На борту Бегущей. 4. Северные острова

По поверхности моря со зловещим плеском перекатывались чёрные волны, острые края которых не украшали даже пенистые гребешки. Небо, сплошь укрытое непроницаемой пеленой тумана, опустилось так низко, что мне, с кормы парусника, нос корабля казался нарисованным бледным серебряным грифелем на огромном куске плотного ватмана, приклеенного к горизонту.
– Южный ветер, капитан, а мы идём всё дальше на север, – прокричал я своему Вергилию так, чтобы быть услышанным, ибо ветер настолько усилился, что был способен сносить мои слова в сторону. Капитан, очевидно, не был расположен к разговору и промолчал, и его молчание было адресовано не только мне, но и всему кораблю, дожидавшемуся привычного приказа убирать паруса.
Всё совершенно не отвечало моим ожиданиям, и я представил, что туман, из которого временами высыпала снежная пыль, возможно, мерещился мне одному. Однако брызги морской воды, солёным холодом проникающие сквозь одежду и растекающиеся у меня по губам, убеждали в реальности всего происходящего и заставляли думать, что вскоре мне случится увидеть подлинные приполярные льды.
И я их увидел, но только не сразу, а через несколько дней пути. Прямо по курсу корабля чернел скалистый остров, похожий на пиратскую треуголку, а там, где у шляпы обычно крепилась «адамова голова» – блестел на солнце кряжистый голубоватый ледник.
– Шлюпка готова, Гарвей, – небрежно бросил капитан, что живо напомнило мне повесть Грина и загадочный эпиграф к ней: «Это Дезирада… О Дезирада, как мало мы обрадовались тебе, когда из моря выросли твои склоны, поросшие манцениловыми лесами». Капитан, как и положено капитану Гезу, вручил мне вёсла и предоставил мне плыть к острову одному. Однако вопреки гриновскому повествованию, барк стал на якорь и через какое-то время убрал паруса, сам превратившись в маленький дрейфующий островок.
Нет, я не надеялся среди волн повстречать спешащую к покинутым в морской пучине Фрези Грант, хотя здесь, не в пример южным океаническим просторам, чувствовалась подлинная неукротимая стихия моря, априорно враждебная человеку. Казалось бы, именно по этим, исполненным гибельной силой волнам, должна была скользить её невесомая тень. Но нет! Сюда редко заходят корабли, поэтому место Бегущей там, где сплетаются торговые пути и где легенды о ней заставляют матросов с волнением следить за таинственной круговертью вод и напряжённо всматриваться в далёкий морской горизонт.
Я вытянул шлюпку на берег и убедился, что до неё не доходит набегающая волна. Берег представлял собой отлогий каменистый пляж со множеством нерукотворных скульптур, произведённых ветрами и морем. Этот творческий союз двух стихий невозможно было упрекнуть в недостатке воображения. Тут имели место самые необычайные фантазийные образы: наряду с антропоморфными и зооморфными скульптурными глыбами, встречались подобия дивных растений и весьма замысловатые фигуры, похожие на сложные абстракции, сочетающие в себе множество различных форм, цветов и фактур. Они подступали к самой линии водораздела, а кое-где их вбирали в себя мощные сели, спускающиеся с плоскогорья, отчего я мог видеть только вершины этих величественных природных изваяний возрастом в миллионы лет.
Я люблю бродить берегом моря и вслушиваться в бесконечный монолог волны. На границе воды и суши море предстаёт в совершенно ином качестве, чем там, где зарождаются штормы и разрушительные ураганы. Здесь, у берега, кончается его безраздельная власть, но не ослабевает магическая сила, не позволяющая человеку думать о чём-то своём, далёком от того, что ему вещает неумолкающий речитатив прибоя.
По давней привычке, я встал между камней, чтобы меня не захлёстывали беспокойные гребешки волн, и пытался разглядеть морское дно, обнажавшееся при каждом плеске обратной волны. И надо сказать, что даже здесь, на самой макушке Земли, в студёных водах далёкого северного океана, вовсю процветала и удивляла своим многообразием необоримая жизнь. Мне попадались на глаза разного рода рачки и креветки, застывшие в неподвижности крабы, фигуристые морские звёзды и мелкие гидроидные медузы. Осторожные водоросли лепились с округлым валунам и были самого разнообразного цвета – от белёсого, бледно-голубого, до ярко-оранжевого и ядовито-жёлтого. Зимой, вся эта морская фауна и флора скроется под внушительным панцирем льда, но сейчас стояло полярное лето, и всё было напитано незакатным солнцем, вбирая в себя столько света, сколько никогда не видел даже благодатный юг.
В мире, в котором всё переплетено и взаимосвязано – ничто не проходит бесследно, и всё существует для чего-то и чему-то благодаря. Даже праздный Гарвей и тот не был свободен от обстоятельств, почитая за произвол случая жёсткий контур своей дружелюбной судьбы.
Это неочевидно, но и мне зачем-то были ниспосланы эти безлюдные берега. Дан этот необъятный простор, где поблизости нет ни единой живой души, когда всё пережитое, с мечтами, надеждами и поступками, кажется столь далёким, что с трудом удаётся осознавать факты собственного существования.
Однако нет лучшего способа взглянуть на себя со стороны, чем оказаться в таком забытом уголке земли. Хотя бы для того, чтобы поправить что-то в своём понимании прошлого и представить, как всё могло складываться по-другому. И именно здесь, за горизонтом событий и сторонних мнений, есть прекрасная возможность упорядочить память, ибо она устроена исключительно непросто и не поддаётся ни распорядку разума, ни наставлениям воли. В памяти нет измерений времени, в ней всё подчинено обратной перспективе и калейдоскопическим переменам, и неслучившееся, подчас, на равных способно сосуществовать с тем, что происходило на самом деле.
Принято считать, что вместе с памятью человек утрачивает свою неповторимую личность. С этим сложно не согласиться, тем не менее, именно благодаря памяти во мне болезненным эхом отзываются давно минувшие дни, отравляя настоящее мучительными воспоминаниями и не позволяя со спокойной душой принимать будущее. Нельзя не признать, что точно такой же силой воздействия обладает и то, что принято называть эффектом Манделы, когда небывшее застревает в памяти, обретая совершенно правдивые формы. Столь же обременительными для самоощущения оказываются дурные предчувствия, а также тягостные сомнения и тревожные сны.
Зато отсюда, с недоступной приполярной земли, всё смотрелось совсем по-другому, словно перед мысленным взором находилась дымная пелена тумана, нередкая в этих краях при резкой смене погоды и ослаблении непрерывных ветров. Его волокнистые струи сглаживали контуры и обличья былого, и можно было воочию наблюдать, как сквозь полупрозрачную дымную ткань контрастное становится бледным, а кричащее – едва заметным. Однако при этом я не ощущал никакого чувства потери и не испытывал ни малейшего сожаления, оставаясь всё тем же самим собой, разве что без нелепых отягощений памяти, памяти болящей и беспокойной.
Всё, что здесь меня окружало, представлялось мне исключительно значимым: и впечатляющий горный массив, сложенный из пород Архея и увенчанный внушительной шапкой из нетающего ледника; и мощные сели; и каменные изваяния, созданные ветрами и кипящим морем. И непонятно почему, увиденное казалось мне узнаваемым и имеющим ко мне непосредственное отношение. Внешнее и внутреннее словно бы соединялись вместе, отчего мысль о первостепенности настоящего становилась гораздо ближе и доступнее для понимания.
Наверное, здесь просто не было мелочей, ибо каждый камень под ногами заявлял о своей необходимости, неслучайности и несомненной важности. Но особенно впечатлял ледник, царственно венчающий остров, и который словно парил над неспокойным морем. Тонкие струйки талой воды бежали вниз по его морщинам, они тихо звенели, но вместе с ветром и морским прибоем, образовывали слова.
Наверное, арктической зимой ледник отрешённо молчал, возвращая себе беспечность и облик юности: морщины его полностью затягивались снегом, отчего он терял свою тысячелетнюю особость, становясь похожим на всех остальных своих приполярных друзей. Но летом он вновь обретал свою вековую стать и мог снова слагать необыкновенные мелодичные пасторали, которым внимало равнодушное к песням людей небо. И в этом не было ничего удивительного, поскольку в его песнях всем находилось достойное место, даже не исключая меня. Чутко прислушавшись, я разобрал слова:
«Смотри не на бушующее море вокруг себя, а на далёкий горизонт, спокойный и ровный. Обращай свой взор вдаль, чтобы верно выбирать путь, а когда случится оглянуться назад, взирай на минувшее лишь отсюда, с несокрушимой ледяной вершины».
Тело ледника было не только изрезано глубокими морщинами, но и изрыто округлыми лунками, доверху заполненными водой. На дне каждой чернела принесённая ветром морская галька, которая, впитывая в себя солнечные лучи, разрушала тысячелетний лёд. Но никакое стороннее воздействие не ослабляло могущество ледника, наделённого недюжинной силой природы Крайнего Севера. Он царственно нависал над осколками Береговых гор, и власть его не мог оспорить никто.
Дыхание ледника было холодным, тяжёлым и влажным, и это резко контрастировало с его голосом – звенящим и тонким. Я продолжал вслушиваться в его напевный речитатив, стараясь не пропустить ни единого слова.
«Пусть действие, которое ты желаешь привнести в мир, вначале отзовётся эхом в твоей душе. Если его отклик не принесёт тебе горьких нот, способных обернуться смятёнными воспоминаниями, тогда выпускай его туда, где никогда не умолкает шторм».
Спокойный горизонт, куда следовало бы направлять путь, и близлежащее пространство неутихающих штормов, где протекала вся моя хлопотливая жизнь, представлялось мне качественно различным, хотя, очевидно, что всё зависело лишь от точки зрения. Ведь на горизонте тоже ничто не мешает шуметь штормам, и вблизи, временами, может установиться штиль. Наверное, смысл услышанного заключался в способности выделять главное и не отвлекаться по пустякам. Сколько раз мне случалось оказываться в эпицентре житейских бурь по причине вовлечённости в ничего не стоящие дела, тогда как нужно было быть более дальновидным и смотреть вперёд, на уравновешенный горизонт, туда, где житейское море смыкается с чаемым небом желаний.
Я подошёл к краевой морене, где ледник оставил широкую глинистую полосу и продолговатые отметины на архейских скалах. Здесь голубоватый край исполина был испещрён каменной крошкой, и по нему звенящими ручейками скатывалась ледниковая вода.
«Любая достойная вершина обязана быть увенчанной нетающим льдом. Только хладная глава приучена к выдержке и постоянству, и только ей доступны далёкие горизонты и дарована дружба с небом», – шумела талая вода, по скальным породам стекая в море.
Не знаю, сколько раз спасала меня незримая Фрези Грант в бушующем житейском море, но следуй я напутствиям ледяного властелина здешней земли, то смог бы невозмутимо принимать ветра и гнев бурлящего океана, следя не за неспокойной волной, а за той ровной чертой, за которой начинается небо.
Прежде, чем вернуться к шлюпке, я ещё раз огляделся вокруг: на берег острова с каменными изваяниями; на зыбкую поверхность моря, усеянную белыми барашками волн; на бледное северное небо со стадами кучевых облаков…
Сами собой пришли на память строчки из поэмы Лермонтова, где Демон наставлял Тамару житейской мудростью, которой обычно пренебрегают люди:

На воздушном океане,
Без руля и без ветрил,
Тихо плавают в тумане
Хоры стройные светил;
Средь полей необозримых
В небе ходят без следа
Облаков неуловимых
Волокнистые стада.
Час разлуки, час свиданья —
Им ни радость, ни печаль;
Им в грядущем нет желанья
И прошедшего не жаль.
В день томительный несчастья
Ты об них лишь вспомяни;
Будь к земному без участья
И беспечна, как они!

Волна раскачивала шлюпку, и самого меня шатало из стороны в сторону, а я смотрел на небо, и взору моему не мешала никакая качка. Я понимал, что мы очень мало знаем о том, что нас окружает, часто не осознаём, что вокруг нас происходит и, конечно, имеем очень скудное представление о самих себе. Мне казалось, что ничего не изменится ни в нас, ни в окружающем нас мире, если мы по-прежнему будем столь же небрежны и недальновидны. Я пытался представить, каковы же мы будем, если сможем осознать наше место в мире и уравнять свой разум со своими чувствами. Однако мысли мои путались, и перед мысленным взором стояли разве что возвышающиеся над бушующим морем величественные острова, над которыми раскинулось бледное полярное небо.