Настоящий медбрат

Есть, оказывается, люди, которым нравится болеть. Их хлебом не корми, а дай пострадать, помучиться и, главное, всем об этом рассказать подраматичнее. У нас на уроке встреча была с психологом, там про это говорили. И точно, есть такие. Петрова, например. Палец случайно порежет, приходит в школу и сразу: «Я палец распорола! Почти до кости! Кровища хлестала – ужас! Боль страшенная!» И отдельно для учителей добавит умирающим голосом, что писать не может, так больно ей. А бинта на пальце столько, что хватит слона обмотать! Понятно, что теперь ничего не попишешь, причём во всех смыслах. Остаётся только сидеть и страдать. И вот она страдает, вздыхает, и очень ей от этого хорошо. Ну, то есть, пальцу-то задушенному плохо, а ей – хорошо, потому что все её жалеют и говорят, какая она героическая, раз с такой жуткой травмой в школу пришла. Смотреть противно! Особенно когда она на уроке сообщение незаметно набирает. Правда, не этим пальцем, другим, но всё равно.
Лично я болеть терпеть не могу. А вот Ирка, моя младшая сестра, ещё не определилась. Так-то она не нытик, если плачет, то исключительно по делу. Но когда заболеет, с удовольствием сидит весь день в широкой родительской кровати, вся обложенная книжками, игрушками и альбомами для рисования. Хочешь – рисуй, хочешь – книжку листай, хочешь – придумывай истории всякие, в этом она мастер. И рядом поднос с морсом, с фруктами и обязательно с какими-нибудь особенными пирожными, которые просто так не купят, а заболеешь – пожалуйста. Кому такое не понравится!
Но в этот раз она заболела так, что было не до пирожных. И ведь всю зиму не болела, в самые морозы в сад ходила, на новогодние ёлки, где сплошная инфекция, с мамой ездила, и хоть бы хны! А тут за окном март, солнце, всем весело, только сосульки плачут, а она лежит, руки поднять не может. Поднимается у неё только температура.
– Вирус, – сказала наш доктор Кира Леонидовна, глядя на утонувшую в подушках бледную Ирку, – и какой-то очень злой. Но ничего! Лежать, пить и терпеть. А температуру снижать, только если она выше тридцати восьми. Организм должен бороться сам.
Организм боролся, но без толку. Ирка плавилась от температуры, ничего не ела и не то, что на игрушки – даже на кота внимания не обращала, хотя Флинт, как болезнь эта началась, сразу рядом улёгся и почти не уходил, лечил её по-своему. Он всегда так делает, если кому плохо: лежит, греет и мурлычет. Даёт понять, что он с твоим организмом заодно, вместе с ним борется. Рядом, конечно, всё время были то мама, то папа, но у них ещё дела, а Флинт может на дела не отвлекаться, только лечить.
Однако температура держалась за Ирку крепко. Снизится на градус, и снова наверх прыгает. «Это нормально. Пять дней имеет право», – успокаивала маму Кира Леонидовна. Температура, значит, имеет право, а Ирка, бедная, должна поэтому страдать!
На четвёртый день борьбы мама сказала:
– Ничего не поделаешь, сегодня придётся идти на работу. Ты остаёшься за меня и за папу. Будешь не просто братом, а медбратом. Старшим.
У мамы работа на телевидении, и бывают дни, когда её никто подменить не может. Папа тоже в своём институте незаменимый. А у меня как раз каникулы начались.
– Справишься?
Могла бы и не спрашивать. Такой вопрос – замаскированное сомнение, говорил психолог. Неужели мама во мне сомневается? Я вот в ней ни капельки не сомневаюсь. Поэтому я и отвечать не стал. Посмотрел на неё пристально, и она сразу поняла, что чушь какую-то ляпнула. Ну мне так показалось, по крайней мере.
– Обед на плите, термос с малиновым чаем на столе, вот сироп от температуры, когда выше тридцати восьми поднимется… В общем, следи. Кира Леонидовна говорила…
– Я помню всё, что Кира Леонидовна говорила. Иди уже, мам. Опоздаешь.
Флинт тоже смотрел на маму с некоторым осуждением. «Можно подумать, первый раз болеем», – укоризненно качал он хвостом. Маме очень не хотелось уходить, но опаздывать было нельзя.
– Читай ей сказки Пушкина, они на неё хорошо действуют, почти как колыбельная.
Еле выпроводили, короче.
    
На цыпочках я вошёл в комнату. Сестра спала. Лучи утреннего солнца осторожно пробирались сквозь неплотные жалюзи, и всё вокруг от такого деликатного освещения выглядело странновато, даже загадочно. Была спальня как спальня, я и не обращал внимания, что и как там у родителей устроено, а тут белое пожелтело, тёмное вызолотилось, и получилось таинственно, как в старинном замке. Я, правда, эти замки только на картинке видел, но в старину наверняка так и было. Без электричества ведь жили.
 В золотистом сумраке мощным чёрным пятном выделялись камыши в вазе на комоде. Камыши были толстые, бархатные, похожие на микрофоны, с которыми певцы выступают. Мы их осенью у реки нарезали, мама ещё тогда сказала, что камышовый букет целый год может стоять. Я вспомнил, как Ирка этот букет тяжеленный домой тащила, никому не отдавала. А теперь вот букет стоит, а Ирка лежит…   
Я уселся в кресло рядом с кроватью и стал смотреть на сестру.
Она была такая несчастная, такая маленькая. Раньше как-то незаметно было, что она маленькая. Когда Ирка здорова, её очень много. Носится везде, слышно её отовсюду: командует, игры придумывает и требует, чтобы все в них участвовали. А не хочешь участвовать, она тебя всё равно в игру включит, никуда не денешься. Вот, например, сяду я за уроки, отгоню её, чтоб не мешала, – а она тут же сочинит, что это я не просто так уроки делаю, а в её игре. И ходит кругами, придумывает, какой дракон мне их задал и как он меня сожрёт, если вовремя не закончу.
А тут лежит и молчит. Глаза закрыты, личико бледное, обиженное, рука на книжке с Пушкиным, альбомов с карандашами нет никаких, игрушек тоже. А сама горяченная, я даже с кресла это чувствовал. И маленькая, такая маленькая – просто ужас!
А вдруг она умрёт, подумал я и испугался. Так испугался, что вспотел. Руки от страха стали липкими, во рту, наоборот, пересохло. Что значит «пять дней имеет право»? Для маленькой девочки, может, и четырёх слишком много! Я вспомнил, как сам в прошлом году болел, причём не с такой температурой, а всё равно было отвратительно. А ей, слабенькой, в сто раз хуже! Кости ломит, голова раскалывается, свет глаза режет… Я сидел, думал об этом и сам уже себя так чувствовал – что лежу и ни пошевелиться, ни сказать ничего не могу. Как бедная Ирка. Прямо картинку видел: лежу на спине я, лежу и болею, лежу и болею, лежу на спине я…
Это что это?!
От неожиданности я перестал болеть и снова стал собой. Ничего поэтического я никогда не сочинял и не собирался, эти строчки сами откуда-то вылезли. Неужели стихи? Но тогда надо в столбик.
Я мысленно расположил строчки в столбик, и они стали гораздо больше похожи на стихи. Чтобы лучше их оценить, пробормотал тихонько:
Лежу на спине я,
Лежу и болею…

Ирка приоткрыла глаза.
– Это что?
Разбудил, дурак! Тоже ещё поэт нашёлся!
– Прости, Ириш! Ты спала, да? Попить хочешь?
– Нет, – ответила она сразу на оба вопроса и повторила свой:
– Это что?
– Это стихи. Про тебя.
Ирка закрыла глаза. Может, снова заснёт, подумал я с надеждой. Но она не открывая глаз сказала:
– Это не про меня. Это про тебя.
– Почему про меня? Я же не болею.
– А в стихах получается, что болеешь.
Ага, это она меня с лирическим героем перепутала. Мы по литературе проходили, что в стихах «я» вовсе не тот, кто это сочинил, а лирический герой. А какой, читатель сам догадаться должен.
– Нет, Ир, этот «я» – это не я, это как будто ты, понимаешь?
– Попить, – сказала Ирка, чтобы со мной не спорить.
Я напоил её малиной. Больных надо поить понемногу, но часто.
– Тебе ведь получше, правда?
– Да.
Ничего ей было не получше, это она так просто. Но Кира Леонидовна сказала, что больному не надо напоминать, что он больной. Наоборот, его надо отвлекать и чем-нибудь заинтересовывать. А я своими стихами дурацкими ей именно что напоминаю…
– А дальше? – спросила сестра.
Я в это время лихорадочно соображал, чем бы её заинтересовать, и вопрос не сразу понял.
– Ты сказал, стихи про меня. Дальше там что про меня? – терпеливо повторила Ирка, типа как для тупых.
– А, ты про стихи… А дальше ничего.
– Дальше не может быть ничего. Должен кто-то прийти.
– Это почему это? – опешил я.
– Так всегда бывает. Например, если царевна лежит в гробу, приходит царевич Елисей.
Ирка, всё так же с закрытыми глазами, забормотала:
Перед ним во мгле печальной
Гроб качается хрустальный,
И в хрустальном гробе том
Спит царевна вечным сном.
Ирка читать ещё не очень умеет, но «Сказку о мёртвой царевне» наизусть знает.
– А пришёл Елисей, разбил гроб, и она проснулась от грохота. Значит, в это стихотворение про меня тоже должен кто-то прийти, чтобы я проснулась и выздоровела.
Я подпрыгнул. Она заинтересовалась! Отвлеклась она от болезни! Вот это да!
– Я сейчас придумаю, Ир! Подожди!
Так, как там у меня было? Лежу, значит, на спине я, лежу и болею… болею… и… Стоп. Лирический герой у нас Ирка. Что она делает? Лежит, и болеет, и ждёт, вот что. Ждёт, пока я сочиню дальше… Не-ет, это настоящая Ирка ждёт, что я там ещё насочиняю. А лирический герой, вернее, героиня, ждёт, что кто-то придёт…
Пришёл Флинт и прыгнул на постель. Улёгся, прижался к больной, замурчал.
– Кот! – воскликнул я. – Это кот к тебе придёт! Во, класс, сразу в рифму получилось! Ну, что, подойдёт?
Сестра молчала, обдумывала приход кота.
– Нет. От кота я не проснусь. Надо что-то волшебное. Это же стихи.
«Что значит кот не подойдёт? – Флинт перестал мурчать и поднял голову. – Кот не может не подойти!»
– Да это не про тебя! – отмахнулся я. – Это про других котов, подходящих для стихов!
Опять в рифму! Ничего себе! Неужели я становлюсь поэтом? Это меняло все планы на будущее. Вообще-то я пока не выбрал, кем быть, но что не поэтом, стопроцентно. Даже двести.
Тут я вспомнил, что сегодня я старший медбрат и временно отложил планы на будущее. Надо было сосредоточиться на лечении стихами, тем более что начало получилось удачное – больная отвлеклась. Но что дальше-то?
Итак: лежу и болею, и жду, что придёт… При этом не кот… Жаль всё-таки, что не кот, такая рифма пропала! И жду, что придёт ко мне… кто-нибудь на помощь. Надо же, как трудно поэтам-то приходится!
 От напряжения лоб у меня сморщился, брови уползли вверх, и даже волосы на голове зашевелились, чтобы помочь мозговым извилинам. Но никто не пришёл. В стихотворение, я имею в виду. И на помощь тоже.
– Ну, – подала голос Ирка, – кто? Я уже устала ждать. Лежу, как царевна в гробу, а ты обо мне не думаешь.
– Ир, я честно думаю! Но я же не поэт. У меня это случайно получилось, а вообще-то я сочинять не умею.
– Раз сочинил, значит, умеешь. Ладно уж, я тебе помогу. Давай это будет фея. Когда у меня зуб выпал, фея же приходила?
От радости я сам выпал из кресла и на четвереньках запрыгал по комнате, как Флинт, когда он соглашается в бантик на ниточке поиграть.
– Ирка, ты гений!
Я плюхнулся к ней на кровать.   
– Конечно, фея! Добрая фея! И жду, что придёт ко мне добрая фея! Чувствуешь, как здорово выходит?
– Чувствую, что ты мне на ногу сел. Слезай давай.
Я слез. Встал посреди комнаты, откашлялся и продекламировал:
Лежу на спине я,
Лежу и болею,
И жду, что придёт ко мне
Добрая фея.
Супер! Просто супер! После каникул на литературе прочитаю, наша Ольга Владимировна стихи обожает. Она обязательно спросит, кто автор, а я ей небрежно так…
– А потом? – спросила Ирка.
– Что потом?
– Потом что фея сделает?
– А потом – всё! Она тебя вылечит, и всё.
– А как вылечит?
– Ну, Ир, ну не обязательно же во всех подробностях писать, что да как! Просто вылечит, волшебным способом вылечит.
Губы у Ирки поползли вниз, глаза заблестели слезами.
– А про Елисея в подробностях, – всхлипнула она. – он о гроб невесты милой как ударится всей силой! А у тебя фея только придёт, и всё…
Она заплакала.
– Ну Иришечка, ну что ты, ну успокойся, успокойся. – Я обнял её, прижал к себе, осторожно промокнул ей слёзы салфеткой. – Фея, конечно, не просто придёт. Она тебя успокоит, она… она как взмахнёт волшебной палочкой…
Я взмахнул салфеткой.
– Ещё так помаши, – шмыгнула носом Ирка. Лицо у неё порозовело, а волосы слиплись от пота. Я замахал над её лицом салфеткой.
– Вот так и фея! Она надо лбом помашет прохладным орлиным крылом…
Ух, мамочки, куда меня занесло! Стихи! Главное, они как-то сами…
Ирка перестала плакать и подозрительно спросила:
– А почему орлиным?
Действительно, почему орлиным? Крыло я уже понял почему вылезло – чтобы со лбом рифмоваться, я же над Иркиным лбом машу. Но откуда здесь орёл… Я снова стал медбратом и сразу сообразил: у орлиного крыла площадь большая – значит, охлаждение быстрее происходит. Надо не салфеткой махать, а полотенце взять мокрое!
Побежал в ванную, намочил полотенце, размахался так, что Флинт недовольно перебрался на кресло.
– Ну как, Ир, охлаждаешься?
– Охлаждаюсь. А почему орлиным?
Вот зануда! Я уже хотел ей про площадь крыла объяснить, как вдруг понял: не в этом дело. То есть, с медицинской точки зрения, в этом, а с поэтической орёл к нашей доброй фее от Пушкина прилетел, с литературным приветом. Это же у Пушкина верный товарищ, махая крылом, кровавую пищу клюёт под окном! Я точно помню, нам учить наизусть задавали. Фее кровавая пища ни к чему, а орлиные крылья в самый раз будут.
– Фея не может быть с орлиными крыльями, – прервала Ирка мои поэтические размышления.
Надо же, какая больная противная попалась. Стараешься тут, стихи лечебные сочиняешь, а ей и то не так, и это не этак!
– Ну а какие у неё крылья?
– Как у стрекозы, прозрачные.
– Да как я тебе стрекозиные крылья в строчку всуну? Орлиные короче! 
Ирка насупила бровки. Соображает, у кого крылья короче, понял я. Сейчас, конечно, скажет, что у стрекозы, и правильно скажет. Но в поэтическом-то смысле это не так!
Ирка сказала:
– Я есть хочу.
Я тут же обо всём забыл. Она хочет есть, ура! Три дня не хотела, и вот сама попросила! Метнулся на кухню, положил, разогрел, принёс.
После второй котлеты сестра удовлетворённо вздохнула.
– Помаши ещё.
Я взял полотенце.
– Орлиные – это неправильно, – напомнила Ирка.
Стиснув зубы, я представил себе фею: как она вертолётом зависает над Иркой, как трепещут её прозрачные перепончатые крылья, как от них во все стороны летят прохладные вихри…
Помашет прозрачным! Прохладным! Крылом!
Есть!
От радости я набрал полную грудь воздуха и чуть этим воздухом не подавился. Еле успел рот закрыть, чтоб не заорать. Ирка – заснула. И было видно, что не страдает, а просто спит. Нормальная, обычная Ирка. Не такая уж маленькая.
Ещё минут десять я поработал за фею, потом сложил крылья и потихоньку вышел. Оставил на дежурстве Флинта. 
За окном кружились неожиданные мартовские снежинки, а в моей голове кружились такие же неожиданные стихи. «Я только что сочинил стихотворение», – сказал я себе. То есть, сочинилось оно само, но всё-таки в моей голове, не в чьей-нибудь. Что с этим делать, я ещё не понял, но одно было ясно: надо эти строчки записать. Жалко ведь, если забудутся.
 
Лежу на спине я,
Лежу и болею,
И жду, что придёт ко мне
Добрая фея.
Она успокоит
И надо лбом
Помашет прозрачным
Прохладным крылом.

Не знаю, сколько я так простоял, глядя на снегопад. Наверное, долго, потому что почувствовал вдруг, что устал. А ещё услышал в спальне какие-то подозрительные шорохи и сдавленный смех.
Я распахнул дверь – и обомлел. Пурга! Вьюга! Снежный буран! Хлопья снега кружились в воздухе, пол уже совсем замело. Флинт метался по комнате, ловил пролетающие снежинки. Я бросился к окну, но оно было закрыто. Обернулся – на кровати сидела счастливая здоровая Ирка и размахивала камышовым букетом.
– Зима! – вопила она. – Снег валится на поля! Вся белёшенька земля!
В носу у меня защекотало, и я чихнул. Пух от моего чиха разлетелся во все стороны.
– Ирка! Ты с ума сошла! Ты что творишь?
– Не лежу на спине я! И я не болею! Я играю в Снежную королеву! На тебе камыш, ты будешь Снежным королём!
Она вскочила и протянула мне камышину.
Ну и… В общем, я взял. А попробуйте удержаться, когда вокруг летает пух, носится кот, а по кровати скачет девочка, которая ещё утром лежала пластом такая бледная и несчастная, что я испугался и даже подумал…
Я махнул рукой, чтобы отогнать страшные утренние мысли, и от камышины полетела новая пухоснежная волна. Красотища! Прямо как искры от волшебной палочки! Нет, не от палочки – от неё неизвестно что летит, она же волшебная, никто её не видел. Как от бенгальских огней! Даже лучше: как у сварщиков, когда они что-то к чему-то приваривают. Там вообще целый фейерверк, и на это без специальных очков смотреть нельзя. Здесь бы тоже очки пригодились – Ирка шлёпала букетом по стене, я рубил воздух камышовой саблей. Пуховые облака разлетались по комнате.
– Я не болею! – бесилась Ирка.
– Не надо нам фею! – орал я.
«Мы фею на рею! Скорее, скорее!» – подхватывал Флинт, вспоминая своих пиратских прадедушек, и прыгал на подоконник, оттуда на шкаф, снова на подоконник и дальше по тому же круговому маршруту.
Никогда в жизни я так не веселился. Вся комната была в пуху, и мы смахивали на сумасшедших снеговиков – один маленький, другой большой, а третий хвостатый. Кира Леонидовна, может, и не одобрила бы такое поведение, но есть же лечебная физкультура! Она иногда эффективнее таблеток. И вот, пожалуйста: счастливая больная хохочет и вообще забыла, что она больная. А всё из-за лечебной гимнастики с камышовыми отягощениями. Посмотрела бы Кира Леонидовна на результат!
Я посмотрел на результат и случайно зацепился взглядом за часы на комоде. Красные электронные цифры светились из-под пуховой шапки, как тревожный сигнал. Мама придёт с минуты на минуту! Она же говорила, что постарается пораньше!
– Всё, зима кончилась! – крикнул я.
– Да, кончилась, – с сожалением сказала Ирка, оглядев полысевшие камыши.
Я сунул ей вазу.
– Ставь букет обратно и держи, чтоб не разбилась. У меня пять минут на уборку. И не мешать мен, понятно?
Голос у меня был такой, что бывшая больная только кивнула.
Флинт сказал, что раз лечить никого больше не надо, он, пожалуй, пойдёт. И пошёл к двери независимой такой походочкой. Как будто не он тут метеором по комнате летал! На шкафы запрыгивал! Про фею на рее сочинял! А теперь, значит, не хочет маме на глаза попадаться.
– Признавайся, – сказал я ему, – зима эта пуховая – твоих лап дело?
Флинт оскорблённо повернул голову.
«Почему сразу я? Это камыши некачественные. Я всего-то хотел проверить, как пух на них держится, а эти недотроги сразу пухопад устроили!»
Ну что с ним разговаривать! Только время терять.
Я бросился за пылесосом.
На всякий случай сразу скажу: никогда не распушайте камыши в жилом помещении! Даже если вам покажется, что вы всё убрали, это будет не так. Мы потом этот пух где только не находили! Даже в закрытые шкафы он пролез, даже в ящики для посуды. Хотя с уборкой я в жизни так не старался: не только пропылесосил, а ещё и тряпкой протёр и пол, и мебель. Просто поразительно, как быстро можно всё сделать, если ни на что не отвлекаешься. Когда открылась входная дверь, я уже ставил пылесос на место.
Взволнованная мама вбежала в спальню, обняла сидящую Ирку и начала целовать её в лоб. В маме есть одна встроенная опция – возможность определять температуру тела без всяких градусников. Причём с точностью до десятой. Я проверял. Хочешь, допустим, школу прогулять и врёшь, что у тебя тридцать семь, а мама поцелует и сразу чувствует: тридцать шесть и девять. Ощущение не из приятных. Это я не про температуру, конечно. Стыдно. Сейчас я так не делаю, вырос уже.   
– Ну как вы тут, Коля? Как ты, Иришка? – спрашивала мама в промежутках между поцелуями. – Температура спала, да? И без лекарства? Ты её покормил? Как же здорово, что ты уже сидишь, а не лежишь!
Ирка не отвечала, потому что её щекотал букет, который тоже оказался в маминых объятиях. А я молчал, потому что мама правильно отвечала на все свои вопросы.
Наконец, она отодвинулась, и Ирка получила возможность говорить.
– Да, мамочка! Не лежу на спине я! И я не болею!
– Это вы Пушкина читали? – спросила мама.
Я напрягся. Почему-то ужасно не хотелось, чтобы мама узнала про моё стихотворение. Подумает ещё, что я всегда теперь должен сочинять стихи. Или расскажет кому-нибудь, что у неё сын такой сочинитель, прямо поэт, и что мне делать?
Ирка, умница, затараторила о другом:   
– Температура спала, потому что у нас была зима! А с камышей спал весь пух. Они теперь голые, потому что деревья зимой должны быть голые.
Вот про зиму эту камышовую тоже не надо!
Мама озадаченно посмотрела на вазу, которую Ирка прижимала к животу. Во время объятий она её как-то не заметила. Из вазы грустно торчали голые стебли с поникшими листьями. На мамином лбу появилась морщина. Потом ещё одна. Пора было признаваться.      
– Знаете, как это называется? – Брови у мамы сдвинулись, будто она что-то вспоминала.
Я открыл рот, чтобы сказать: «Знаю. Это полное безобразие». Но не успел.
– Некоторые скажут, что это полное безобразие, а на самом деле это древнее японское искусство составления букетов из…
– Из полного безобразия, да? – завопила Ирка.
Мама засмеялась и снова обняла её вместе с вазой и камышами.

Температура поняла, что оставаться на шестой день она права не имеет, и ушла. Ирка окончательно поправилась и носилась как обычно, придумывая свои игры и истории. В сад только ещё не ходила, оставалась дома, пока у меня каникулы не кончились. Как-то раз, когда вокруг никого не было, я ей сказал:
– Ты знаешь что? Ты про это стихотворение моё не рассказывай никому, ладно?
– Я и не буду. Оно же про меня? Значит, оно не твоё, а моё. Я его себе буду рассказывать, когда опять заболею.
Как это – «не твоё, а моё»? Я нахмурился. Оно про неё, да, – но не её же? Хотя про фею это она придумала. Получается, Ирка соавтор. Но остальное-то всё я! С её, конечно, помощью…
Я смотрел на сестру. Сестра смотрела на меня.
Да что мне, жалко, что ли!
Я расхохотался.
– Твоё, твоё, Ир! Я тебе его дарю. Только не рассказывай никому. А болеть хватить уже.
Ирка умчалась к игрушкам, а я облегчённо вздохнул. Теперь не надо думать, что делать с этим неожиданным стишком. Ничего не делать! Пусть лежит себе. И Ольге Владимировне его читать не буду. Незачем. Я ведь поэтом не собираюсь становиться, стопроцентно. Даже двести.