Рюрик Ивнев

Дворянин с душой скитальца: парадокс Рюрика Ивнева.

Смотреть на глуповатые лица
Иногда весело. В них есть
Особая прелесть. Любовь струится
И убегает лесть…

Вглядываясь в эти строки Рюрика Ивнева, ловишь себя на мысли, что их автор — человек ускользающего контура.
В истории русской литературы он остался фигурой одновременно заметной и неуловимой: свой среди чужих, чужой среди своих, он пронес сквозь эпоху великих потрясений нежную душу, спрятанную под маской революционера.

Михаил Александрович Ковалёв — таково его настоящее имя — явился в мир 23 февраля 1891 года в Тифлисе, в дворянской семье.
Кадетский корпус, Императорский университет в Петербурге, затем Московский университет и диплом правоведа — казалось бы, уготована судьба кабинетного интеллектуала.
 Но судьба распорядилась иначе. Революцию Ивнев встретил с тем же восторгом, с каким некогда впитывал античную мудрость.
 В одном строю с Блоком, Маяковским, Брюсовым он устремился строить новый мир, став членом Коллегии по организации РККА и неутомимым пропагандистом.

Сама судьба его имени — отдельная поэма. Псевдоним «Рюрик Ивнев» явился ему во сне, точно вещий знак, накануне выхода первой книги «Самосожжение».
 В этом имени уже тогда проступила двойственность: варяжский князь-основатель и что-то зыбкое, ивовое, гнущееся, но не ломающееся.

Он оказался в эпицентре литературной жизни Серебряного века. Блок, Маяковский, Горький, Бальмонт, Мережковский, Гиппиус, Северянин, Гумилёв, Кузмин, Ахматова, Пастернак, Мандельштам — с кем только ни сводила его судьба!
Но особое место в сердце поэта занял Сергей Есенин, которому Ивнев посвящал стихи и чей талант ценил бесконечно. Цветаева, Мариенгоф, Кусиков платили ему взаимностью.

И здесь главный парадокс Ивнева. Человек, стоявший у истоков имажинизма, член правящей коллегии, правая рука Луначарского, — он до конца дней оставался чистым лириком.
В эпоху, когда от поэта требовали злободневных маршей и од пролетариату, когда каждый стих должен был звучать, как набат, Ивнев продолжал писать тихо, про «голубовато-глуповатые» глаза и осеннюю печаль.
И что удивительно — ему позволяли. Луначарский, этот странный большевик с тонким вкусом, лично ходатайствовал перед издательствами, чтобы у Ивнева не было препятствий с публикацией его камерной лирики.
Словно чувствовал: без такой тишины в литературе что-то надломится навсегда.

Показательно стихотворение 1914 года «Я надену колпак дурацкий…».
 В нём уже угадывается тот нерв, который позже зазвучит у Есенина:

Я надену колпак дурацкий
И пойду колесить по Руси,
Вдыхая запах кабацкий…
Будет в поле дождь моросить.

«Колпак дурацкий» — маска юродивого, странника, позволяющая говорить правду, не боясь цензуры.
 «Запах кабацкий» — та самая «Русь уходящая», которую они с Есениным так любили и так по-разному оплакивали. Ивнев словно приоткрывает дверь, в которую потом войдет гений рязанского поэта.

Евгений Евтушенко с горечью заметил: «Как жаль, что Ивнев, который оказался внутри большевистской системы, став правой рукой Луначарского, так мало рассказал о том, что должен был знать». Действительно, он не мог не пересекаться со Сталиным, Бухариным, Троцким.
Он видел, как перерождалась власть, плоть от плоти которой он сам являлся.
 Но либо архивы до сих пор скрыты, либо Ивнев предпочёл унести эти тайны с собой, оставив потомкам лишь лирику.

Его личная жизнь — сплошной пунктир недосказанности.
Тонкий, ранимый, он называл себя странником и скитальцем.
Его душа, «напоённая печалью», не очерствела ни в годы террора, ни в горниле войны.
Она всё так же жаждала любви — даже на исходе дней:

Я руки грызу от неистовой боли,
Я снова судьбу о пощаде молю,
Я снова во власти сладчайшей неволи,
Я снова несчастен, я снова люблю.

И завещание, и молитва в одной строке: «Да не растопчет ненависти конь души моей помолодевшей».
 Конь ненависти топтал многих.
 Но Ивнев устоял.
Он сумел сохранить в себе того самого юродивого скитальца в дурацком колпаке, который умел разглядеть в «голубовато-глуповатых» лицах «что-то хорошее всегда».

Вглядываясь в его судьбу, понимаешь: Рюрик Ивнев — это не просто поэт Серебряного века и не просто советский функционер.
 Это человек, который всю жизнь пытался примирить несовместимое — жажду вечности и требования времени, дворянскую утончённость и революционный энтузиазм, «сурово-грубый» цвет лица и нежность души.
И, кажется, в этой невозможности примирения и крылась его единственная, неповторимая правда.