Зелёный

Он стоял на краю тротуара и ждал зелёного человечка.
Человечек загорелся – идиотски бодрый, шагающий на месте, как будто маршировал в пустоту.

Шагнуть? Не шагнуть?

В этом узком промежутке между «нельзя» и «можно» вдруг уместилась вся его короткая жизнь – со всеми её красными сигналами, жёлтыми паузами и редкими разрешениями, выданными не ему, а будто бы кому-то другому.

Переходные моменты – они такие. Маятник качнулся, но ещё не долетел. Демократия ещё называется демократией, хотя в воздухе уже стоит запах грядущей хунты [металлический, как привкус монеты на языке]. Плотник из Назарета ещё строгает доски, но в глазах уже плещется тот самый свет, которым позже будут обещать вынимать людей из их собственных могил.

Он посмотрел сначала налево, затем направо. И – шагнул. Автомобильный поток расступился и обнажил параллельные потоку и перпендикулярные Ему полосы. Он, аки по суше, пошёл из одного состояния в другое, пока поток за ним вновь не превратился в ревущие волны.

Он перешёл улицу.
Оглянулся.

Тот берег, с которого он только что сошёл, уже казался чужим. На бордюре остался его двойник – тот, кто всё ещё верит в красный и ждёт официального разрешения быть собой.

Двойник помахал рукой. Поприветствовал тебя нового или попрощался с тобой старым. С такого расстояния уже не разобрать. Жесты на границе состояний теряют однозначность.

Дома он подошёл к зеркалу.

Из стекла на него смотрел не он, не отражение. Он там был мокрым. С волос стекала вода. Но он не принимал душ и не попадал под дождь.

– Ты где был? – спросил он.

– Переходил, – ответило отражение голосом его кота, который давно перестал смотреться в зеркала, потому что перерос эту привычку.

– Куда?

– Оттуда, где всё понятно, туда, где ничего не понятно, но зато светится, горит и моргает. Туда, где ещё живым тоже лгут про жизнь вечную, а уже мёртвым продолжают лгать, не останавливаясь сразу – как завещала богиня Инерция – что всех их оживят однажды. Если, словно псы японские, все прихода Хозяина ждать будут. Тоже вечно, разумеется. И неверующим там союзно лгать научились: совращают их на жизнь цифровую, опять-таки вечную.

– В вечность, стало быть. – вздохнув, резюмировало отражение. Левый глаз отражения вдруг сверкнул не электрическим огнём. А тем самым – про который автор недавно говорил в одной из карт.

Он отошёл. Сел за стол. Отражение в зеркале осталось стоять, неотрывно наблюдая оттуда.

На столе стоял стакан с водой – наполовину пустой. Или наполовину полный [как посмотреть]. Солнце садилось ровно на уровне воды – казалось, закат уместился в стакане, как в древнеримском сосуде, о котором автор ещё только собирался написать.

Он отпил. Тяжёлая вода обожгла горло как виски. Не температурой и не градусом – смыслом и состоянием. Будто кто-то растворил в ней прожитый день и предложил его выпить до дна.

И он понял: переход совершается не в тот момент, когда ты переходишь. А когда оглянулся, чтобы увидеть, что тот берег без тебя пуст. И человек, стоящий на бордюре, до степени смешения похожий на тебя, – это всегда не ты. Это твой черновик. Эскиз. Набросок. Лишняя карта, которую пора отправить в «Шредер».

Он допил. На дне лежала монета.

Он вытряхнул её на ладонь. Профиль римского императора смотрел в упор, но не узнавал.

– Я тебя где-то видел, – с бесцветной интонацией сказал император.

– Вряд ли, – ответил он. – Я только сегодня родился.

Монету он положил в карман – рядом с USB-флэшкой, которую давно ни к чему не подключал и уже не помнил, что на ней записано [возможно, прежняя версия себя]. Хотя всё, что происходило на протяжении последних трёх тысяч лет с теми, кто идентифицирует себя как человеки, он отлично помнил. Казалось бы, странно. Но нет. Просто цифровая память короче аналоговой. Главное и намеренно неафишируемое системой свойство глобальной цифровизации – умение мгновенно стереть. Информацию, прошлое, настоящие цифры на счёте в банке, тебя самого в настоящем и в прошлом. Цифровые скульптуры особенно хороши. Микеланджело, жаль, не дожил. Никакого резца и мрамора…

За окном зажглись фонари. Электричество – которое однажды отключат тебе, ещё было. Пока оно есть, можно писать.

Он достал телефон и набрал в заметках iPhone: «Метаморфоз. Интересен не путь, а момент, когда понимаешь, что пути уже не было. Был только переход».

Прочёл. Стёр.

Потому что понял: этот текст – лишний. Ему место в папке «Шредер».

Но папка-то уже существовала. И он перенёс его туда. Теперь папка не пуста. В ней живёт этот текст – одновременно мёртвый [для Колоды] и живой [для будущего наблюдателя].

PS.
Если ты читаешь это и думаешь, что текст про него, – ты ошибаешься. Каждый иногда так стоит на краю и ждёт своего зелёного. Но не перед каждым расступается поток.

В комнате стало темно. Только фонари за окном – электрические, тоже умирающие, но ещё живые.

И вдруг в том месте, где висело зеркало, загорелся зелёный. Не лампочка – возникло инопланетное свечение, ровное, как табло пешеходного перехода.

Из этого зелёного пятна выступил человечек. Голова чуть больше нормы [по какому-то всем на вашей Земле известному, но несуществующему интернациональному ГОСТу]. Глаза – два светофора в режиме «зелёный».

Он подошёл к столу, посмотрел на дно пустого стакана.

– Монету вытряхнул? – спросил без интонации, но с лёгким налётом иронии.

– Вытряхнул.

– И куда дел?

– В карман.

– Достань.

Он сунул руку в карман. Вместо монеты – гладкий, обточенный морем камешек.

– А где монета?

– Монета у меня, – сказал человечек и разжал ладонь. Профиль императора теперь отводил глаза. – Я коллекционирую переходы.

– Какие переходы?

– Все. От красного к зелёному. От плотника к учителю. От демократии к хунте. От тебя – к твоему отражению. Ты думаешь, это ты переходил просто дорогу? Это я переводил тебя.

Человечек шагнул обратно в свечение.

– Светофоры не для регулировки движения. Они для напоминания: между «нельзя» и «можно» всегда есть промежуток. В этом промежутке и живут ваши смыслы. А теперь иди. У тебя ещё много лишних карт.

Свечение погасло.

Он подошёл к окну. Светофор постоянно моргал оранжевым. Переходов больше не будет.

– Жаль, – подумал он. – А я уж было поверил.

И начал вытряхивать из кармана песок. Потому что время – не река. Это песок в карманах утопленника.

Одни тонут, утяжелённые им. Другие – высыпают его, всплывают и спасаются. А третьи понимают, что переход – это не движение вперёд. Это момент, когда вода затопила уже всё и везде, а ты при этом мистическим образом стоишь на суше.