Анна

  И откуда что берётся, когда ни с того ни с сего вдруг да приходит нечто? А ведь было бы от чего!

  Праздная поездка в окрестности городка, известного мне лишь тем что оттуда был  родом мой товарищ по  кувалде, чукотский дембель Миша, привезённый когда-то в окрестности бухты Провидения из этого вот среднеуральского селения, да и не пожелавшего возвратиться в родные пенаты после окончания срочной службы в Уреликах. Солдатские казармы там являли собой род коровника, каковыми те развитым социализмом повергались  в разруху на среднерусских обширных равнинах. Да и везде, где только вольно и ли подневольно дышал советский человек. 
- Нечего там делать. Голимая депрессуха – буркнул Миша как-то раз. И всё. Больше ни слова о родной сторонушке.

  Полвека уж прошло. И вот я, хитросплетением обстоятельств, оказался здесь, в городке с финно-угорскими корнями в названии.
- Какая такая депрессуха? Наоборот. Как грибы поднимаются нынче развлекательные комплексы , предложения самого ошеломляющего. Но живы ещё и улочки домов уральской старины, от которых внимающий ум ещё способен уловить исчезающий во времени дух горнозаводческих мастеровых центра, откуда-то и пошла железодельческая мощь  великой империи.

  Как тут же было и обойтись без помощи вышних сил?
святого Симеона и пророчицу Анну призвали себе жители на помощь -  по указу начальника горных казённых заводов Василия Никитича Татищева, заложив в 1735 году здесь Приход во имя святых праведных Симеона Богоприимца и Анны Пророчицы.

  Совершив нынешним морозным днём купание в термальном бассейне на открытом воздухе, притащился я в храм.  Как это чаще всего случается для   меня – был он пустынен.  Совершив поклон образам, и возжёгши свечу всем во здравие, отошёл я к выходу. Да остановился.  Что-то ещё удерживало меня здесь. Тогда, обратившись лицом к иконостасу да возвысив взор свой  ко светло сияющим объёмам храма - непроизвольно  начал я как можно тише провозглашать вдруг слова мирского поэта:

Когда она в церковь впервые внесла
дитя, находились внутри из числа
людей, находившихся там постоянно,
Святой Симеон и пророчица Анна.
И старец воспринял младенца из рук
Марии…

  Но тихие мои теперь речения, уходя в ввысь храма, отражались такой многозначительной частотой звуковых резонансов, словно не только сами объёмы святилища ответствовали мне сейчас. а что-то грозное такое, от чего я прервал свой голос и погрузился в осмысление образа, тотчас пришедшего ко мне из обстоятельств самых житейских.

  Анна.   Раз уж явилась она в моём сознании в стенах   уральского храма, то не будем же и мы пренебрегать этим повелением вышних сил. Да продолжим эту многозначительную медитацию


  Эта была для меня женщина возраста моей матери.  Из числа нашего родственного круга, сложившегося обыкновенным переплетением человеческих судеб. Об обычных же что говорить?  Родился, пожил ну и… всё! Хоть восклицай теперь тут, хоть провозглашай, да хоть и поминай не всуе.

                Однако же вот откуда произрастает эта простота.

В Центральной части европейского материка, на Среднеевропейской равнине - между бухтами и заливами Балтийского моря с его длинными песчаными косами и пляжами;  и северо-восточной частью горных районов  -  располагается обширная  местность. Рельеф которой формировался полтора миллиона лет в плейстоцене в результате действия ледника. Здесь есть и холмистые равнины, и широкие низменности, и протяженные горные системы, сохранившие со времён оледенения глубокие даже ущелья, хотя сами вершины гор имеют округлые формы, покрытые древними лесами.
И поныне на четверти территории, особенно на севере и востоке, сохранились крупные лесные хвойные и смешанные лиственные пущи.
Океанические же воздушные массы с запада, плюс к тому и холода со Скандинавии да востока Европы , а также более тёплый субтропический воздух с юга континента, сталкиваясь здесь, в течение всего года приносят с запада на восток облачную и дождливую погоду. Зимой же, когда преобладают холодные континентальные течения, погода стоит довольно прохладная, но безоблачная.
Умеренный, переходный от морского к континентальному, климат с дремучими лесами, скрывающими в себе большие и малые речки - да ещё и под прикрытием окраинных гор - был издревле особенно по душе славянскому типу народонаселения.
От нашествия всякой брутальной воли скрывать в лесу, по берегам рек, свои поселения, при первой опасности уходя в глубины лесов – не на этом ли зиждется менталитет первославян – покорных искусников выживания в условиях умеренно щедрой да небезопасной среды?
Но, как ни скрывайся от прихотей Истории на лоне матушки природы, а от столкновения с внешней силой не убежишь.
Тем более, если оказался ты купно со племенниками в бурном котле европейской цивилизации.


(Да избегну же я нынче соблазна разложить перед собой обширную картину для своего взгляда на образовавшейся здесь   исторический образ женщины, стоящей под прикрытием мужей из римских пап и польских королей. Тогда как за их спинами затаилась непостижимая мощь двуглавого орла, как образа уж едва ли ни самой живучей из империй и до  сей порые длящихся времён и народов евразийского суперконтинента)

  Полония, такой вот сложился компонент идентификации народа этой местности в искусстве, массовой культуре и национальном самосознании. Куда бы ни забрасывала поляка судьбина; в какой бы стране ни находил себе пристанище от превратностей жизни – везде неизбывно живёт в нём образ Полонии.   И в самые тяжелый момент провозгласит он, пусть даже и беззвучно:

Ешче Польска не сгигэла.

  Вот и на русской земле сынам и дочерям Полонии издавна приходилось не сладко. Хоть и братья-славяне по крови, да не дружны из века в век. И что тому причиной, кто прав, а кто нет – пойди  сам разберись. если придёт к тому охота. 

     Но вот же закинула судьба семью одного – в понятиях иного  оголтелого патриота – пшека,  далеко от родины, да ещё на земли кочевых жузов, которых к тому времени уж добивали красные кавалеристы.  И уж тут-то свойства местных элит опережать новыми понятиями своих центральных владык, создавали народу условия жизни трудно переносимые. А чужакам  - и не казахам, да и не русским – тем более.

                Хорошо бы дать отсюда дёру, да подальше от центра, на восток. Вон говорят, возле Байкала, вроде бы землячество польское образовалось. Хоть и не явное, не поощряемое властями, но есть и неформальные отношения, вот которые и влекут поляка из степей казахских в путь-дорогу.

                Собрались и всем табором семейным, со скарбом отправились.  Удивительно, что в ажиотаже первых пятилеток,  удалось самовольному переселенцу не только добраться до города, ещё мнящего себя столицей всей Восточной Сибири, но и устроиться в некотором от него удалении. Лесничим на  кордоне среди тайги, но на тракту, некогда оживлённом грузоперевозками в сторону за Байкалом.

                Может и хорошо было переселенцу в этакой глуши, да вот детки его подросли, а дочурка Анюта – так совершенной невестой стала, что та паненка – тонкая, звонкая. Оденется в лёгкое платьице, брови подведёт, а губки и без того алы. Так ещё и ноготочки на пальчиках так навострит, что до самого сердца достать могут любому из женихов. Только где их взять-то в лесу глухом?

                В город зачастила Анна. А оттуда уж пришла тревожная весть. Война! Отец –то и соображает. Надо бы Анна тебе прибиться поближе к фронту. Там хоть опасность явная,  но с одной только стороны. А тут…  Всякого можно ожидать от этой власти, сумевшей народ превратить в хитрых борцов друг с другом.

                Так Анна оказалась в санитарном поезде.
- Коготочки-то свои остриги, девушка. А  не то ты мне всех раненых поцарапаешь  -сказал  новой своей санитарке начальник – да и волосы-то свои прибери.

Ну это уж нет! Что только ни делала с ними Анна,  как ни прятала под платком, в пилотке ли, под шапкой. Да тайно ухаживала за своей красой ненаглядной. Не затем ли чтобы во дни окончания войны при знаменитой встрече союзников на Эльбе выйти разом  в народ с распущенными по плечам роскошным своим волосам? Все: и наши и союзники – прямо так и ахнули, увидев это чудо среди войны.

          Но это было уж потом.

  А пока началась для юной лесной сибирячки жизнь на войне. Да только много ли проку в санитарном поезде от девичьих твоих силёнок?  Тяжелораненых ведь надо ворочать и так, и этак.

                Каким-то не ясным для меня случаем стала Аня теперь уж радисткой, да ещё и в разведке. Хоть и тяжела твоя рация, да ещё и аккумуляторы к ней, да всё сподручней будет, чем обвисшее тело раненного бойца.

                Вот как-то раз их группу направили в тыл выведать всё о противнике, да добытые данные тут же передать по рации командованию. А в разведчики же слабаков не берут, только вот с радистом проблема. А что делать? Надо идти, Анюта-радистка.

                Тот рейд по тылам был удачным. Данные переданы, пора возвращаться. А тут ещё бугай немец словно сам в руки разведчикам вышел по нужде. Тут-то ему и хенде хох. А немец вроде бы и не против таким способом закончить для себя изрядно подзатянувшуюся войну.
 
                К нейтральной полосе с «языком» вышли только к рассвету. Стоп. Теперь надо ждать темноты в этом болоте с редколесьем.
                А земля-то болотная сыра да холодна.

-Ты, Анюта садись-ка верхом на фрица-то. А ты гад – ни-ни.

                Так и просидела Анюта на тёплом немце плоть до темноты. Теперь-то уж разведчики легко добрались до своих, и продолжили воевать дальше до самой своей победы.
                Куда делся тот немец, теплом своего тела    сохранявший целый день юную панночку от простуды – история об этом умалчивает. А вот бывшая радистка Анюта с годами  стала настолько совсем другой, что и не узнать.  Анной. Барыней, если бы не то многое, что испытала она в своей жизни среди народа-победителя.


                Эту-то историю она и поведала мне во время застолья, на которое, в честь дня победы, собирала родных и друзей - каждый год, вплоть до своего ухода из жизни совсем грузной, больной женщиной, многие тайны своей жизни навсегда забравшей с собой в сибирскую землю. Равно принимавшую в себя и эллина и иудея, татарина, бурята, русского и не русского – каждого, вне зависимости от его заслуг перед отечеством, или своими перед ним прегрешениями.

                Самый радушный агент нашего бытия - это земля, теперь уж безоговорочно ставшая беспредельно твоей собственной.

                Она же, Анна, короткими фразами, сказанными как-то в разговоре на другую тему и поведала мне уж происхождении своего отца-лесничего. А не так – разве знал бы я, что наша Анна-то польских кровей. Ну да и мало ли какой крови намешала в нас охота или неволя к перемене мест.  Теперь уж это - совершенный же пустячок. А всё-таки приятно  и осознавать свою некоторую исключительность среди людей планеты. Только бы обойтись без фанатизма.

                Заметил я тогда, что и хочется Анне рассказать о себе побольше, да вот что-то не даёт. А уж что – это я сам предполагаю. Жизнь среди людей приучила попридержать язык и в близком даже кругу. А я-то к тому же ещё и не имею привычки расспрашивать собеседника. Может быть в этом состоит моя врождённая хитрость. Тогда рассказчик сам себя подогревает к откровенности.  Может быть такой отстранённостью надеюсь я уберечь себя от груза чужих проблем – со своими бы справиться. А уж моё воображение само стирает лакуны содержания и сознание извлекает из памяти прецеденты былого, да выстраивает из этих осколков прошлого непротиворечивую картину.
Зачем мне это надо? Даже не пытаюсь объяснить.
Надо – и всё тут!  Так что, не обессудьте, если что.

14.03.2026 13:18