На Свири. Повесть. Ч-1. Рассказы для взрослых

Э П И Г Р А Ф:

- Поезд ушёл. Насыпь черна. Где я дорогу впотьмах раздобуду?..
«Опять весна». Из книги стихов «На ранних поездах».
Борис Пастернак.

В город пришла весна! Невский проспект, стоит сухой и чистенький, без привычного снега, грязи и льда.
Солнышко поднималось выше и выше и розовые закаты наплывая, опрокидывали небо где – то за «Кораблями» в море, в тишину вечера!
В такие дни так хочется выбраться из города, хотя бы ненадолго и всмотреться в перемены предвесенней природы.

Тут кстати, Лёша Сергеев забежал и уходя, предложил съездить на Свирь, подышать воздухом и посмотреть часовню, которую он начал рубить ещё прошлым летом - я этим очень заинтересовался.
Среди недели созвонились, чтобы поехать туда на субботу – воскресенье…
Лёша работает помощником депутата в Законодательном Собрании Питера. Мы с ним познакомились по нашим общим подростковым делам в моём районе, и всё это время, при встречах я ему рассказываю о сибирской тайге, о ночёвках у костра, а он мне об Алтае, где летом, в отпускное время, копается с университетскими археологами - ищет остатки древней жизни.
Наконец решили побывать на природе вместе – мне хотелось поговорить с ним долго, подробно и чтобы никто не мешал; поговорить с чувством настоящего сопереживания обо всём на свете, но прежде всего о том, почему он с утра до вечера в бегах и встречах, устраивает дела для других, а часто за других, а своими не занимается, к тому же он хороший собеседник, а потому и мне есть что рассказать. Рассказать о том, как сижу в своём подростковом клубе целыми днями, а по выходным провожу детские и юношеские соревнования, и доволен и даже помолодел за эти годы - ведь правильно говорят, с кем поведёшься – чтобы вы знали, я директор подросткового клуба…

Проснулся рано. Поставил чайник на электроплиту и начал собирать «разбитое» за последний переживательный год «лесное хозяйство». Год для меня был действительно один из самых тяжёлых в моей жизни. Я развёлся и переехал жить на съёмную квартиру. Но об этой поре моей жизни в другой раз!
Рюкзак нашел быстро, потому что именно в нём перевозил весь мой скарб на новое место жительства. Куртку, шапочку, котелки тоже нашел, а вот сапоги – «утратились», лежат где – то на антресолях в квартире бывшей жены. А наши отношения на сегодня таковы, что я и слышать о ней без внутреннего содрогания не могу.
Чертыхнулся. Посмотрел на свои зимние башмаки, купленные по случаю на распродаже и решил - ничего страшного не произойдет, если разочек в лес в них схожу. Тем более у костра не ночевать - Леша говорит, что домик там цивильный – свет, печка, радио. Даже телевизор есть…
Пил чай, слушал утреннюю программу ленинградского радио. Выступали политические комментаторы, с горькой усмешкой цитировали премьер – министра, а мне вспомнилось его довольное, круглое лицо: премьер ведет заседание правительства, потирает руки; «перебивка» – что – то строго и зычно повторяет (может быть свое знаменитое теперь: «Хотели как лучше – получилось как всегда…), «перебивка», льстиво улыбается Ельцину, глядя на «шефа» снизу вверх…
Ворчу про себя, допивая чай и дожевывая бутерброд.
Я живу один. Снимаю однокомнатную квартиру и не могу нарадоваться тишиной и одиночеством. Общением за неделю в клубе сыт по горло. Иногда, глядя на Лешу думаю - как он выдерживает. Ведь с утра до вечера в бегах и все с людьми, а люди то обижены жизнью и злятся даже на погоду!
Под вечер, иногда заскочит с рюкзачком ко мне в клуб, сядет в кабинете поудобней, ноги вытянет и согревшись, начинает дремать по ходу разговора. Рассказывает, что был по работе у старичков в совете ветеранов, потом у тренера, который учит девчонок волной борьбе, потом бежит в Законодательное Собрание писать афишу и размножать её – из Хакасии приехала знакомая, которая поёт горловым пением…
Где он только энергию берёт? Ведь «дома» у него нет, живёт за городом, на даче или ночует на работе, а ведь ещё пристроился через знакомых, где – то на окраине Питера, во дворце сторожем.
Денег у него никогда не бывает
Ещё родители старенькие - он к ним почти каждый день заезжает узнать, как здоровье, не надо ли продуктов прикупить. А ведь питерские концы немаленькие. А где-то ещё жена есть, тоже бывшая. Я подробности не знаю, не спрашивал…

Встретились на Ладожской. Лёша доехал со мной до Александра Невского, там пересадка. Попросил подождать и с рюкзачком за плечами, помчался наверх – у него неотложная встреча - передать надо что-то человеку. Я стоял, ждал…
Приехали в Купчино, минута в минуту до пересадки до следующей станции. Пока поднимались на платформу, услышали гул тронувшейся электрички. Выскочили наверх, а она только что ушла – я её и «почувствовал» где – то над головой.
Потоптались, решая, что делать? Нам ведь надо было ещё пересаживаться в Волхове. Посчитали по времени…
Я предложил идти на шоссе и голосовать попутку, но по зрелому размышлению, идею эту отвергли: по шоссе можно и до завтра не доехать. На автобусе, конечно, дорого, да и расписание не знаем.
Лёша предложил разойтись и встретиться в четырнадцать тридцать, то есть пол третьего – подойдёт следующая электричка, а в Волхове часа три погуляем на «просторе» и потом уже уедем на Свирь.
Леша – фамилия у него Сергеев, ушёл по делам, а я поехал «домой» - хотя какой дом? Ведь только три месяца снимаю квартиру и бываю там по ночам, даже с соседями ещё не знаком.

Однако ходить по городу с рюкзаком тоже невесело, и я вернулся к себе.
Приехал, лёг, почитал Набокова - «Камера обскура», встал, поел, послушал радио. Пел любимец женщин, элегантного возраста красавчик Сергей Макаров. Вспомнилась его белозубая улыбка, голос приятный, густой, весело – насмешливый. Часто улыбается. Ласково благодарит поклонниц…
Наконец подошло время и поехал на Московский вокзал раньше времени и ждал Лёшу около бюста Петра Первого, сидя на рюкзаке. Милиционеры, прогуливаясь поглядывали на меня, а я сидел тихо и они, наученные последними взрывами в городе, приглядывали за всеми. Вид у меня на сей раз был вполне цивильный и потому, я не очень беспокоился.
Недавно возвращался с тренировки и на станции метро, уже на выходе, подошёл какой-то сержант и спросил документы. Я паспорт с собой ношу, показал ему.
Он долго разглядывал, и я спросил: - Похож?
Возвращая паспорт он поддержал шутку: - Очень!
 
Лёша, как всегда, появился в последнюю минуту и бегом пошли на платформу - только сели и электричка тронулась.
Лёша, вздыхая рассказал, что был в архитектурном театре, слушал историю их скандальных дрязг.
Грустно улыбаясь комментировал: - Разваливаются… Портфели делят, а хорошее дело вот – вот рухнет!
Я вспомнил, как на Играх Доброй Воли, где я случайно участвовал в качестве одного из организаторов смешного рекорда Гиннеса - об этом в другой раз - этот театр тоже участвовал. Они ехали на грузовиках, везли макеты сделанные неинтересно.
Подумалось: «Если разбегутся, то никто ничего не потеряет. Меньше причудливых нахлебников…»

Погода, с утра ветреная, к вечеру выправилась. Солнце светило легко и радостно. Пока Лёша, после рассказа о архитектурном театре дремал, я смотрел в окно на проносившиеся мимо поля - чёрные на белом дома, зелёные сосняки, грязные по весеннему платформы станций и снова летящие мимо кустарники, проталины, поросшие сосняками невысокие холмы, густые тёмные ельники, подступающие иногда к самой железной дороге.
Машинист лениво и непонятно бубнил по радио названия станций. Представил кабину тепловоза, жёлтые лица машинистов, зевающих от жёсткого встречного солнца; а тут ещё в микрофон надо болтать.

В Волхов приехали к шести часам вечера.
Выгрузились, под ярким заходящим солнцем, оставили рюкзаки в камере хранения и сопровождаемые любопытными взглядами волховчанок, пошли гулять по посёлку.
Здесь, рядом с вокзалом, чернел разрытой землёй пополам со снегом, большой пустырь, а улицы были непривычно узкие и пустые.
Прошли по центральной, повернули направо. Ходьба разогрела. Разговорились…
В одном из киосков, (этого добра сегодня много) купили четвертинку – чекушку водки с иностранной этикеткой и обсуждая этот торговый феномен, прошли дальше, до самой окраины – там, справа, недалеко в лесу, стояли однообразные пятиэтажки, а впереди, дорога в проталинах, уходящая вдаль, среди зарослей кустарников и одиноких молодых сосенок.
И среди этих перелесков, на полях, под холодным низовым ветром, лежал синеющий тенями снег, а на дорогах, постепенно вытаивает накопившийся за зиму мусор: обрывки газет, полиэтиленовые рваные пакеты, обломки кирпичей.
На обочине торчит серая, запылённая прошлогодняя трава, ломкие пересушенные трубочки медвежьей дудки, бегут ручейки талой воды, «впадая» в мутные лужи. посередине колеи.
Тихо. Так бывает тихо весной, накануне выходных, в небольших городках, когда работа закончена, все разошлись по домам – квартирам, сидят ужинают, смотрят телик, отдыхают после безрадостно скучной недели нудной работы.
Впереди блаженный вечер, а потом по нарастающей нервное ожидание – суббота… Воскресенье…
И внова неделя работы - от таких мыслей меркнет солнечный свет, становится холодно и тоскливо!

Наконец возвратились на станцию Волхов. Здесь многолюдно. Солнце, заходя на Западе, светит розово на старое здание вокзала, на поблекшие за долгую зиму людские лица тихо радующихся предстоящим выходным. Светит оно и в наши задумчивые лица - мы уже о многом успели поговорить, в этой провинциальной тишине, и обдумываем услышанное и сказанное.
Подошла электричка и мы, небольшой толпой ввалились в вагон, уселись поудобнее и наконец тронулись к конечной точке нашего путешествия. Оказалось, что многие пассажиры вагона хорошо знают друг друга - так часто бывает в небольших городках.
Начались оживлённые разговоры. Я сидел слушал и смотрел.
Лёша, сосредоточившись, что – то чиркал в своей записной книжке и по сторонам не глядел.
За окном начались длинные весенние сумерки. Несколько раз, прорываясь острыми лучами сквозь лесные чащи, заходящее солнце заливало окна алым цветом, но силы в его лучах уже не было и вскоре в вагоне потемнело.
Наконец зажглись электрические лампочки и солнце исчезло до завтра.
На подъезде к нашей станции мы заволновались – Лёша, глядя в окно прикладывал руку козырьком чтобы справиться с отражением противоположной стены, всматривался не узнавая в редкие домики пробегающих мимо полустанков, с одним – двумя электрическими фонарями под крыше.
Наконец решительно сказал: – Наша следующая!

Высаживались в ночь как в омут, тускло освещённый привокзальной лампой, и похрустывая ледком подмерзающих луж пошли куда – то вперёд и вправо.
Вскоре глаза привыкли к темноте и осторожно шагая по краешку дороги, мы начали вслух гадать - вскрылась ли Свирь, а если вскрылась, то прошёл ли ледоход.
Нас догнал какой-то мужичок с солдатским рюкзачком за плечами, и мы на ходу разговорились - он шел в деревню, которая стояла километрах в пяти от реки.
Мужичок успокоил нас, что река ещё и весны не почувствовала, и ледокол пройдёт только недельки через две - выяснилось, что ледокол каждый год колол лёд на Свири перед открытием навигации…

Я стал интересоваться волками и он рассказал, что прошлой зимой видел волков, но они очень осторожны в такое время, ходят ночами, а днями отлёживаются в чаще и совсем не слышно, чтобы чью-нибудь скотину задрали или кого-нибудь напугали.
(Волки это мой «пунктик» на сегодня - я собираю материал для книги о волках и собаках).
Разговаривая вышли на асфальтированное шоссе и навстречу, слепя нас фарами стали попадаться большие грузовики – фургоны.
Шли гуськом, по обочине - я отстал, захромал и разговор прекратился сам собой.
Вскоре мы попрощались с мужичком и перейдя шоссе, свернули на заснеженную, наезженную дорогу, по которой, как говорил Лёша, два раза в день, рано утром и часов в пять вечера, ходит автобус, но сейчас было темно, тихо и жутко!
Чёрная ночь, мерцающие за лёгкими облачками звёзды, и испуганно злобный лай собаки, охраняющей этим лаем одинокие домики стоящие подле дороги, с тёмными окнами и раскачивающимся фонарём над крыльцом.
Ветер дует откуда – то справа, с заснеженных ещё полей, едва проглядывающих в черноте ночи, и только среди леса затихает, но и там, сдержано и угрожающе шумит вершинами елей и сосен.
Лёша худой, высокий и длинноногий и я за ним едва поспеваю - он идёт, смотрит вперёд и по сторонам и рассказывает, что приехал сюда впервые лет пять назад, с приятелем, у которого здесь, в деревне, родители живут летом на даче.
Поправляя лямки рюкзака, Лёша рассказывает:
 - Летом здесь хорошо. Рыбалка, ягоды, тихо. Народу немного, купаться можно – вода в Свири чистая.
У Алексея Петровича (видимо, отца приятеля) есть лодка…
- И вот, слушая, как умерла его жена – продолжает рассказ Лёша после паузы - подумал, что хорошо было бы часовню срубить - здесь места глухие, но православные с давних пор.
Правда уже давно за Свирью нет ни одной церквушки и даже часовенки. А ведь люди живут, есть и старушки, которые хотели бы помолиться и у батюшки благословение попросить. А негде!
Лёша надолго замолчал, вспоминая…

- Ты знаешь, мы ведь начали её строить ещё прошлой весной, но пока перевезли лес, пока ошкурили…
А то дожди зарядили, то заболел приятель. Одному конечно хорошо, но тяжело - брёвна тяжёлые, да и руки рукояткой топора сбил в кровь, ты сам видел…
Последовала длинная пауза, во время которой мы дошли до тупика, куда упиралась наша дорога и где автобус разворачивался. Дальше, была уже только покрытая снежными наддувами замерзшая река.

Пошли по тропинке, набитой человеческими ногами. Ещё, видны следы лошадиных копыт и санных полозьев.
Огоньки деревни, на другой стороне реки, светят тускло и мерцают в ночной тьме.
Спустившись с высокого берега, шли напрямик к ближайшему огоньку на той стороне.
Вправо и влево, смыкаясь с чернотой ночи, расстилалось широкое белое пространство, посреди чернеющих лесами берегов. Ветер задул сильнее и слышно было как шуршит позёмка и скрипит под ногами смёрзшийся снег.
Пошли по санному пути, петляющему то влево, то вправо, по обозначенному воткнутыми в снег по бокам колеи, высокими ветками- вешками.
Лёша объяснил: - Вешки, чтобы не сбиваться с пути в темноте и в снежный буран. Иногда санный путь ветром за полдня заносит так, что ничего не разобрать; ветры весной частые и сильные, то вверх, то вниз по течению…

Тут Лёша стал рассказывать, как летом кричат переправу с берега на берег:
 - В ветер и дождь – ничего не слышно. Я один раз встречал знакомого: договорились на десять вечера. Дело было осенью, уже стемнело.
Я думал, что он уже ждёт на переправе, взял в деревне лодку и поплыл. Перегрёб вон на тот мысок…
 Он повернулся к берегу, с которого мы ушли и показал рукой в ночь.
- Перегрёб, а его там нет. Я давай кричать. Ветер дует, деревья шумят. Темно. Дождь льёт. Ну думаю, если приехал – или заблудился или вернулся назад.
И тут же слышу издалека кто – то кричит. Вначале хотел идти туда по берегу, а потом сообразил, сел в лодку и спустился по течению…

Не прерывая разговора, поднялись на снежный бугор берега. Санная колея вывела на расчищенную трактором дорогу – улицу.
Дома стояли только с одной дальней от берега стороны и были молчаливы и темны - в них жили летом. А сейчас, только редкие электрические фонари чуть обозначали небольшие домишки.
Вскоре подошли к дому с фонарём, во дворе которого, хриплым басом остервенело лаяла крупная собака.
Мне стало неприятно – столько собачьей злости было в этом лае, и больше от страха перед неизвестным, чем от смелости. Захотелось побыстрее миновать этот дом и этот двор, и вновь окунуться в чёрную, холодную тишину!
 Лёша вполголоса объяснил, что здесь живёт его знакомый, отставной водолаз, который сейчас на пенсии и сторожит дом…
Наконец оставив позади злую собаку и спящего подводника, подошли к «нашему» дому. Видно, что здесь никого не было давным-давно -
сугробы с улицы намело вровень с заборчиком и шагая по насту, мы перешагнули через него - прошли «верхом».
Ткнули входные двери в сени - оказалось заперто. Ключ от первых дверей дома висел на гвоздике, в сарае, но ворота в сарай, который служил одновременно и гаражом для лодки и мотоцикла, были завалены промёрзшим и окостеневшим снегом.
Попытались досками разгрести сугроб и конечно ничего не получилось. Стали думать, что делать дальше. Я пошарил рукой под крышей в тёмном закутке и нащупал лом…
 Лёша, позёвывая и потирая озябшие руки, решительно сказал: - Будем ломать стены, проникнем в сени, а там висят ключи от вторых дверей.
Я хмыкнул в ответ, оглядел темноту вокруг и согласно кивнул головой…
Ломать было неудобно – вывернутые с гвоздями доски не выходили из пазов – снизу мешал толстый слой смёрзшегося снега.
И всё – таки, минут через пятнадцать работы, освободили пролом в две доски, и протиснулись в сени. А дальше всё было просто: включили электрический рубильник, загорелась электрическая лампочка, мы нашли ключи, с замиранием сердца быстро открыли замок и вошли внутрь, откуда пахнуло на нас запахом старого влажного дерева и холодом покинутого человеческого жилья.

Пока Лёша разводил огонь в печке, я включил электрическую плитку, вышел во двор, отворив двери сеней изнутри, а точнее, уперевшись отогнул их и пролез наружу; набрал в ведро сплавленного морозом кристаллического снега. Вернулся в дом и переложив снег из ведра в чайник, поставил кипятить воду.
Печка разгорелась, струйки тёплого воздуха начали растекаться по просторным комнатам.
В первом помещении – кухня. Там стоял стол, стулья, шкаф для посуды и буфет - непременная деталь интерьеров деревенских домов.
Всё было старое, давнее, изношенное, однако чем теплее становилось внутри, тем уютнее эти вещи смотрелись.
Начали распаковывать рюкзаки. Переоделись в спортивные костюмы и приступили готовить еду - мы устали и проголодались.
К ужину традиционный холостяцкий набор – сыр, колбаса, хлеб, луковицы, чай, сахар, конфеты - всё это Лёша аккуратно разложил и нарезал. Делал он это привычно и умело, как это делают самостоятельные одинокие мужчины, живущие независимо.
Я следил за печкой. Из поленницы, принёс три охапки дров и подбросил во второй раз.
Между делом, вели короткие разговоры, а точнее я спрашивал Лёшу «за жизнь», а он отвечал.
Наконец чай закипел. Я достал заварку в жестяной коробке и заварил покрепче.
Пододвинули стол поближе к печке и сели на стулья, покряхтывая от усталости и глотая голодную слюну.
Всё выглядело чистенько и аппетитно: хрустящий лук нарезанный кружочками и залитый растительным маслом, полукопчёная колбаса, с белыми, на внутреннем срезе, кусочками жира, пластики жёлтого сыра, пушистый белый хлеб, купленный, ещё тёплым, в Волхове.
И тут, заманчиво забулькала ледяная водочка, налитая в старинные гранёные стаканы.
Подняли налитое и Лёша, поправив усы и бороду левой рукой, правой держа стакан, провозгласил:
- За всё хорошее, что нас ожидает в жизни – сделал паузу примериваясь и поглядывая на содержимое стакана – и за тех, кому жаль, что они не с нами!
Закончив тост, он решительно опрокинул водочку в рот, одним махом проглотил, крякнув и понюхал хлеб, заел корочкой, ну совсем как мой старый дед из моего детства, сидя в деревенской избе пил самогон и благодарил Бога за прожитый день.
Плотно закусив, налили и выпили по второй - четвертинка опустела и по телу разлилась теплота, мир сузился до размеров стола и разогревшейся, до малиновых пятен, печки…
А тут и чай подоспел: горячий до обжигания, коричнево – золотистый на проблеск, сквозь стеклянные стенки стакана.
 Мы, не сговариваясь вздыхали, приговаривая: - Эх, хорошо! Красота!.. Чай то, чай то! – поддакивали друг другу.
Мы искренне радовались теплу, свету, вкусной еде, питью, приятному собеседнику…

Ночь, холод, далёкие звёзды, заснеженное поле реки, под крутым берегом – всё осталось позади, всё жило отдельно от нас и вместе – было частью декораций, которыми природа обставляла жизнь людей. Вспоминалось: «Жизнь – театр и люди в нём – актёры…»
Убрали со стола. После крепкого чая глаза у Лёши заблестели. Сидели у печки. Дрова потрескивали. Темнота за окнами больше не настораживала, а выпитая водка разогрела кровь, мышцы расслабились, язык развязался.
Мир и жизнь обрели глубокое значение и смысл.
- Зачем ты это делаешь? – продолжил я наш нескончаемый разговор, ради чего мы ехали сюда, шли, проникали в мир холодной тишины, в промороженную за зиму избушку…
Лёша не спешил отвечать, открыл дверцу печки, помешал чёрной металлической кочергой пламенеющие угли, подбросил два полена, прикрыл, обжёгся немного, потёр пальцы о ладонь правой руки.
- Я не вижу здесь ничего особенного – замолчал словно ожидая наводящих вопросов.
Была моя очередь говорить.
- И всё таки, ты даже не такой как я …
Нужные слова находились с трудом…
 - Мне, понятно, больше делать нечего, кроме как жить для других. Я в этих других, смысл жизни вижу, потому что ни карьеры, ни родных, ни семьи у меня не осталось. Но смысл – то нужен!?
И тебе, наверное, тоже!
Лёша помолчал, посмотрел на золотой чай на просвет, улыбнулся:
 – Ну во первых, я это делаю не специально, не задаюсь целью работать помогая другим. Ведь у меня тоже жизнь выскочила из колеи и уже давно…
Он поднялся, взял эмалированный чайник с раскалённой плиты, налил, теперь уже темно-коричневого чаю в стакан, опустил кусочек сахару, долго мешал позванивая ложкой о стекло, потом отхлебнул большой глоток, устроился поудобней.
- Мне кажется я ничего не делал в жизни намеренно. Ещё когда учился в школе, собралась компания ребят, занимались в историческом кружке – Иван Грозный, террор, революция. Увлёкся эсерами: - Ну там Савинков, Созонов, Каляев…
Ведь всё это здесь было, в Питере… Мне это было интересно и никаких планов я не строил… Я просто жил здесь и сейчас…
Он обвёл рукой полукруг…
Я совсем не удивился его словам.
- И совсем ещё недавно – продолжил Лёша - Савинков в пролёт лестницы бросился, в тюрьме. Каких-нибудь пятьдесят – шестьдесят лет назад!
Я террористов - эсеров понимал и сочувствовал. И потом, ведь революция   продолжается! Просто надо это чувствовать. Ведь эти застойные деятели, с лысинами и бровями, узурпировали власть, которая с такими жертвами, кровью, страхом, голодом – он, подыскивая слова жестикулировал правой рукой – лишениями, завоёвана.
А сейчас, ведь многие хотят сделать, чтобы все эти жертвы были напрасными!
Он словно разговаривая с самим собой, тихо повторял: – Нет, не воскресить. Нет!..
«Что, кого не воскресить?» -  гадал я…
Разгоревшись Лёша поднялся и стал ходить из угла в угол, твёрдо ставя длинные худые ноги на скрипучие половицы.
- Уверяют, что не надо было делать Революцию, воевать с белыми, строить Союз, выполнять пятилетние планы. Договариваются до того, что винят большевиков в том, что Ленинград во время Отечественной войны не сдали немцам… Цифры приводят…
Помолчав, продолжил: - Идиоты! Думают, будто можно жизнь остановить. Глупо, конечно, но когда людям постоянно капают на мозги день и ночь по телевизору, по радио и в газетах, то хочешь не хочешь, а поверишь!
И потому сейчас в России кризис не финансовый, не экономический, а нравственный - настоящий кризис общественной совести.
Люди, сбитые с толку политическими провокаторами, вне и главное внутри страны, верят только в деньги. Они и религию заводят себе, как автомобиль, для того, чтобы у боженьки просить помощи – большие деньги заработать!
Лёша надолго замолчал. Я допил чай, и стал слушать как ветер за стенами, порывами ударяет в крышу и надавливает на оконные стёкла, чуть тренькая состыкованными посередине краями…

- Я же тебе рассказывал, что организовали, мы - несколько десятков студентов и аспирантов, общество «Мемориал».
И стали бороться с властями, тогда ещё советскими, чтобы они свои решения согласовывали со специалистами, с общественностью. Первые демонстрации провели…
Он остановился, сел, подбросил дровишек. Дождался пока они загудят разгоревшись.
Я перешёл на раскладушку, лёг поудобнее. В доме стало тепло.
 Ходики, громко тикая показывали два часа ночи.
– Ну а потом, началась перестройка – продолжил Лёша и в августе девяносто первого, мы все пришли на площадь к Мариинскому дворцу, хотели защищать Горбачёва, хотя верить коммунякам уже не могли, и никому не верили на слова. Кроме Ельцина… Тот был обижен властью, почти изгнан и его все жалели…

… На меня напала зевота – день и в самом деле был длинный. И эта деревенская природная тишина, словно убаюкивала…
Пока Лёша молчал, я первый раз заснул лёгким сном…
Открыл глаза, когда Лёша продолжил рассказ:
 – Активисты «Мемориала», после Августа девяносто первого года пошли в гору. Но люди то хорошие. Саня Петров стал председателем жилищной комиссии в Законодательном, а жить - жил в подвале. И когда узнал какие дела вытворяют в Москве «молодые демократы» – загулял. Говорит: - Не могу этого видеть и слышать!..
Мы с ним иногда встречаемся, хотя он сейчас в Москве и в Питер приезжает редко…
Лёша снова замолк и я тут же уснул и проснулся только услышав Лёшино предложение: - Ну что, спать будем?.
Конечно я стал делать вид, что не сплю, но сам с удовольствием расстелил постель, влез в холодные простыни и мгновенно «вырубился».
Проснулся от порыва ветра, который задребезжал окном, зашуршал чем-то по чердаку…
Открыл глаза, увидел деревянный потолок, повернулся скрипя раскладушкой и укладываясь поудобней. Лёша тоже заворочался.
В доме было совсем светло и потому я спросил в пустоту: - Ну что, встаём?
Посмотрел на ходики и увидел, что уже десять часов утра.
Лёша поворочался, выпростал лохматую голову из-под одеяла, заморгал глазами, глянул на светлый, зашторенный квадрат окна.
Ветер вновь дунул, и в трубе что – то вздохнуло холодным воздухом.
- Да, надо вставать – промолвил он, рывком вылез из-под одеяла, пригладил ладонями волосы, прочесал пальцами бороду.               
 -  Во сне Законодательное видел... Опять ругались на комиссии – он не уточнил на какой, сдёрнул ноги с кровати, всунул ступни в валенки с обрезанными голенищами, неловко встал, пошатнулся, выправился и быстро вышел, скрипнув дверями открывая её на улицу...               
Через некоторое время вернулся, постучал полешками в дровянике, вошёл с охапкой, бухнул их к печке. Подошёл к кровати одел суконные брюки поверх спортивных, в которых спал и начал растапливать печку. Пришлось и мне подниматься.
Оделся покряхтывая. Обул свои городские башмаки, схватил вёдра, ковшик, топор от печки и пошёл на реку за водой.
На улице дул холодный ветер и светило яркое солнце.
Кругом, пушистой хвоей зеленели под солнцем сосны и ели, блестел поверхностными кристаллами, глубокий, лежащий причудливыми волнами сугробов, снег. Слева и внизу, расстилалось снежно-ледяное широкое поле Свири.
«Большая река» – отметил я про себя и стараясь не поскользнуться, ступая во вчерашние глубокие следы, пошёл к реке.
Тишина стояла необыкновенная, непривычная, грустная и остро почувствовалось заброшенность и одиночество этого места.
Спустился под высокий берег по подобию тропинки, но воды не увидел – вчерашние проталины затянулись сероватым толстым льдом. Прошёл похрустывая снегом чуть вправо, вглядываясь в открывающийся за поворотом просторы замершей реки, протянувшиеся до горизонта!
Вернулся, нарубил льда топором, сгрёб его руками и ковшиком в ведро, поспешил назад, в избу. Деревенские деревянные дома, стоявшие по берегу реки длинной улицей молчали, вглядываясь в просторы реки фасадными окнами.
 
В доме печка уже разгорелась и Лёша мыл в большой закопчённой кастрюле рис. Делал это тщательно и закончив, поставил варить кашу.
Я невольно порадовался, что он такой неутомимо – активный, не считающий свою и чужую работу и сам взял веник и подмёл избу, наносил дров, разрубил пару чурок в дровянике, вспоминая свои одинокие походы по зимовьям в Прибайкалье, откуда я был родом.
«Хорошо с таким умелым и трудолюбивым напарником, физически легче и поговорить можно, когда захочешь!» – думал я.
Чуть позже, в тёплом доме позавтракали рисовой кашей, попили чаю с мятными пряниками и к двенадцати были свободны.
Закрыв, выломанный ночью в сенях пролом теми же досками, пошли погулять, посмотреть заповедник –как оказалось, мы ночевали в Свирском заповеднике, куда я давно хотел попасть.
Вначале шли по дороге расчищенной от снега трактором, потом свернули на речную гладь, на лёд и увидели свежие человеческие следы.
Лёша прокомментировал: - Рыбак пошёл, Иван – подводник, сосед, у которого вчера ночью во дворе собака лаяла.
Пошли по следам. К полудню ветер стих, а золотое лёгкое солнце поднялось к зениту и снег отблескивая под его лучами, слепил глаза. Вскоре увидели вблизи от берега, на высоком берегу серый сруб, высотой венцов в семь, и рядом брёвна, лежащие под снегом.
- Вот она, наша часовня – улыбаясь проговорил Лёша.
– Конечно работы ещё много, но кто ищет – тот находит, кто работает - тот делает!
Он произнёс эту цитату голосом пророка и я невольно улыбнулся, а Лёша, подойдя к срубу погладил верхнее бревно.
А я был разочарован – думал, что увижу нечто монументальное, а тут простое зимовье, да ещё в самом начале строительства.
- А почему часовня не в деревне? – спросил я, чтобы заполнить неловкую паузу.   
- А здесь раньше местное кладбище было. Вот и решили поближе к вечному покою – Лёша глянул на меня и улыбаясь продолжил:
– Я понимаю, что это не «Спас на крови», однако всё начинается с малого!               
- Но сколько времени и сил, я потратил, чтобы в Ладейном поле, в поселковом совете пробить все бумаги и разрешение на лес. Все заявки на бумагах Законодательного собрания писал — вот здешние чиновники и не захотели связываться. И районного архитектора миновал...
Повезло, подписал исполняющий обязанности. Сам - то в отпуск только ушёл. Я его больше всех боялся. Ну а дальше уже проще. Лес заготовили втроём с приятелями, а привезли трактором из заповедника.               
- Ну я тут и дорвался до топора. В первые дни все ладони сбил в кровь и пальцы перестали сгибаться.
Боль была адская. Думал, что так теперь и останется, но отошли!
Лёша весело смеялся и глядя на руки быстро шевелил пальцами…

«Может действительно всё получится – думал я.
– А крышу сделают с красивым коньком и внутри иконы поставят. Батюшка приедет из Ладейного, освятит, и будут люди приходить из округи молиться. А там, смотришь, приход сделают - уверенность Алёши передалась и мне.
А Лёша, словно продолжая мои мысли добавил:
- Достроим, освятим и люди будут перед иконами свечки ставить за упокой души и молиться за тех кто ещё жив, Христа поминать и размышлять о добре и зле. Мы люди православные и в бога веруем,-  копируя кого – то закончил он, и скрывая довольную улыбку погладил бороду…

Во мне сидит дух противоречия, связанный каким - то образом с моим жизненным опытом. Я только что, сам об этом думал и чуть ли не этими же словами, однако вдруг не захотел с ним так просто согласиться.
Во всяком случае, хотелось Лёше возразить, поколебать его уверенность, чтобы поддакиванием не сглазить такое хорошее дело.
И я нерешительно произнёс: - Лёша, сегодня времена другие начались, люди веруют всё меньше, а если верят, то эта вера отдалённо напоминает христианство. Скорее это язычество, подправленное под христианство.
А если верить «Повести временных лет», то князь Владимир, который был политиком и воином прежде всего, коварным и распутным, крестил Киевскую Русь предлагая всем явиться завтра на Днепр, а тем, кто не придёт – искать другую службу…
А то что в округе, в Киеве стали рубить и жечь деревянных идолов, так это великокняжеская «директива пришла на места»!
Времена тогда были круче чем в Революцию, вот и приняли христианство по приказу начальства…

Лёша слушал, даже внешне не соглашаясь и не утерпев перебил меня: - Дмитрич! Ты кажется, неправ!
Он боялся обидеть меня резкими возражениями: - Ты видимо, как большинство неверующих, хотел бы видеть церковь чем - то идеальным. Но, как говорил мне один преподаватель духовной академии - бывший университетский биолог: - «Люди в церкви, и в Академии в том числе, разные. Одни умные, другие пессимисты, третьи жизненные неудачники и даже пьющие. Но все они веруют в Бога и это их объединяет, это в них главное»
Он прошёл несколько шагов молча и продолжил: - Вот и здесь, люди разные, а простые люди в основном верующие и им эта часовня нужна. Бог ведь нужен людям в беде, а нищета и старость это разве не беда?
И потом раньше, до революции, простые неграмотные люди действительно веровали в Илью Пророка, который разъезжает на колеснице по небу и когда гремит гром – это значит гремят колёса его повозки, на небесных дорогах!
Он улыбнулся:
- Может быть не так конкретно и просто, но вера во многом была такой. Простые старушки веровали в Боженьку, который в длинной белой рубахе сидит на небе, на тёмном облаке и пишет нескончаемые дневники человеческих грехов. Ему ведь оттуда всё видно!
Сейчас, во времена космических экспедиций, самолётов и компьютеров всё уже сложнее…
- Одно хотелось бы подчеркнуть – Лёша внимательно посмотрел на меня, проверяя слушаю ли я его.
 - Если сегодня церковь не сможет увеличить своё влияние, не сможет стать той силой, которая будет решать в Божьем государстве дела по божески, то «кесарево», то есть государственная тирания, приведёт Россию к внутреннему краху очень скоро!
Лёша замолчал…

Я об этом тоже много думал и потому сразу ответил:
- Ты прав, будет плохо. Я согласен с тобой в одном, что если церкви не восстановятся, если деньги станут главной ценностью в нашей жизни – а они уже становятся, если не стали, - думаю, тут трудно что – то возразить.  Россия может быстро превратиться в арену кровавой борьбы за деньги, за акции, за землю наконец.
Земли в России много, а людей мало и тех кто согласен на этой земле работать совсем немного. Я уж не говорю о Сибири или о Севере. Тут и думать не хочется о будущем!
Но посмотри вокруг. Ведь и здесь на Свири, надо в первую очередь делать паром, раздавать людям землю, семена, трактора и сельскохозяйственные орудия, в аренду хотя бы или внаём, как угодно, лишь бы распахивать эти умершие колхозные пустыри, получать урожай, жить в достатке со смыслом и достоинством. Об этом писал Толстой ещё сто лет назад!
А его, за критику Победоносцева и порабощённой государством церкви изгнали из храма. Это разве не кощунство? Самого верующего, как раньше протопопа Аввакума, - да на костёр. Самого мудрого – да вон из церкви...
И всё в угоду кесарям!
- Помнишь: «Кесарево – кесарю, а Божье – Богу»
Так вот в народе, сейчас, иногда шутят перефразируя это так: «Кесарево – кесарю, а слесарево – слесарю». И как бы у нас с возрождением церкви так не получилось!..

Лёша глядел всё грустнее…
Долго шли молча…
Лёша наконец заговорил:
- Вот я, Дмитрич, вижу, что надо помогать людям уверовать в какие – то христианские идеалы, а без церкви это невозможно…
Всё летит, несётся с телевизионным гиканьем и фальшивыми аплодисментами, с песнями и свистом, в тартарары, то есть к Чёрту, в буквальном смысле.
А так как я пока не могу здесь построить церкви, то я хочу построить часовню… Начнём с себя! – закончил он разговор и улыбнулся…

Октябрь. 1998 год. Лондон. Владимир Кабаков


Остальные произведения Владимира Кабакова можно прочитать на сайте «Русский Альбион»: http://www.russian-albion.com/ru/vladimir-kabakov/   или в литературно-историческом журнале "Что есть Истина?": http://istina.russian-albion.com/ru/jurnal