Олёна

   Март — просинец, небо голубое, под снегом уж вода, середина марта, весна удалась ранняя в их северном краю. Крестьяне торопились до весенней распутицы навоз на поля да огороды вывезти. Ещё чуть-чуть, и поля обнажатся — самое время навозить.
   Великий пост, через месяц — Пасха.
   Крестьянин Царе;ва уезда Тотемской волости деревни Павленцово, Дружина Шихов, возвращался среди дня с поля за навозом, как увидел: на снегу посреди двора лежит сноха его Олёна. Он сразу не понял: «Что это она в неурочный час посреди двора на снегу-то разлеглась?» Потом дошло: «Чёрный недуг, падучая (эпилепсия) у неё, хорошо, что до гола не разделась и далеко не ушла».
    Шихов загнал коня во двор, подошёл ближе к снохе. И, не дойдя несколько шагов до неё, понял, что мёртвая. Перекрестился. На шее у Олёны красная полоса, снег под ней тёмный, в руке нож. Повойник сбит, две русые косы беззащитно разметались на снегу, и взгляд притягивали почему-то они, а не красная полоса на шее.
    — Господи, беда-то какая!
    Хотя что-то такое ждали, последний год был ой какой непростой, молили Господа, чтобы избавил от этой напасти. Избавил.
    Что ж, надо звать соседа, Офоньку Осовского, он же был и старостой. Ближний сосед — лучше дальней родни, как известно.
     С огорода подошли Марина, жена, и Федька, сын, муж Олёнин.
     — Федька, а ты чего с матерью? Я тебя куда посылал?
     — Тять, как вой Олёнкин услышал, решил переждать.
     — Переждал, — вздохнул Дружина, — беги за Офонасием, сюда зови.
    Федька с неохотой пошёл.
     Смерти Олёны как-то никто не огорчился, да оно и понятно. Олёна падучей страдала, а с ней страдали и все люди вокруг. Раз в месяц на неё нападало: выла страшно, носилась по избе, выбегала на улицу и бежала незнамо куда, на ходу скидывая с себя одежду. Потом всей деревней её искали, а найдя, заворачивали её, обессиленную, в тулуп, если зима, или в рогожу, если лето, и вели домой.
    — Господи, — перекрестилась Марина, — на третью седмицу Великого поста. Грех-то какой. Ой, беда-беда.
    — Видно, Богу так угодно, — хмуро сказал Дружина.
    Подошли Федька с Офонасием.
    — Беда-то какая, — сокрушённо замотал головой Офонасий. — На третью седмицу.
    Дружина только безнадёжно махнул рукой.
    — Примечай всё, Офонасий, как тут чего. Челобитную напишу царю, отвези воеводе, Христа ради, в съезжую избу (административное здание, в котором помещались канцелярия, архив, тюрьма, канцелярия воеводы), в Тотьму, позовёшь сюда судейку (выборное должностное лицо земской судебной организации) Демьяна Юрьева. Расскажешь, что видел. Ты староста — власть.
    — Съезжу, что ж делать? Как у неё нож-то в руке оказался?
    — Кто знает? Пойдём в избу, может быть, чего поймём.
    В избе, в бабьем куте (пространство между челом печи и стенкой, куда мужчины заходить не могут), на лавке, стоял горшок с водой, лежала репа, частично очищенная и порезанная на куски.
    — Репу парить собиралась, — предположил Дружина.
   Офонасий, соглашаясь, кивнул.
    — Если всё запомнил, то давай Олёнку в подклеть на ледник отнесём. Не на дворе же ей до земского судейки-то лежать.
    Тело Олёнки перенесли в подклеть.
   — Это … Дружина … А, навоз-то?
   — Федька довозит, не бойся.
   В Павленцово — шесть дворов, мужики дружные, друг дружке помогают во всём.
    В деревне, как и во всей Тотемской волости, а не только в Царе;вом уезде, раскинувшемуся по обе стороны речки Царе;ва, населяли черносошные или тягловые крестьяне. Помещиков над ними не было, земля была их собственная, платили тягло — налог, в пользу царя, другими словами — Российскому государству, деньгами или продуктами, как сборщик назначит. И были они подвержены суду, естественно, только царской администрации, челобитные по всем делам писали на имя царя Михаила Фёдоровича.
   Дружина сел писать челобитную царю. Дела о мёртвом теле тем более имел право разбирать только царь через приказ Устюжская четверть, а местные власти могли только исполнять указания из Москвы.
   Офонасий пошёл выпрягать лошадь из тележки для навоза, представлявшей собой небольшой ящик на двух колёсах, и впрягать её в розвальни, забрал челобитную у Дружины и уехал в Тотьму к воеводе.
   Послали в Заозёрье мальчишку верхами известить Матрёну, мать Олёны, и её отчима Семёна Шкулёва.
   Фёдор возил навоз, а мысли его кружились вокруг Олёнки.
   Заметил он её во время Святок на обходе. Молодёжь колядовала, объезжали на санях окрестные деревни, чудили, веселились. И вот заехали в Заозёрье к Шкулёвым. Встречали шумную молодёжь Матрёна Шкулёва да дочь её старшая от Филиппа, первого мужа, — Олёна. Олёна в белом летнике, кокошник белый, расшитый речным жемчугом, и узоры голубыми нитями.
    Потом Фёдор в ногах у отца валялся, просил женить его на Олёне. Дружина подумал: семья Шкулёвых справная, девка, по слухам, работящая. На Красную горку сыграли свадьбу.
   Осенью деревенские девки да молодки вызвали Олёну на величание. Заранее к тому действию подготовились, получилось очень весело. Олёну поставили в середину женского хоровода. Девки и молодки пели песню, величая новую молодку, появившуюся в деревне, называя по отчеству — Олёной свет-Филипьевой. Она же кланялась на четыре стороны и говорила:
   — Низко кланяюсь красным девушкам, молодым молодушкам, парням холостеньким, дедушкам, дядюшкам, бабушкам, тетушкам! Сватам и свахам, всем за одним махом! Прошу меня принять к себе, а не принять — отогнать от себя.
    Пели песни, величая молодку, шутили, смеялись, Олёна приглянулась деревенским, разошлись с хоровода довольные. А вот Марина, мать Фёдора, сноху почему-то невзлюбила с самого начала.

    Утром на двор к Шиховым приехали от тотемского воеводы: судейка Демьян Юрьев, рассыльщики (низший чин воеводской съезжей избы) Ортемий Переляев и Степан Собинин. Тут же во дворе толпились деревенские мужики: сам хозяин — Дружина Шихов, его брат — Осип Шихов, Офонасий Осовской, Семён Фёдоров, Григорий Тарасов и Родион Исаков. Бабы и прочие мужики стояли за тыном.
    Судейка важно прошёлся по двору, заглянул в подклеть, бегло осмотрел тело Олёны. Осовской показал ему, где лежало тело, где была кровь на снегу, что в избе видел. Юрьев выслушал Офонасия, после чего стал расспрашивать всех присутствующих, внимательно слушал, качал головой, задавал вопросы.
    — Значит, думаете, что сама? — то ли спросил, то ли подвёл итог Демьян Юрьев.
    — Сама, сама, — подтвердили мужики.
    — Так. Но ведь это никто не видел.
    — Ну, а кто? — спросил Офонасий Осовской.
    — Кто? Не знаю, — сказал Юрьев. — Будем разбираться.
    Он сурово посмотрел на Шихова:
    — Со мной поедешь, Дружина Игнатьев сын Шихов.
    Потом посмотрел на Марину:
    — Собери ему еды дня на три. Не реветь. Воевода во всё разберётся — отпустит, если не виновен. Осовской, на своих санях повезёшь. И ещё кого-то надо.
    Он оглядел мужиков.
    — Я поеду, — вызвался Осип Шихов.

    В съезжей избе разбираться не стали до прихода воеводы. Определили Дружину в чулан, заперли. Шихов постелил на лавку тулуп, им же намереваясь и укрыться, под голову положил мешок с харчами и шапку, снял сапоги, лёг на лавку. Мысли в голове бродили невесёлые.
   Олёна ему сразу понравилась, хорошая девушка, рад был за сына, а вот жене, Марине, она не приглянулась. Придираться стала по мелочам всё больше и больше. Вроде как радоваться должна: в избе помощница появилась, не одной ей горшками у печи греметь. А Марина из себя исходила. Север, лён хорошо родится, а лён — это в основном бабья работа. Соседки, конечно, помогают. Лён продать — это деньги. Тягло чем отдавать? Их полотно до Англицкой земли, говорят, доходило. А чему удивляться? Речка Царева впадает в Сухону, Сухона — в Двину, а на Двине стоит Архангельск-город, туда иноземные купцы приезжают. Наши купцы по сёлам да деревням ездят, полотно да пеньку скупают и в Архангельске продают.

    Тело Олёны в Тотьму, в съезжую избу, привезли через день тот же Осовской, брат Дружины — Осип, и отчим Олёны — Семён Шкулёв.
    Воевода Тотьмы, Меньшой Владимирович Головачёв с судейкой Юрьевым внимательно осмотрели тело Олёны. И в волостной записке, и в тотемском досмотре указали, что горло у Олёнки перерезано, а по рукам, и по ногам, и по хребту — бита.
    — Ну, Дружина Игнатьев сын, ты убил сноху свою, Алёну Филипьеву дочь?
    Воевода смотрел грозно, но Дружина не испугался, прямо смотрел в глаза Головачёву.
    — Господь с тобой, батюшка-воевода, зачем мне её убивать-то?
    — Да кто тебя знает? Может, утесняли сноху твою Алёну ты, или сын твой Федька, или жена твоя Марина. А может, обиды ей нанесены какие, притеснения? Или замечена сноха твоя в непотребстве каком, в блуде там или ещё в чём?
    — Нет, воевода Меньшой Владимирович, ничего такого не было.
    — Может быть, на тебе самом или на брате твоём, или ещё на ком воровство какое имеется, а Алёна донести хотела?
    — Какое на нас воровство может быть, батюшка-воевода?
    — С ваших мест на Москву шёл воровской атаман Мишка Баловнев. Я сам видел на Москве его бунчуки в Ростокино, на правом берегу Яузы (речь идёт о восстании казаков в 1614-15 годах). Может ты да шабры (соседи) твои его подручные?
    — Это когда было-то? Семнадцать лет назад? Федька мой тогда совсем маленький был. Мы сами от Баловня пострадали. Семью жены моей, Марины, те воровские люди угнали невесть куда, так и не нашлись. Отцу моему те воры в ухо пороха насыпали да подожгли озорства ради, а мать моя после этого только год и прожила, всё о тяте горевала.
    Офонасий Осовской и Осип Шихов закивали головами, мол, так и было.
    — Грозный был атаман, — сказал воевода, — а побои на теле у Алёны откуда?
    — Так чёрный недуг у неё. Как завоет, и начинает её кидать из стороны в сторону. Жуть! Натыкалась на стол, на лавки. Нож у неё в руках был, потому что репу парить собиралась. Тут недуг на неё напал, вот она и стала о лавки да о стены биться, на двор выскочила, она так всегда делала, и ножом себе случайно по горлу и полоснула.
    — Случайно? Так! — Меньшой Владимирович повернулся к Шкулёву, Олёнкиному отчиму: — А скажи, Семён Иванов сын Шкулёв, чёрный недуг за твоей падчерицей давно был?
    — Не было у неё чёрного недуга. Я её с малолетства знаю. Отец её, Филип, представился, когда Олёна совсем маленькая была, я тогда на её матери, Матрёне, женился и к ним в семью пришёл. Не было у неё недуга этого. Случился он у неё через год после замужества. Так говорят, сам-то я не видел её одержимой тем недугом. Убили мою девочку, она мне как родная была. Бедная девочка…
   У Семёна затряслись губы, из глаз потекли слёзы.
    — Так говорят, — задумчиво повторил воевода за Шкулёвым, не обращая внимания на его слёзы, и повернулся к Дружине: — Скажи-ка, Шихов, кто ещё, кроме твоей родни и шабров, может подтвердить, что сноха твоя Алёна страдала чёрным недугом?
    — Галактион, игумен Суморина монастыря. Олёна хотела в монахини постричься. Я с моей женой Мариной и Матрёной, матерью Олёны, в этом году, осенью (год начинался с 1-го сентября) водили её в церковь, когда Галактион приезжал туда по нашей просьбе.
    — Тогда, Дружина Игнатьев сын, пиши челобитную на имя царя, чтобы он приказал нам допросить игумена Галактиона. Иван, — обратился воевода к дьячку Добрынину, — дай ему бумагу, чернила.
    Дружина сел писать челобитную.
   — Год нынче сто сороковой (7140 или 1632 от Р.Х.), месяц март, восемнадцатый день, — сказал Головачёв, — и в той челобитной, и в записке твоей, Осовской, поставьте даты как положено, а то написали не пойми чего, не поймёт государь, когда сие писано было.
    — Нам год знать без надобности, — сказал Дружина.
    — Конечно, зачем вам?
    — Долго я тут сидеть под замком буду, Меньшой Владимирович?
    — Сколько надо, столько и будешь.
    — Это же пока челобитная до Москвы дойдёт, пока там ответят, пока назад, это сколько дней пройдёт? А работать, когда?
    — А что работать? Отдохнёшь. Шабры помогут.
    — Шабры-то помогут, да как без хозяйского глаза? Тягло кто царю платить будет? Ведь не отменят же.
    — На поруки хочешь? А вы возьмёте его на поруки?
    Воевода посмотрел на Осовского.
    — Возьмём, как не взять?
    — Посуди сам, батюшка-воевода, — сказал Осип Шихов, — без хозяина — дом сирота. Их было четверо, стало трое. Как без большака (старший мужчина в крестьянской семье и необязательно по возрасту, хозяин, руководитель)? Федька молод ещё.
    — Ладно, отпущу на поруки. Иван, — Головачёв обратился к Добрынину, — составь поручительство. А ты, Афанасий, подпишешь у всех большаков в своём Павлецово и мне сюда привезёшь, тогда и отпущу Дружину. Но смотри, староста, если что — не помилую. Всей деревней в бега не подадитесь, подадитесь — найду.
    — Да что мы без понятия, Меньшой Владимирович? — сказал Осовской. — Сама это Олёна, разберётесь.
    — Разберёмся.

    Ехали в Павлецово вдвоём Офонасий с Семёном.
    — Полоротый у нас воевода, — заметил Осовской, — вишь, как говорит: Алёна, Афанасий.
    — В Москве они все так говорят, Офонасий. Как так получилось, что на Олёнку через год после замужества чёрный недуг напал?
    — Через Марину, — ответил Осовской, — к сыну её заревновала, придиралась. А Федька сдуру на сторону матери встал, а ведь ему с женой жить-то. Сильно он Олёну ударил, ой сильно. Олёна, она, конечно, поперечная, неуступчивая, но бить-то зачем? И Дружина тоже хорош, не мог с двумя бабами справиться.

    В тот день Олёна с Мариной разругались не на шутку. Марина, в слезах, попросила защиты у сына. Она стояла в бабьем куте, вытирала кончиком фартука слёзы. Олёна повернулась к мужу, руки в боки, выговаривала все обиды на свекровь. Фёдор и половины не понял, что жена ему говорит, ярость его охватила, и он, не соображая, что делает, стукнул кулаком её со всей силы. Олёна спиной и головой ударилась о печь, а падая, ещё раз головой о пол и потеряла сознание.
   Олёна очнулась, застонала, помотала головой, с трудом поднялась, опираясь о печь. Юбка сзади у неё тёмная, тяжёлая, мокрая. Фёдор ничего не понял, а Марина всё поняла и с ужасом глядела на сноху.
    — Что же ты наделал, Феденька? — промолвила Марина. — Быстро беги за Офонасьехой.
    Сама же взяла Олёну под руку, повела в бабий кут на лавку, уложила, задёрнула занавеску, отделяющую кут от остальной избы.
    — Ой, Олёнушка, как же так? Ложись, полежи, милая. Федька, чего стоишь? Беги!
    Долго потом деревенские бабы, а не только Осовская, толпились за занавеской около Олёны. Сама она лежала на лавке бледная, безучастная ко всему.
    — Ничего, молодушка, не кручинься, — сказала Офонасьеха, — всякое бывает, срок у тебя небольшой, будут у вас ещё детки.
    А уходя, прощаясь, глядя на Фёдора, произнесла:
    — А ты, Федька, дурак. Разве так можно?
    Сутки лежала Олёна, не трогали её, дали немного отдохнуть. Потом Марина сказала:
    — Хватит лежать, сношенька, работу делать надо, не одной же мне крутиться.
    — Голова болит сильно, матушка, — пожаловалась Олёна.
    — Голова пройдёт, а домашнюю работу делать не переделать.
    Голова болела, тошнота подступала к горлу, в глазах двоилось, но пришлось вставать. Голова болела долго, больше месяца, так долго, что Олёна привыкла к боли. Только чудится ей стало всякое: то шевелиться кто-то под лавкой, то тень страшная мелькает от одного тёмного угла к другому. И голоса, ей кажется, что ей кто-то что-то шепчет, слов не разобрать, но страшно. И звуки. То шаги за избой и в избе, то скребётся кто-то, то скрипит, шуршит, стонет жалостно. Страшно.
    Домашние ничего не замечали.
    Как-то ночью Олёна проснулась от того, что почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Она открыла глаза и увидела в темноте зверя о двух ногах, мохнатого, шерсть красная, синевой отдаёт, на руках у него когти, во рту — клыки, а глаза, как уголья, адским пламенем блещут. Захотела Олёна закричать, да не смогла, а зверь навалился на неё всей тяжестью и стал с ней блудное дело вершить. Олёна лежит под ним и пошевелиться не может, тело, как свинцом налилось. Сделал зверь своё дело и исчез, как будто его и не было. «Чёрт это был», — поняла Олёна. А Фёдор ничего не заметил, что чёрт с женой его творил. Низ живота заболел у Олёны страшно, хоть криком кричи.
    Утром Олёна в избе одна была, еду готовила. Вдруг выскочил из подпечья прекрасный обнажённый юноша, только синий весь, а за ним второй, третий, четвёртый. Стали они бросать Олёну из угла в угол, с полатей на печку и обратно. Издала Олёна жуткий вопль и кинулась прочь из избы. Она бежит, а черти за ней, за одежду хватают, она одежду с себя скидывает, а нечистые от неё всё никак отстать не могут.
    Многие в деревне Олёнкин жуткий вопль слышали. Нашли её по раскиданной одежде в лесу обессиленную на поляне полностью обнажённую. Завернул Фёдор её в свой армяк от посторонних глаз и так довёл до дома, уложил на лавку. Озноб её сильно бил, укутали Олёну потеплей, святой водой окропили, успокоилась, уснула.
    Стало такое повторятся каждый месяц в любое время дня или ночи. Всей деревне страшно было. А каково Шиховым?

    В съезжей избе воевода Меньшой Владимирович Головачёв направлял рассыльщика Ортёма Переляева в повальный обыск. То есть поездить по окрестным деревням, привести крестьян и других сословий людей к крестному целованию (клятве) и спросить не замечены ли Шиховы в каком воровстве, а если замечены, то в каком? Как сей Олёнки смерть случилась: свёкр ли Дружина Шихов убил, или жена его Марина, или сын их Фёдор, а Олёне муж? Если сама резалась, то какие обиды и утеснения ей нанесены и кем? Может, изветы (уведомления) на Олёнку есть, если есть, то какие и на что?
   — В Павлецово у шабров Шиховых поспрошай, убоятся, чай, крестного целования, не соврут. Но верней подальше спросить, ехать тебе, Артём, за две версты, за три от Павлецово, а то и за десять.
   — Исполним, Меньшой Владимирович.
   В голубом небе играло весеннее солнце, блестели на дороге лужи. Весна. Ортём Переляев качался в седле и думал об Олёне, что не радоваться ей весне и детишек ей не родить. Сколько сей молодке-то было? Лет восемнадцать? Короткая жизнь.
    Слухи-то про Олёнкин недуг широко по округе разошлись. Ортём Переляев ездил по округе и собирал их. Что только не говорили.
    В деревне Чучково крестьянин Иван Пантелеев очень уж возмущался:
    — Сгубили молодку ни за что. Разве можно бабу кулаком бить со всей силы? Она тебе не ровня. Что ты за мужик такой, если с бабой справиться не можешь? Словесно не унял, съездил легонько по мягкому месту, что пониже спины, вожжами или кнутом, и будет с неё, должна понять, что ты тут хозяин. А то кулаком!
   — Так поперёк большухи тоже не дело, — влезла в разговор Ульяна, жена Ивана.
    — Так какая Марина большуха после этого, если с одной молодкой справиться не смогла? А если бы их было пять, как у тебя, Уля? Три снохи, две дочери — справляешься же. Уступила бы Марина снохе, пусть командовала бы.
    — Значит, били Олёну Шихову? — уточнил Ортём.
    — Да как били? — сказал Иван. — Ударил её Федька один раз, но сильно.
    — После этого весь ужас и начался, — добавила Ульяна.
    — А в каком непотребстве, блуде там, замечена не была? — спросил Переляев.
     — Нет, такого не было, — ответил Пантелеев.
     — Но сама утверждала, — сказала Ульяна, — что с чёртом живёт.
   — Голову ей Федька повредил, вот и молола, что не след.

   В деревне Миньково крестьянин Третьяк Калинин утверждал:
   — Это когда её крестили, поп пьяный был, и половину святого крещения не исполнил. Вот к Олёнке черти и прицепились.
    — Откуда знаешь? — с недоверием спросил Переляев.
    — Бабы баяли.
    — Бабы? Бабы, они всё знают, только сами не видали. Так воевода пусть и напишет царю, что, мол, бабы баяли …
    — Ну уж это я не знаю, что там воевода царю напишет, — обиделся Третьяк, — а так бают.

     Поп Василий Тимофеев сказал по обыску, что в Царевской волости недавно и Олёнку, Шихову сноху, не знает, и как её смерть случилась, не ведает.
    — Знаю только, что в церковь ходила постоянно и, даже, бают, что хотела постриг принять. Но то до меня всё.
    — А демоны её всё одно одолевали. Не помогло.
    — Всё в руках божьих.
    — Всё в руках божьих. Может так быть, батюшка, что из-за пьяного попа, что чин святого крещения только до половины исполнил, в Олёнку нечистый дух и вселился? — спросил Переляев.
    — Что поп пьяный был, то не беда, благодать божья через него всё одно проходит, пока его сана не лишат за грехи его. А вот что чин святого крещения не исполнил до конца, то худо. Только кто об этом знает?
    — Бабы баяли.
    — Бабы весь чин знают? Нет, священник так затвердил любой чин в уме своём, что будь он хоть какой: пьяный или во сне, а исполнит до конца и полностью. В это я не верю, что чин до конца не исполнил. Об этом могут доподлинно знать Спаситель наш, его Пречистая матерь, да святые угодники и более никто.

     Прошла Пасха, Олёну схоронили на Радуницу, как раз на сороковой день от её кончины. На следующий день после небольших поминок, Дружина хлебал из миски тюрю: квас с покрошенным туда луком и яйцом для сытости. Марина и Фёдор ели хлеб, запивая его водой.
    — Что это с вами? — удивился Дружина.
    — Епитимью отец Василий наложил. На сорок дней на хлеб и воду, и ещё «Отче наш» читать семь раз утром и семь раз вечером. И «Богородице Дево, радуйся» так же. И по сорок поклонов утром и вечером. А Исусову молитву без перерыва.
    — А я заодно с ним, сыночка поддержать, — сказала Марина, — одному тяжко такую епитимью держать.
    Дружина в изумлении застыл с ложкой у рта.
    — Постой, постой, — сказал он, отложив ложку, — это ты, что ли, Олёну-то? То-то я гляжу, что отец Василий отпел её и схоронил не как самоубийцу.
    — Ты, отец, много-то не болтай, — сказала Марина, — как схоронили, так и схоронили, отцу Василию видней.
    Она перекрестилась на иконы, а за ней и Фёдор.
    
     В тот день, 15 марта, Олёна собралась парить репу: налила в горшок немного воды и стала чистить её и разрезать на куски. И тут выскочил нечистый дух из подпечья — мохнатый, когтистый, глаза горят. Схватил Олёну за руку и как швырнёт о стенку, и стал её бросать то на печку, то на стену. Олёна орала не своим голосом, вырвалась из лап нечистого и выскочила в ужасе на улицу.
    Марина как раз в это время накладывала навоз на скотном дворе, услышав вопли снохи, крестясь, покатила тачку на огород, стремясь, как можно быстрей покинуть двор. Олёна пятилась спиной, как будто от кого-то убегала, размахивала ножом и орала неистово. Непонятно, как так получилось, что Марина в охапку поймала сноху, наложила свою ладонь поверх кисти Олёны, сжимавшую нож, и провела ей молодки по горлу. Та сразу обмякла, закатила глаза, Марина осторожно положила её на снег и покатила тачку на огород, непрерывно крестясь. У калитки столкнулась с сыном. У Федьки округлились глаза от ужаса.
    — Мама, ты, ты …
    — Грешна, Фе;дюшка, бес попутал. Никому не говори.
    По окончании исповеди, отец Василий наложил епитимью на обоих.
   
    Олёнка давно с мужем в одной постели не спала, спала на сундуке у окошка. В тот поздний вечер, осенью, когда все уснули, навалился чёрт на неё для блудного дела, и поняла она, что понесла от него. Схватил Олёнку чёрт и потащил куда-то, а в утробе её чертенята бесились и грызли её изнутри. Кричала Олёнка страшным голосом. Чёрт схватил её и швырнул в омут, от удара родила она, выскочили из её утробы шесть чертенят, и пропали они в глубине омута. А из глубины явились взрослые бесы и стали мучить Олёнку, вопрошать, чтобы отреклась она от веры Христовой и стала бы с ними. Олёнка молчала. Не добившись от Олёны ничего, бесы умчались в глубину. Появилась девка с распущенными волосами, она отёрла раны Олёны, и сказала, что зовут её Ярилица, что мать её отреклась от неё при рождении и отдала бесам, а если Олёна не хочет с ними остаться, то пусть не ест и не пьёт у них ничего, и не отвечает им. А она, Ярилица, научит Олёнку десяти именам тех бесов, и пусть она их запомнит, а когда дома будет, скажет свёкру, а тот их запишет и передаст попу, поп же прочтёт их в алтаре, и бесы отстанут, и читает, пусть, сорок дней.
   И только запомнила Олёна имена чертей, как явились они, и принесли яства и питие всякое, и Олёнку этим стали подчивать, а она отказывалась. Ярилица просила их отпустить пленницу домой, попрощаться со своими, после чего она вернётся к ним. Черти послушались и выкинули Олёнку на берег омута, где и нашли её деревенские. Была она в одной нижней юбке. Фёдор укрыл её тулупом и повёл домой. Холодно, осень к зиме идёт.
    Утром Олёна сказала Дружине имена бесов, чтобы он их записал и отнёс попу. Дружина так и сделал, да преставился поп вскоре.
    Горевала Олёна и увидела во сне жену святолепную, которая пришла к ней и сказала: «Я же нарицаюсь Пресвятая Мария, родившая плотию Иисуса Хри¬ста, Творца моего и Бога. Демоны же тебя мучили оттого, что поп пьян тебя крестил и половины святого крещения не исполнил. И единственное для тебя спасение — это стать невестою Христовой. Проси мать свою и свёкра своего, чтобы игумена Галактиона просили постричь тебя».

     После Троицы из Москвы пришло разрешение на допрос игумена Тотемского Суморина монастыря Галактиона. Воевода Головачёв с рассыльщиком Степаном Собининым и дьячком Иваном Добрыниным поехал в монастырь.
    — Да, помню сию молодку, — спокойно сказал игумен Галактион, — приезжал к ней по просьбе её свёкра для пострижения в монастырь. Была с Олёной мать её Матрёна и Дружина с женой Мариной. Вопрошал сию Олёну: «Чего хочешь постричься, а с мужем жить не хочешь?» И та Олёна отвечала, что с мужем ей жить нельзя, что держит её чёрный недуг, а живёт она с нечистым духом — с чёртом. Постричь её в черницы было никак нельзя.

     — По досмотру получается, что начало положил Федька, Дружинкин сын и жена его Марина, — сказал Меньшой Владимирович.
     — В Сыскной приказ отправляем? — спросил Иван Добрынин.
     — Нет, погоди. Тут дело государственное.
     — Что же тут государственного, Меньшой Владимирович? — удивился Добрынин.
      — Мне доктор Бальцер, из немецких земель, что, царя лечит, сказывал, что не может человек сам себе вред нанести, если у него голова не работает, если в бессознательном состоянии.
     — И что?
     — А то, что царевича Дмитрия на самом деле убили, а не сам он себя ножом пырнул.  Хотели Борису Фёдоровичу напакостить. Годунов тогда к власти рвался, сильный царь оказался, только не повезло ему. А сын его, Фёдор, ещё и умён, вот его и убили. Началась чехарда. А кого поставили? Не князя Пожарского — Рюриковича, а слабовольного Мишу Романова. Сидит на троне, ножками болтает. Матушка его, инокиня Марфа, всё управляла, преставилась она в прошлом году, царства ей небесного. Вот ближним боярам раздолье. Слабый царь. Вот на что он любил Марью Хлопову, жениться на ней хотел. А матушка не позволила. Вроде как ты царь, топни ножкой и женись на ком хочешь. Ан нет. Зачем же царю напоминать, что, если бы царевича Дмитрия не убили, не быть бы ему на престоле.
    — Так Годунов же убил.
    — Годунов ли? Вот и надо, Иван, составить грамоту так, чтобы там, в Москве, подумали, это сама Алёна себя зарезала.

    От царя и великого князя Михайла Федоровича всеа Русии на Тотьму воеводе нашему Меньшому Володимеровичю Головачову
Писал еси к нам, что в нынешнем во 140-м году марта в 16 день на Тотьме в Съезжей избе перед тобой, воеводою, положил Царевские волости крестьянин Офонко Осовской записку. А в записке написано, что марта в 15 день бил нам челом и звал Царевские волости земского судейку Демку Юрьева тое ж волости крестьянин Дружинка Шихов к себе в деревню на Павлецово досматривать снохи своей Оленки, а сказал, что де она резала себя ножем по горлу. И судейка Демка с крестьяны тое Оленки досматривал. А по досмотру у ней горло резано, а лежит у него у Дружинки на дворе в подклете, а речи де у нее не допрошались. И марта ж де в 18 день привезли на Тотьму к Съезжей избе тое Дружинкину невестку Шихова Оленку мертву. А по досмотру у нее горло перерезано и по рукам, и по ногам, и по хрепту бита, и битые места знать. И ты Меньшой велел тотемскому розсыльщику Ортюшке Переляеву про то Оленкино резанье сыскать Царевские волости всеми крестьяны повальным обыском, как ей смерть случилась и хто ее убил. И Дружинка де Шихов  бил нам челом, а на Тотьме в Съезжей избе  тобе Меньшому подал  челобитную, чтоб допросить Суморина монастыря игумена Галахтиона, что он ездил  к нему Дружинке снохи его Аленки постригать и ее  роспрашивал. И ты де Суморина монастыря игумена Галахтиона по его Дружинкину челобитью допрашивал, а что он в роспросе сказал и волостные крестьяне в сыску сказали, и ты тот сыск и игумнову скаску за руками под отпискою прислал к нам к Москве, а Дружинку де Шихова велел ты дать на поруки з записью нашего указу. А что в сыску про то убойство обыскные люди сказали и нам тово на Москве. И как к тебе ся наша грамота придет, и ты б того Дружинку Шихова из-за поруки велел освободити, потому что по обыскам и по скаске игуменской до него Дружинки в убойстве невестки его Оленки дело не достало, а она Олена сама себя резала...
Писан на Москве лета 7140 году августа в 1 день.
                26.02.2026 г.