Жесточь

 
отрывок из повести "Козак Зозуля".


   Той глухой безжалостностью отличалось Зозулино воинство, что и неважно, к кому: какой веры люди, кто они, бедны или богаты, казакам было всё равно. Они гуляли так, как им велел их атаман и как хотели сами. Беспощадность ко всем и полное презрение к собственной судьбе в самой тяжкой битве отличало их, наводящих страх и ужас на тех, кто выходил с мечом к ним наперехват… Хотя, впрочем, мало кто понимал, кто состоял в страшном войске и кто его вёл! Помнить об этом было попросту некому, так как живых после боя с Зозулей не оставалось.

На одной из стоянок в степи Степанко подошёл к атаману, сидевшему на седле у костра. Зозуля приветливо встретил казака.

- Так ты хотел знать, кто мой Хозяин? Изволь! Что не сказать? Скажу! – первым начал прерванный довольно давно разговор Зозуля: - Я, брат, ничего не забываю! Так слушай же. Всякое я повидал на белом свете. Выросши в неволе, стал искать правды и доли счастливой. Да только не нашёл я этого среди беды людской, что веками царствует на грешной земле. И стал я тогда неправдой искать правду, и не только себе. Долго об этом говорить, да и не поймёшь ты меня.
  Зозуля молчал, глядя в жаркие, рассыпчато тлеющие багряные угли прогорающего костра.
- Случай свел меня с Самим! И стал я его слугою, сохранив при этом душу свою, но дав клятву в вечной службе. Оттого и знания мои столь велики. Но и неправдой за века, что я живу, я не нашёл того, что ищу. Одно понял, что самый лютый враг человеческий – сам человек! Теперь я веду войну со всеми. Может статься, увидав умноженное мною омерзение жизни, люди опомнятся сами. Иначе никак: мир не изменить, пока не изменится сам человек. Вот так, казак! А вы – мне в том помощники.
- А что же Хозяин твой? Как он к тебе?
- Мне до того дела нет! – равнодушно пожал плечами Зозуля, помешивая угли толстым сучком: - Должно, видит, как я злодействую. С него и этого довольно. А для чего я всё делаю, ему знать не для чего… Да и сам я давно сам по себе… Не зозулёнок, что к нему впервой попал, а Зозуля!

  Начинало светать. Небо на востоке светлело, переходя в лазуревую ясность нарождающегося дня. Над землёй ярко сияла лохматая и зелёная утренняя звезда.

- Что ты про мырзака молчишь? – снова прервал затянувшееся молчание Зозуля. Степанко блеснул глазами, услышав про такое: - Прознал я, что орда его сейчас рядом с нами ходит. Так что жди. Завтра в ночь в гостях у него будем.

…В начале ночи казаки скрытно, словно волчья стая, обложили кругом засыпающий аул. Зозуля сдержал своё обещание, и первым пошёл горящий ненавистью Степанко.
Словно по наитию, ведомый непонятным чувством, казак неслышно скользил среди кибиток, и злобные степные псы, принимая в нём нечто страшное, не лаяли, поджимали хвосты и жалобно скулили, пряча от него заслезившиеся вдруг глаза.
Также неслышно вошёл он, откинув лёгкий занавес, в шатёр, в котором слабым светом горели масляные светильники. В шатре было полутемно, но обострившееся зрение Степанко сразу выхватило постель, разложенную рядом с очагом, в котором тлели кизяки. На ней было движение и шумное, возбуждённое дыхание…

Он увидел широкую спину, бронзово желтеющую под неверным светом, которая ритмично двигалась, блестя от горячего пота. Из-под спины были видны чьи-то безвольно раскинутые белые руки и ноги.

«Галя!» — промелькнуло в холодном разуме Степанки, и он медленно потянул саблю. Тихо шипела сталь об ножны, рука уже совсем было поднялась для удара, когда вдруг Степанка увидел, как тонкие руки поднялись и крепко обняли широкую спину, прочно вжимая ее в себя, и в шатре раздался сладостный стон женщины.

Рука Степанки опустилась. Из-за плеча мужчины он увидел Галино лицо с закрытыми глазами, и на лице том отразилась радостная мука любви.
Глаза Гали приоткрылись в сладостной истоме, и она охнула, увидев казака.

- Степанко!!!!

Мырза мгновенно обернулся. Он был хороший воин. Стремительно кинувшись к стенке шатра, на которой висела его сабля, уже держал ее в руке и, падая на колено, нижним замахом ударил безвольно стоявшего казака в ногу.

- Степанко!!! — снова вскричала Галя, видя, как острая сталь рассекла тело ее бывшего жениха. Она сжалась в малый комочек, притянула к себе легкое одеяло, в ужасе закрыла глаза и заскулила, тонко, как щенок, потерявший мать. По ее лицу текли слезы…

Тяжело дышавший мырза перевел непонимающий взгляд на стоявшего перед ним Степанку… и поглядел на свою саблю. Они были втроем! Плачущая Галя, обнаженный татарин и Степанко, который так и не сказал ничего и не поднял руки в свою защиту. За стеной шатра послышался нарастающий свист и рев пошедших в нападение казаков.

Мырза еще раз глянул на свою саблю и, всё поняв, тяжело опустился на колени, сел на пятки, опустил бритую голову на толстой шее.

- Ты — слуга Шайтана! Казак Зозули! Сегодня ты сильней меня! Руби! — прохрипел он, еще ниже склоняя голову перед Степанкой.

Казак сделал шаг вперед и взмахнул саблей.

- Нет! — кинулась ему под ноги Галя, не думая о том, что она совершенно обнажена. Глаза ее горели безумным огнем: — Степанко! Оставь его… Оставь…

Холодный огонь беспощадности загорелся в глазах казака, и круглая голова мырзака покатилась по ковру, пачкая узорчатый ворс и шелка постели. Горячая кровь ударила из обезглавленного тела тугой струей, заливала тлеющий очаг, шипела на камнях, вздувалась пузырями, чадно дымилась едкой вонью горелой плоти.

- Нет! — еще раз вскрикнула Галя и лишилась памяти.

- Эге! Да у вас уже всё сладилось! — раздался радостный голос, и в шатер вошел оживленный Зозуля.

- Вот и утолил ты, казак, первую свою жажду! — продолжал он, разглядывая зарубленного мырзу и лежащую без памяти Галю.

Степанко не ответил ему. Он глядел на свою невесту и чувствовал, как из него все больше выходят остатние человеческие чувства, к которым так привыкло потерявшее душу тело. И пустота заполняла его, и месть казалась напрасною…

Степанко словно проснулся от нового крика Гали. Хотя она, пожалуй, и не кричала, а напротив… Безумно блестя глазами, она на коленях двигалась к Степанке и бессвязно бормотала, не отрывая лихорадочного взгляда от застывшего тела мырзы.

- Убей меня! Убей, добрый Степанко! Я не хочу жить! Он хороший, он жалел меня! И я сама позвала его к себе сегодня! В первый раз! Я полюбила его! — Галя тихонько завыла, заходясь в безысходной тоске, прижимая к своей груди обезглавленное тело.

Степанко молчал, держал в руке саблю. Кровь уже не капала с нее, она загустела на сизо-матовом лезвии тонкими багровыми разводами.

- Что молчишь? Тебе решать! — сказал всё услышавший Зозуля: — Твое это дело, с него пошел наш уговор. За него тобою оплачено.

Степанко не отвечал.

- Что же! — вздохнул Зозуля, поднимая саблю: — Придется мне! Уважить надо девку, так лучше станет...

- Стой! — остановил его Степанко: — Не видишь, не в себе она!

Галя, отрешенно глядя незрячим взором в темноту, прижимала к себе окровавленное тело, укачивала его, словно мать свое дитя, и даже потихоньку стала что-то напевать.

- Нет! — ответил Зозуля, заглянув девушке в глаза: — В себе она, поверь — уж я людей знаю. Пройдет такое. Горе у нее…

- Все одно, оставь! — Упрямо проговорил Степанко.

- Напрасно! — несколько разочаровался Зозуля: — Гляди, пожалеешь потом, что не срубил ее. Только помни, это станет твоим первым желанием, — и, вкинув саблю в ножны, пошел на волю.

В шатре по-прежнему колебались неясные тени от светильников. За его стенами нарастали крики буйного разорения. Галя продолжала напевать, и Степанко, прислушавшись, узнал ту самую песню, которую так любил от нее слышать.

- Прощай, Галя. И не поминай меня злом.

***

...Теперь все осталось позади. Сожженный аул, в котором в живых остались только собаки и Галя. И еще одна ночь, проведенная в злодеяниях, не имеющими или не знавшими своей души людьми.

Сонно покачивались в седлах казаки, бесконечно тянулась степь. Рядом с ним ехали Охрым с Усом и сам Зозуля. И Степанка думал о том, что совершилось то дело, ради которого он просил не отнимать жизни. Совершилось! Только не так, как он хотел поступить. Месть не принесла покоя, и где-то внутри холодного тела шевелилось скользкой змеей страшная безысходность и страшная цена безумного порыва поруганной любви.

- О чем думаешь, брат казак? — атаман, как всегда веселый и бодрый, подъехал к Степанке поближе: — Дело сделано, месть свершилась! Впереди воля! Что тебе не так?

Степанка, как и прежде, молчал, мерно покачиваясь в скрипящем хорошей кожей седле.

- Разве может тебя что-то беспокоить, ответь мне? — настойчиво продолжал Зозуля: — Все твои печали и радости в глупой душе, а она сейчас у меня за пазухой. Крепко я затянул пояс на кафтане, не вырваться ей на волю, не смущать ей более казака. А тебе остается самое важное — воля казацкая и сила, о которой многие только мечтают. Пользуйся. Только с умом, не как сейчас.

- А скажи, что не так я сделал? — холодно глянул на атамана Степанко.

- А то, что хотел ты сделать то, что тебе не по силам. Ты хотел свершить добро, думая, что поступаешь верно, да только позабыл, что добро идет от самого сердца, в котором живет душа.

- Но ведь я спас Галю!

- Так! — легко согласился Зозуля: — Только ты сохранил ей жизнь… Не больше. Ты спросил, нужна ли ей эта свобода? Нет! Ее воля закончилась на твоей мести. А она, видать, сердечком беду чуяла, оттого и просила смерти.

- Как такое? — вскричал Степанко, почувствовав, как что-то позабытое ворохнулось у него в груди. Зозуля при этом остановил своего коня, внимательно вглядываясь в глаза казака, прижимал рукой кафтан на груди: — Ты что-то про нее знаешь?

- Знаю! — успокоено отвел руку от кафтана Зозуля: — Ты забыл, с кем повелся? Я, брат козак, многое наперед знаю…

- Говори! — холодно и жестко сказал Степанко, про себя удивляясь самому себе за непонятную вспышку боли, возникшую в груди от предчувствия беды для Гали.

- А почему не сказать? Слушай! Поутру в разоренный аул придут татары и увидят живую Галю. Они обвинят ее в бедах, постигших мырзу, и, поскольку она теперь беззащитна, отдадут на потеху своим рабам, потешив перед тем самих себя… Затем Галю продадут в Крым, и на много лет она станет рабой. Не выдержав муки, сердешная, наложит на себя руки и погубит свою душеньку. Не видела донюшка в своей жизни ничего хорошего, окромя тебя и мырзака, который тоже полюбил ее. Но все свершилось для нее по-другому… Так решай, спас ты ее или погубил навеки?

- Страшен твой рассказ, Зозуля! — промолвил Степанко, опустивши голову.

- Страшен не рассказ мой, а страшна сама жизнь, которой люди живут. Странно ведь, иные, кто по глупости, а кто и по вере своей святой, думают, что живут по правде божьей. Да только правду ту давно уже потеряли. Тот, кто замаливает грехи свои в церкви или костеле, наивно думает, что господь на его стороне, так как только его правда и вера — одна и истинна! И оттого еще больше неправды творится на этой земле. Так что иные из тех, что осудят тебя за отданную мне душу, вовсе недалеки от тебя, и судьба ваша одинаковой станет. Не многое ты потерял. Оглянись вокруг! Не видишь ты того, что я видеть могу! Ежечасно на Земле гибнут и страдают без числа невинные от тех, кто считает себя вправе решать чужие судьбы. А то дело божье, не человека. Или мое. … А с тебя что взять? Ты и так и этак пришел бы к погибели вечной! Потому как ненавистью и мщением заполнились твой разум и твоя душа. Вот так, брат казак… Выкинь всё это с головы своей! Гуляй, пока время твое не вышло! — Зозуля, весело засмеявшись, подхлестнул коня нагайкой и ускакал вперед.

- Почему ты раньше мне этого не сказал?

- А зачем? Говорил я тебе наперед, что добро приходит через великую жесточь. Говорил и то, что тебе меня не понять. Лют я к миру, но сердце мое облито кровью от сострадания... Как вас пробудить? Как достучаться до разума? -крикнул в ответ Зозуля, погрозил кому-то нагайкой и помчался в зелень трав.
 
  Велика степь нехоженная, и велика печаль, внезапно пробившаяся в глазах Зозули.

  До самого вечера молчал Степанко. Не стал он пить и есть на привале. В ночь сам вызвался в караульные и проглядел пустыми глазами в темноту степи, пытаясь отыскать в себе хоть что-то, чем он жил прежде и был счастлив.
Искал и ничего не находил! И лишь при мысли о Гале что-то похожее на тепло поднималось в захолодевшей груди. Только теперь, после рассказа Зозули, там поселилась черная тоска, и Степанко чуял, как всё больше и больше из него уходят остатки чувств, присущих даже самому подлому человеку. Пусть подлому, но с душой!

...На рассвете Зозулин отряд потянулся в поле, оставляя за собою широкий росный след в примятой конями траве. Сам Зозуля, как всегда, был весел и оживлен, время от времени поглядывая на смурного Степанку.