Пусть в сердце отложится

Пришло время возвращаться домой. Иду по узкой тропе, петляющей между старых могил. Вокруг — никого, лишь только глаза. Не живые, нет: высеченные на гранитных крестах, проступающие в узорах оград, отражённые в каплях росы на паутине, будто сама природа хранит память об ушедших когда-то. Так было всегда, будет и ныне. Погост дышит древней силой — не злой, не доброй, а просто иной. Здесь проживает вечность, отпечатанная в камне, летящая в ветре, застывшая в линиях мха на надгробиях, ликам святых подобная.

Бабушка, когда-то осеняя себя крестным знамением, говорила — тихо, будто боясь потревожить тех, кто спит под этими холмиками: «Оборачиваться тут нельзя. Мало ли что мелькнёт у края зрения — тень ли, отблеск ли, ветра шум в сухой траве». Я помню её голос, хрипловатый от старости, и морщинистую руку, сжимающую мою ладонь, тёплую и надёжную, как якорь в бурю. «Вот, мол, и наши пошли, здесь и мне местечко припасено!» — кивала она на ряды могил, поросших мхом, и в её глазах читалась не скорбь, а тихая, смиренная мудрость тех, кто знает цену времени.

Оглядываюсь — и правда: наши. Деды, прадеды, соседи, знакомые, те, кого я не знал, но о ком часто вспоминалось за нашим столом зимними вечерами, когда трещал огонь в печи, а за окном выла вьюга. Нас так много на этом клочке небогатой земли под камнями, не раз в душе их помянем. Останутся они в памяти тех, кто ещё ходит по тропам между крестов, в словах, что передаются из уст в уста неспроста.

Мы все пили из одной чаши — кто-то с жадностью, кто-то с дрожью, кто-то нехотя, не ведая, что это чаша судьбы. И теперь, стоя у грани, понимаешь: перед Богом мы все равны. Все. А другие верили, что ровнее — по чину, по крови, не ведя бровью, нос кверху, по ветру. Но только что толку, на светофоре всё равно вместе стоять...

Судьба крутила нас по ухабам родины: бросала из города в город и обратно в деревни, кидала в объятия надежд и разочарований, словно героев странствий, ищущих смысл в жизни. Кто мы? Просто песчинки в огромной ладони страны, где и сейчас проживаем. Дунет ветер — и сметёт тех, кто остался, застрявших в линиях её судьбы, как сдувает пыль, обнажая камни.

Сердце отсчитывает последние удары: тук, тук, тук… В груди холодеет, будто птица-душа, бившаяся в клетке рёбер, внезапно затихла, сложила крылья, готовясь к полёту. И вдруг — вспышка! Тысячи молний в ночи озаряют всё вокруг: деревья, камни, лица на старых фотографиях, прислонённых к крестам, — будто сама вечность на мгновение открыла свои врата. В этом свете вижу ясно: как же хороша была жизнь! Несмотря на боль, ошибки, утраты — хороша! В каждом рассвете, в смехе детей, в руках, что держали меня, когда я падал. Но я никогда не плакал — не потому, что не мог, а потому, что знал: слёзы — это тоже часть пути, который надо пройти.

«Прости нам, Господи, прости, — шепчу я, и слова идут не из головы, а откуда-то глубже, из самой сердцевины, из той глубины, где живёт истина. — Прости наш неухоженный путь, путаницу следов, сомнений муть. Прости власть, что казалась всемогущей, а оказалась такой хрупкой и жалкой, как замки из песка перед лицом вечности. Не покидай нас, Отче. Будь с нами — хоть до времени. Пусть ни с чьей головы волосок не упадёт без Твоей воли и откровения, без Твоего промысла, ведущего нас сквозь тьму, а там я и сам судьбе нос утру».

С чёрных туч брызжет дождь — не холодный, а тёплый, светящийся, словно капли звёздного света, благословения небес. Он падает на плечи, высыхает на ладонях, искрится в воздухе, превращая мир в волшебное видение. И в этом свете каждый становится лих — не злобен, а свободен, отважен, жив, как были лихи богатыри в былинах, встающие на защиту добра. И каждый — свят, потому что прощён, понят, удержан над бездной, как святые на древних иконах, смотрящие с любовью на мир. Пир подождёт. Ещё немного осталось... Всего-то малость. Потерпи, брат...

А потом — тишина. Не пустота, а покой, глубокий и всеобъемлющий, как молчание после молитвы. Дорога, откровения, годы — всё остаётся позади, растворяется в вечности, как следы на песке. И я иду обратно, туда, где ждут. Всё ещё впереди. Иду туда, где дом — не место на карте, а состояние души, обретённое после странствий. Потому что теперь знаю: возвращение — не бегство и не поражение. Это — завершение круга, как возвращение Одиссея на Итаку. Это — начало чего-то нового, как первый день творения, когда мир ещё чист и полон возможностей. Пусть это в сердце моём отложится.

                март 26г))