Сад камней и вишен - 5

Джуд ван Каперс, или Мадам Все!, как ее называли за глаза, находилась на высочайшем градусе волнения. В доме то и дело хлопали двери, что-то перемещалось со скрипом по полу, раня бесценный паркет красного дерева, шипели хозяйские коты, застигнутые врасплох, окна едва выдерживали царящее в галереях напряжение… Хаос, хаос и хаос царили в северном поместье острова В.

Всякому шуму найдется объяснение, не исключая и этот: в доме готовились к семидесятилетию хозяйки, дамы деятельной и даже беспокойной. Ожидался наплыв гостей.

В пику своему соседу графу Ромулу, Мадам Все! не только не почила, оставив мужа вдовцом, но и гораздо пережила его, нежные чувства оформив несколькими напыщенными портретами. Под одним из них даже билась в ночные часы лампадка, и неувядающая батистовая гвоздика алела, пришпиленная к раме, в ее скупом свете.

Чувство вкуса иногда подводило женщину – не сильно, но подводило. Зачем, например, покойнику-барону была горностаевая мантия на портрете в большой столовой? Безвестный эпигон Гиацинта Риго недурно преуспел, наградив его царственной осанкой и даже тростью – уж писать, так писать, во всю кисть! Учитывая, что Тибальдо ван Каперс был жизнерадостным невысоким толстяком, парень нехило постарался.

В описываемый период баронесса готовилась к торжеству и была полностью поглощена этим делом. Уже с рассвета она металась цветным болидом в освобождающемся от тьмы доме – к вящей досаде своей многочисленной прислуги, пополненной на период празднеств официантами и рабочими с побережья.

По живости движений и миниатюрной фигуре, обильно задрапированной в жоржет, Мадам Все! не имела возраста, навсегда, казалось, застряв в «летах расцвета сил». Расцвет этот изливался сейчас бурными потоками на головы по меньшей мере тридцати измочаленных рабов, призванных сотворить новое в этом старом дворянском гнезде.

На балконе, опоясывающем второй этаж библиотеки, что-то рухнуло. Потом еще – чуть слабее, но окончательно. Тут же нечто весомое и округлое явственно прокатилось и встало, со звяком уперевшись в медные ребра под перилами. За этим трехактным тарарамом мало кто различил бы выдох отчаянья и боли от тяжестью придавленных пальцев.

– Ну все!!! Я сейчас с ума сойду в этом доме! У кого руки не из того места растут?! – вскричала неспокойная баронесса, бросаясь опрометью наверх.

Массивный жестяной глобус, сверзившийся с подставки, покоился на полу, салютуя баронессе Австралией – областью, так сказать, непарадной для большинства, хотя что они в этом понимают. Тумба в резных корабликах с бронзовыми носами лежала на боку тут же. Над нею, вытаращив глаза, стоял зверообразный дворецкий Хоулст, всем видом выражая ужас и сожаление. И еще отпечаток боли, потому что пальцы левой ноги его до сих пор покоились под географическим спудом.

– Хоулст! – всплеснула руками баронесса. – Как же так?!

Ну что ответишь на такой дурацкий вопрос? Не предательство, не обманутая любовь, но свалившийся чертов глобус с неразличимой от времени Индонезией…

Хоулст пожал плечами, осторожно выбирая ступню из-под тумбы. У него вышло, и тридцатикилограммовая связка брусьев окончательно упокоилась на полу.

– Немедленно поставь все на место, – приказала дворецкому баронесса. – А, впрочем, вынеси это старье куда-нибудь. Не хочу, чтобы эта штука свалилась кому-то на голову. Уж если ты ее уронил, то, видно, сама судьба…

Что именно уготовила судьба по мнению Джуд ван Каперс, осталось неизвестным, поскольку в соседней комнате раздался подозрительный скрежет, требующий срочного вмешательства. Кто-то из работников, не иначе, ломал камин.

Когда Мадам Все! влетела в небольшую залу, предварявшую библиотеку, поколениями использовавшуюся мужчинами, чтобы надежнее отгородиться от женщин – пришлых или постоянноживущих, там не происходило ровным счетом ничего. Хуже этого, зала была пуста, если не считать фантастических зарослей диффенбахии, некогда подаренной баронессе подругой и опрометчиво оставленной ею в доме. Растение нетерпеливо качнуло листьями, ясно давая понять, что не заинтересовано в обществе.

Скрежет между тем продолжался и шел откуда-то снизу из-под пола. Баронесса, раздраженно бросив свое «Ну все!» нагловатому растению и целому миру вокруг себя, устремилась к лестнице, стуча туфлями.

 

В это время в противоположном конце острова Ромул де Мутон, испытав муки пробуждения, приступ философического занудства, а после голод, только что обнаружил в холодильнике кольцо белесой ливерной колбасы и приступил к завтраку на пустой кухне. Вокруг него, как и все последние годы, царила плотная тишина, ставшая, казалось, частью каменной, вросшей в скалу громады дома.

Граф разместил добычу на доске, сосредоточенно отрезал кружок колбасы и положил его на вестфальский хлеб, по которому никогда не скажешь, засох он уже или еще гож. На плите радостно шумел закипающий медный чайник.

– Все сплошь мудаки, – заключил он ни с того, ни с сего, насыпая в чашку заварки.

– Совершенно с вами согласна, – поддержал Ромула знакомый голос.

От неожиданности граф подпрыгнул, едва не ошпарив ноги.

– Кости земли! Ливия! Ты меня чуть не угробила.

Кухарка лишь зычно хмыкнула, ни йоты не скрывая, что не намерена терзаться таким упреком.

– Не ожидала застать вас на кухне, граф, – отчеканила она, глядя на дикарски растерзанную колбасу, преступно согретый чайник, раскрошенный хлеб, и прочий нанесенный ее царству ущерб. А это «застала»? Как вам такое определение?

Граф однозначно был отчитан за утреннее вторжение, хотя и проделал это со своим собственным холодильником на своей кухне в фамильном доме. (Столь жалкая аргументация никогда не будет принята в расчет приличной кухаркой – знайте это наперед, если случиться попасть в подобную ситуацию.) И теперь он был вынужден искать примирения – не без доли меркантильной надежды, ибо ретирация и признание своей неправоты обещали ему скорый и сытный завтрак. Возможно, даже с хрустящим прожаренным беконом, который ему был категорически заказан, и который граф обожал.

– Доброе утро, Ливия. Ты меня действительно… Признаю, я не должен был вторгаться на твою территорию под покровом ночи… Эм-м… Ливия, я страшно проголодался. Думаю, от тоски и несчастий у меня сдают нервы.

Граф, бывший дурным артистом, решил надавить на жалость. При этом в его речи вдруг всплывали имена людей, с которыми он разговаривал – редкий и нетипичный случай, от которого сразу нужно насторожиться. В последний раз к кухарке он обращался по имени лет семь назад, когда искал рассол от похмелья.

– Вы как мальчишка, ей богу, – всплеснула руками женщина, и потянулась за фартуком. – С беконом?

– О да! – обрадовался граф, бросая жадные взгляды на висящие вдоль стен сковороды.

Иногда (и зачастую!) женщины, что готовят вам пищу, гораздо проницательней, чем вам бы хотелось думать.

– Только ради общего взгляда на политику, – кольнула кухарка графа. – Вам можно совсем чуть-чуть. Графиня – мир ее праху, но тем не менее – строго наказала мне исключить в вашем рационе тяжелую пищу. И это тоже, – кивнула она на колбасу.

– Вообще-то ливером я кормлю Мерманзье, – добавила кухарка с прищуром. – Но можете, так и быть, доесть, что отхватили. В счет бекона.