Новые времена коснулись, кстати, и столь отдаленного места, съехали три семьи. Заколотили окна досками накрест, продать дома некому, а вернее – купить, денег у людей нет. Отправились в город, где завлекает жизнь бездельем да радостной картинкой бытия. Не оценили чистоты воздуха и красот окружающих, поддались рекламе интернетной. А в этих местах вскоре поставили вышки, достигает, как говорят, покрытие. И в селе моментально появились сначала кнопочные телефоны, а вскоре и смартфоны гуляли по селу. Остановился мужик на тракторе посреди поля, а ему жена звонит: благо коли понятливая и разговор короток. А другая развезет: бросить трубку – поссориться, продолжать слушать – до вечера время потеряешь. Словно глас божий из-под небес является. Вот до чего дошли.

    Связь штука хитрая и непонятная, да приспособились: всякий знает свое место, откуда говорить можно. У кого во дворе: кто-то к калитке подходит, а другой и на сеновал лезет, там берет лучше. Встанет на точку, повернется в нужную сторону и в таком положении достигнет блаженства коммуникации. Обленились донельзя – соседу звонит, забыв обычное общение через изгородь. Возмущаются, коли трубку не берет и не досуг, что тот отошел от точки своего общения.

   Дети разумнее родителей, на бугре в центре села место нашли. Раньше храм стоял, да разобрали давно: сначала власть советская обожгла, затем время дошло. Вот здесь лучше всего бралось, с Божией помощью, как бабы говорили: соберутся стайкой, в экраны уткнутся, не разгонишь. Сейчас и не вспомнят, как в лапту играть, что за игры такие – городки, бабки.

   Появилось в селе, а вернее чуть в стороне, досужее место – Дом Рыбака. Ничего особенного – несколько домиков, где переночевать можно, столовая, стоянка для техники и конечно баня, самый востребованный объект. Заезжие люди оборудовали, наезжали на выходные, а порой и по неделям оставались, особенно семьями. Наняли сторожа, охранять добро, а кому оно нужно. Кто из местных позарится, все как на ладони видно. Да и воспитаны не так – чужого не возьмут. Старик из местных, кто постарше называли его почему-то пришлым, много лет назад появился в селе, встал на постой к старухе Игнатьевне и почитай рабом у нее проживал: за место для ночлега и пропитание. Власть тогда силу еще имела, узнали – точно сидел. Срок большой – по политической статье. Вначале опасались, позже привыкли: чего бояться коли безобидный. А бабка после смерти ему домишко завещала. Прижился, своим стал.

   Дед Егор имел особенность, местные к ней привыкли, а вот приезжие поначалу доброй души в нем не видели, а пугались внешности. Больно бандитского вида! Сам худой телом, но жилистый, все тулово из сухожилий и вен сложено. На людях не раздевался. Кто видел – удивлялись количеству рубцов и шрамов, а не татуировками, как у многих сидельцев.  Казалось, специально издевались над беззащитным телом: словно черти в аду пытали раскаленными кочережками, хлестали металлическими прутьями. Пальцы ног и рук поморожены, крайние фаланги на некоторых отсутствовали: зажили, как довелось, никто их не лечил. Под стать фигуре и лицо, представляло собой комок исполосованных кусков кожи и мяса. Специально кто изгалялся или случайно так вышло? С правой стороны шрам опускался ото лба через бровь и щеку, до скулы. Нос переломан не один раз. Левый глаз чудом не вытек, и бровь нависала над ним, зажившая шрамами и буграми. Сложила кожу на лице судьба, сшила наспех суровыми нитками и на том успокоилась.

   Никто в душу к деду Егору особо не лез, не принято в деревне с расспросами приставать, потому обрастал он легендами и вымыслами. Бабы тайком и прозвище ему определили «Тать» (вор, хищник, похититель). Вот и придумывали различные истории, слышанные ранее и принесенные сериалами. Он не обращал внимания на домыслы, видно с руки казалось – не лезут в его дом, в его судьбу, - ему большего и не надобно. Одиночество обожал, часто уходил в лес собирать ягоды, грибы. Сборщики приезжали заготавливать для промышленных надобностей, вот и жил.

   Рыбак отменный: над всякой пойманной рыбкой пошепчет, мелочь отпустит обратно в реку, а крупную – в садок. Охоту не уважал, убийством считал: зверь – он беззащитный перед зарядом дроби, зачем душу тешить своим превосходством над животным миром. Так и поживал: на виду у всех, окружен домыслами и выдумками.
Егор затопил баню, заказ, исполняя, сидел на крылечке, передыхал. Все таки возраст сказывался, шагнуло за девяносто. Скрутил искалеченными пальцами самокрутку. Неудобно, да только попытка перейти на цивильные сигареты окончилась в свое время  неудачей. Не забирало так, как свой табачок, выращенный в огороде и высушенный под навесом.

- Чтоб тебя нелегкая, - ругался беззлобно,  обрубками попробуй, сверни. Едва получается. Да куда их девать, нелегкая?! Приноровился за долгие годы.

   Вспомнилась тундра енисейская, изолятор. Тогда пришел в себя после беспамятства, избивали несколько часов охранники, затем лежал в холодном каменном мешке, украшенном, словно на праздник Новый год, сосульками, образовавшимися от дыхания, и понял – прихватило морозом пальцы на ногах и руках. Принялся шевелить ими, чтобы разогреть. Кровь пустить по жилочкам. Вскоре защипало, а затем и обожгло, подумалось: спасся от обморожения. Позже, в бараке почернели два пальца, а затем и загноились, но в тех условиях кто смотрел на это?  Главное – жизнь сохранить. Помогли опытные сидельцы, простым  ножом отрубили ненужное, зажило словно на собаке.

   Наконец выполнил сложную задачу – скрутил самокрутку. Придется все же переходить на папиросы, а то не дает паркинсонова, черт, болезнь, трясутся руки и рассыпают табачишко. С такими движениями неконтролируемыми, хорошо морковку в поле сеять, ровно семена сыпаться будут. Покряхтел на незавидную участь, аккуратно сунул в уголок губ цигарку. Тщательно приготовил коробок, чиркнул спичкой, зажглось с первого раза, и с удовольствием потянул воздух с дымом. Пыхая и пуская клубы смрада от крепкого табака, привалился спиной к косяку. С устатку потянулся телом и вдруг  согнулся и принялся растирать левую половину груди.

- Ох, что ж так сердце разболелось? - чего это кольнуло, словно тогда в тундре, когда догнали группу сбежавших зеков? Тоже думал – последний день живет, запинают. Нет, выжил - Что ты меня так подводишь? Пожить еще надобно, завершить дела неоконченные. Настеньку повидать хочется, да может, решусь открыться. Ты потерпи…