Письмо

Мне бы неведомо где
Почту такую достать
Чтобы заклеить тот день
Чтобы тебе отослать
              (Ю. Визбор)

День наконец-то обещал быть прекрасным. Снега здесь, в Европе, почти не бывает, но последние недели выдались холодными, сырыми и темными; солнце словно исчезло совсем. И сегодня, похоже, должен был случиться первый по-настоящему весенний день.

Небо было уже чистым, но солнце еще не пробилось сквозь утренний туман, затопивший всю долину перед нашим домом. Над этим белесым морем поднимались округлые спины холмов — словно небольшое стадо гигантских диплодоков, застывших в молчании. Я вышел из дома, медленно прошелся по саду, вдыхая влажный воздух и заранее радуясь теплу.

У ворот я заметил в почтовом ящике письмо. Конверт был засунут небрежно: он не провалился внутрь до конца, и наружу торчал уголок. Я подцепил его пальцами и вытащил, не открывая ящика, после чего остановился и внимательно его рассмотрел.

Конверт был совершенно чистый — ни марки, ни штемпеля. Посередине неровным, почти детским почерком от руки было выведено мое имя. Ни адреса, ни каких-либо других пометок. На обороте тоже ничего.

Я невольно огляделся.

Как такой конверт мог оказаться в нашем ящике? Кто мог найти меня здесь, в глухой деревушке среди полей и лесов, неподалеку от Праги? Чья-то шутка? Чей-то нелепый розыгрыш?

Подъездная дорога тонула в тумане. Вокруг были только деревья, выступающие из белой мглы, и птицы, оглушительно, почти исступленно чирикавшие в ветвях.

Я снова осмотрел конверт, но ничего нового не заметил. Тогда вскрыл его и достал единственный листок бумаги.

Обычный лист.

Ослепительно белый. Без единой надписи, без рисунка, без какого-либо знака. Пустой.

Я уже хотел смять его и выбросить в мусор, но вдруг мне показалось, что в самой середине листа есть какой-то след — не то мазок, не то отпечаток, будто кто-то провел белой краской по белому. Я поднес бумагу ближе к глазам.

Какие-то неровности. Волны.

Нет.

Не волны — снег.

Белый, плотный, слежавшийся снег, начинающий подтаивать под теплым солнцем. Веселые ручейки прорезают в нем глубокие канавки, настоящие каньоны в белой толще. Воздух насквозь пропитан весной, а до покупки домика под Прагой остается еще пятьдесят лет — бессмысленно огромный срок, когда ты учишься в третьем классе.

И думать об этом совершенно не хочется.

Сегодня нас отпустили из школы пораньше. День стоит такой, что невозможно усидеть дома, а мама придет только вечером. Я забрасываю портфель домой и бегу на улицу.

Около Измайловского парка снег всю зиму не чистят, и он лежит там тяжелыми пластами. Все весенние ручьи стекаются туда, промывая в рыхлой белизне целые ущелья. По ним стремительно несется прозрачная талая вода, закручиваясь бурунами и маленькими водоворотами.

Мы с Пашкой ломаем по веточке и одновременно бросаем их в ручей. Течение сразу подхватывает палочки, и мы мчимся следом, крича и подбадривая каждый свою. Главное, чтобы именно твоя первой добралась до трубы, уходящей в парк под путями метро.

Сегодня мне везет — моя приходит первой.

Обе палочки исчезают в трубе, а мы бежим в лес через подземный переход. Там все ручьи впадают в Серебрянку. Летом это почти незаметный ручеек, а сейчас речка разлилась, и мутная вода со снежной кашей стоит прямо между деревьями.

Недалеко от входа в лес есть самое загадочное место. Там Серебрянка уходит под землю, а высоко над головой грохочет метромост. Здесь вода разливается особенно широко — получается почти озерцо. На поверхности болтаются деревянные круги от огромных катушек; если встать на такой круг и отталкиваться палкой от дна, можно даже немного проплыть.

Там, где речка утекает в подземелье, стоит решетка из толстых металлических прутьев. И все равно смотреть, как вода уходит в темноту, страшно и сладко одновременно. Иногда я делаю кораблики из тетрадных листов и пускаю их туда, воображая, как они плывут внизу, в подземных лабиринтах, где никогда не бывает света.

В лесу в такие дни стоит особенный запах. Мне всегда казалось, что именно так и пахнет весна: водой, оттаявшей землей, мокрым деревом. Все смешивается в один-единственный запах, который потом невозможно спутать ни с чем и который навсегда остается связанным с этим местом.

Пока мы возимся в снегу и воде, ноги у меня промокают насквозь, и приходится идти домой. По дороге надо еще посмотреть, не вылезли ли муравьи. У самой стены дома в некоторых местах уже совсем сухо: снег сошел, асфальт открылся и даже успел прогреться. Там уже копошатся первые муравьишки, ошалевшие после долгой зимы, осторожно шевелящие усиками, словно заново привыкая к свету.

Мы находим такое место и усаживаемся на корточки, разглядывая мурашей.

— Миш! Ты чего там? Что-то пришло?

Я вздрагиваю и оборачиваюсь.

Это жена тоже проснулась и вышла на крыльцо полюбоваться туманом.

Я не сразу нахожу, что ответить. Стою у ворот, с конвертом в одной руке и чистым листом бумаги в другой.

— Да я и сам не знаю... Ерунда какая-то.

Я складываю лист, засовываю его обратно в конверт и иду делать зарядку.