Творец

Усталость вредит любой работе. Особенно, когда имеешь дело с таким деликатным понятием, как красота. Там где эстетика, всегда душевный подъём, радость и слёзы счастья. Или истерика, если вдруг сделал неправильное движение, и вместо благодарности видишь оскал Бориса Карлоффа. Это парикмахер может выстричь лишнюю прядь, а потом, щёлкнув пару раз ножницами, исправить ошибку. Да ещё и доказать потом, что сейчас такой стиль в моде. У пластического же хирурга шансов не больше, чем у сапёра.
Астахов шумно выдохнул – и дёрнул же чёрт взять нервного клиента! Он вытянул вперёд ладони и едва не выругался вслух. Пальцы заметно дрожали. Как у какого-нибудь алкаша после недельного запоя. Сравнение Астахову не понравилось до такой степени, что он крепко сжал кулаки. Нет, вот как-то в детстве пришлось тащить сетку картошки с базара домой – думал, руки вообще отвалятся. Так пальцы тряслись, что чуть суп не расплескал за обедом. Значит, точно усталость.
- Сергей Васильевич, пора, - мило улыбнулась ассистентка, протягивая перчатки. – Анестезиолог почти закончил.
- Надевайте, Верочка…

Операция обещала быть долгой. Кроме обычных разрезов предстоит ещё под кожу на лице закачать жир с живота, подтянуть и зафиксировать ткани внутренними швами. Что-то удалить, добиться симметрии второй половины… Часов шесть повозиться придётся, а силы, кажется, уже на нуле. Как назло, и подменить-то некому - Ерёмин только завтра объявится.
Астахов откинул прядь волос с уха пациентки, внимательно осмотрел мелкие морщинки возле мочки. Взгляд скользнул выше, к виску - именно отсюда начинается первый надрез. Потом вниз, вдоль уха, к скуле. Аккуратно, сантиметр за сантиметром, отделить кожу – так чтобы вскрыть повреждённые травмой ткани на щеке…
Он привык, как студент на экзамене, мысленно проговаривать каждый шаг операции, а затем просто следовать за словами как за путеводной нитью. Иногда Астахов увлекался и начинал беззвучно шевелить губами, что неизменно вызывало улыбки ассистентов и служило поводом для постоянных подначек Ерёмина. Но он не обижался – в конце концов, у каждого свой метод сосредоточиться. Лишь бы дело не страдало. Некоторые вообще мантры шепчут каждые полчаса. Хорошо, хоть в бубен не стучат.
Казалось, пальцы уже не дрожали, а ходили ходуном. Скальпель упорно не попадал на отмеченную линию. Астахов сжал его крепче, задержал дыхание и наконец-то смог опустить лезвие в нужную точку. Ничего, теперь будет легче. Теперь есть опора.
- Сергей Васильевич, всё в порядке?

Голос Верочки снял напряжение. Говорила она спокойно, и только глаза её, обычно искрящиеся беззаботной весёлостью, тревожно потемнели.
- Не отвлекайтесь, - глухо пробурчал Астахов, вновь сосредоточившись на маркерной пометке.

Уже более уверенно он надавил на скальпель, чувствуя едва заметное сопротивление. Кожа мягко расползлась, чуть заворачиваясь краями вверх. На долю секунды обнажилась багровой полоской ткань в обрамлении жёлтоватой бахромы жира, и тут же выступила кровь. Капельки набухли, слились в лужицы, стараясь догнать лезвие и быстро заполняя рану. Только кое-где поблёскивали на поверхности пупырышки жира. «Как «ушки» в кипящем борще», - подумал Астахов. – «Ушки?!»
Странная аналогия заглушила монолог внутреннего поводыря и заставила потерять контроль. Всего-то на мгновение… Дёрнулась рука, скользнул в сторону скальпель, рассекая ухо пациентки.
- Сергей Васильевич!

Как не вовремя! Астахов, успевший осознать ошибку, от неожиданного возгласа ассистентки вздрогнул уже всем телом - скальпель с хрустом вспорол лицо от уха до нижней губы. Половинки щеки завернулись, как куски перепаренной свиной шкурки, кроваво блеснули пеньки зубов.
- Боже!

Он даже не моргнул, хотя Верочка уже кричала. Смотрел, не мигая, на гуинпленову улыбку бесчувственной пациентки…

Главврач тяжело давил взглядом на Астахова, словно старался выжать из него хоть слово, но тот упорно молчал.
- Да, Серёжа, натворил ты дел. Опытный хирург, лицо… клиники, - кашлянув, запнулся он. – Ладно, что уж теперь говорить. Отдохнуть тебе надо хорошенько, успокоиться. Так что собирайся, дружок, и в отпуск.
- В отпуск?
- В отпуск, в отпуск, - ехидно подтвердил главврач. – Вот прямо сейчас и собирайся! Денька на три-четыре, а лучше на недельку. А я пока тут всё улажу. Твоих пациентов пока Ерёмин заберёт.
- Да куда же я поеду?
- А мне всё равно. Хоть в Антарктиду! Телефон только не отключай – мало ли… - он неожиданно с прищуром взглянул на Астахова. – А знаешь, поезжай-ка на мою дачу! Место там тихое, уютное. Грибы, рыбалка опять же – озеро совсем рядом. И главное, до ближайшей деревеньки километров десять, представляешь?
- Но…
- Не спорь, - решительно хлопнул по столу главврач, - вопрос решённый. С транспортом, сам понимаешь, в такой глуши туго, потому Володя тебя отвезёт. Заскочишь домой, соберёшь вещи и продукты на первое время, а через пару дней Володя ещё подбросит. Где ключи, он знает…

Машина медленно ползла по неприметной лесной дороге, старательно пересчитывая ухабы. Ветви барабанили в бампер, с тихим шипением вытирали пыль с бортов, и Астахов чувствовал, как под эти звуки постепенно светлеет на душе. Тяжесть и апатия сочились ручейком, цеплялись за листья и оседали где-то далеко позади.
- Скоро будем на месте, - ободряюще кивнул Володя, заметив, что пассажир с интересом поглядывает в окно. – Километра полтора осталось. Не дорога, конечно - одно название, но хотя бы есть. Весной рабочие второй этаж достраивали, вот и провели. А так вообще пришлось бы от трассы пять километров пешком тащиться.
- Скоро совсем зарастёт, - заметил Астахов.
- Валерий Игнатьевич хотел кого-нибудь нанять осенью – присмотрят за дорогой. Желающих хватает, даже егерь местный… О, вот и добрались!

У Астахова язык не поворачивался назвать загородный дом главврача дачей. Нет, это настоящая усадьба! Не бунгало, не ранчо – именно усадьба. Крепкий кряжистый сруб наверняка помнил ещё царские времена. Хоть и почернел от бесчисленных дождей и ветров, а до сих пор выглядел надёжным и сдаваться не собирался ещё лет сто. Тем нелепее сверкал свежими брусьями навалившийся сверху второй этаж. Как если бы старому графу во фраке нахлобучили вдруг бейсболку.
- Красиво, да? – звякнул ключами в руке Володя. – Там внутри много старинных вещей от прежних хозяев осталось. Настоящий музей, и Валерий Игнатьевич ничего не выкинул. Сами увидите. Только…

Он виновато улыбнулся:
- Электричество не успели пока подключить. Но сейчас темнеет поздно, так что ничего страшного, да? Зато можно готовить нормально – газовый баллон недавно поменяли. Пойдёмте, я всё покажу…

Астахов словно попал в другую эпоху. И дело даже не в прекрасно сохранившейся мебели, не в тяжёлых рамах картин и десятках чёрно-белых даггеротипов на стенах, не в тонких фарфоровых чашках на столике, окруживших пузатую сахарницу. Другой была сама атмосфера. Такой не может похвастаться ни музей, ни антикварный магазин, где – как бы ни старались тебя обмануть – всё равно чувствуешь себя гостем. Здесь же Астахова не покидало ощущение родных стен. Наверно, именно потому он только улыбнулся, когда бой огромных напольных часов низким гулом неожиданно разогнал тишину по углам.
«Семь часов», - отметил он, - «давно пора ужинать». Есть, однако, совсем не хотелось, хотя пообедать так и не успел. Может, просто свежим воздухом насытился? Или сам дом помнит веками установленный распорядок и лучше понимает кому, когда и зачем? Кто знает… Странное место, странные мысли и не менее странное ощущение ожидания чего-то знакомого и важного. От утренней усталости не осталось даже воспоминаний…

Астахов вышел из дома и с наслаждением вдохнул настоянный на травах воздух. В нём чувствовался не смрад загазованных улиц, не шлейфы парфюмерной жажды привлекательности и не обрыдлая смесь запахов спирта и крови, а тонкий аромат, который даже обычный человек мог бы разложить на тысячи разных оттенков. А затем, подобно музыканту, услышав в каждом звуки и обертоны, пропустить через себя мелодию, чтобы сложить образы и картины. Творец дремлет в каждом, но лишь немногим удаётся его разбудить. И сейчас, закрыв глаза, Астахов слышал тихую музыку и любовался узором мелкой ряби на поверхности воды.
Озеро! Как он мог забыть! Оно должно быть где-то рядом. И не только что созданная иллюзия, а настоящее, живое.
Широкую, утоптанную множеством ног тропинку Астахов отыскал легко. Поначалу показалось странным, что в этом захолустье, как рассказывал шеф, вдруг нашлось столько желающих прогуляться одной дорогой. Но когда он выбрался на берег, недоумение исчезло. Никакой мистики, всего лишь вездесущие строители, которые навели здесь новые мостки. Даже перила поставили и маленькую скамеечку в самом конце, возле воды, а какой-то умелец смастерил деревянный флюгер в виде рвущегося к небесам журавля.
Астахов разулся, присел на лавочку и опустил ноги в воду. Тут же появилась стайка мальков, устроивших беспорядочную возню вокруг ступней. Упрямо тыкались беззубыми ртами в пальцы в надежде оторвать хоть крошку от этой горы мяса. Астахов улыбнулся – щекотно и приятно одновременно. А ещё чувствовал, как с каждым толчком вытекает наружу годами копившаяся внутри грязь и безразличие, словно рыбки всё же прогрызли маленькие дырки в коконе, сковавшем душу.
Время остановилось. Солнце по-прежнему скользило к горизонту, ветер так же путался в зарослях рогоза и мальки без устали кружились в хороводе, но Астахов ничего не замечал. Сознание замерло на границе яви и сна, изредка выхватывая кадры слайд-шоу реальности. Но он всё равно не мог отделить фантомы от осязаемой действительности. Не мог и не хотел. И лишь когда с озера ощутимо потянуло вечерней прохладой, Астахов очнулся.
Ветер утих. Солнце багрово щурилось из-за деревьев, готовое в любой момент захлопнуть веки. Поверхность воды подёрнулась дымкой тумана. Казалось, сейчас он был единственным живым существом на планете: скручивался в ленты, наползал, шуршал камышом, лениво пережёвывая остатки дневного тепла. Астахов поёжился – пора возвращаться. Ужасно хотелось есть.
Он легко и неспешно поднялся вверх по тропинке, касаясь ладонями зарослей иван-чая, плотно обступивших тропинку. Ни разу не оглянулся, не бросил взгляд на поверхность озера, подарившего ему покой.
И зря. Туман завернулся шлейфами, пока в самом центре плотного облака не возникла фигура женщины. Она поднималась, словно всплывала из глубины, тянула прозрачные руки к Астахову, но дотянуться не смогла. И от бессилия дёрнулась вверх, ступила призрачной ногой на мостки, сдёрнула покрывало с не успевших утонуть кувшинок. Шла след в след…

Дом встретил угрюмо. Если раньше молчал, то теперь встретил недовольным шорохом и скрипом. Днём Астахова здесь оглушила тишина, а сейчас давным-давно умершие предметы шипели и скрипели. Охнул комод, гневно звякнуло от звука шагов зеркало и бросило багряный отсвет в глаза, противным скрипом взвизгнули половицы.
Астахов зажёг свечу и прошёл на кухню. Здесь, несмотря на современную газовую плиту, тоже чувствовался дух старины. В дубовом подоконнике, в потемневших шрамах бронзовых печных заглушек, в перекошенных временем половицах. Даже когда он поставил на плиту чайник и услышал привычное шипение газа, всё равно осталась настороженность, не высказанная прямо, но кричащая ощущением неприятия.

Тук-тук… Потерявшийся среди звуков стук. Тук-тук. И шипение закипающего чайника. Тук-тук. Отозвавшиеся треском входные двери…
- Кто там? – Астахов сжал в руке кухонный нож.

Ответа не последовало. Но в полутьме коридора Астахов увидел тень от пробивавшегося через щель под дверью тусклого вечернего света. Человек ритмично переминался с ноги на ногу, словно танцевал.
- Кто там?!

Тень растворилась. Растаяла дымкой, пыхнув искрами в полумраке, и только шелест волной пробежался по коридору. Астахов подошёл ближе, прислушался. Ничего – даже сверчки снаружи замолкли. Он развернулся, сделал шаг и тут же впечатался спиной в стену. Перед ним стояла женщина. И Астахов её узнал…
Знакомый овал лица, маркерная линия пульсирует на щеке. Она приблизилась вплотную – так что Астахов прочувствовал позвоночником все неровности.
- Я хочу быть красивой, - прошипела женщина. – Сделай меня красивой.

И провела холодным пальцем по щеке Астахова. Так, что от холода заныли зубы. И он вдруг опять услышал музыку – с незнакомыми, но чарующими звуками. И увидел…

…широкую улыбку. От уха до уха. Только нужно немного поправить. Астахов протянул руку и рассёк здоровую щёку женщины. Не по маркерной линии, а от губы, через всю щёку.

Тихая мелодия сменилась грохотом фанфар. Астахов смотрел, как радостно пузырятся капли крови на лезвии ножа, и вдруг понял, что может сделать каждую женщину счастливой. Улыбка! Широкая, радостная улыбка, которую не могут испортить даже морщины. От уха до уха. Он вдруг вспомнил, сколько людей прошло через его кабинет, но так и не узнали счастья. А оно… так просто. Вечная улыбка…
- Я вам помогу, - прошептал Астахов, чиркнув ножом по своему лицу. От уха до уха…