Циолковский - пророк или мечтатель? 3 часть

---



 
Часть 12.  Циолковский и религия — вера вне храмов

Отношения Циолковского с религией — пожалуй, самый сложный и парадоксальный аспект его личности. Официальный советский миф рисовал его убеждённым атеистом-материалистом. Реальность оказалась тоньше и противоречивее.

Сам Циолковский признавался, что «чуть не с 16 лет разорвал теоретически со всеми нелепостями вероисповеданий» . Но этот разрыв не означал ухода в вульгарный атеизм. Скорее, это был выход за пределы традиционной церковности в поисках собственного понимания Бога и мироздания.

В быту Циолковский производил впечатление человека нерелигиозного. Родители его невесты, как вспоминали современники, согласились на брак с «зятем-безбожником» только потому, что дочь была бесприданницей. Но вот парадокс: его дочь оставила удивительные воспоминания об отношении отца к православию:

«Церкви он считал украшением городов и памятниками старины. Колокольный звон отец слушал как музыку и любил гулять по городу во время всенощной» .

Это не отношение воинствующего безбожника. Это взгляд человека, который ценит культурную и эстетическую ткань религии, но не может принять её догматику.


Наиболее полно отношение Циолковского к христианству раскрывается в его восприятии фигуры Христа. И здесь мы видим сложную двойственность.

С одной стороны, он преклонялся перед Христом как перед личностью. Дочь вспоминала:

«К Христу относился как к великому гуманисту и гениальной личности, провидевшей интуитивно истины, к которым впоследствии учёные подошли посредством науки... Недосягаемо высоко ставил Циолковский Христа в отношении этики. Его гибель за идею, его скорбь за человечество, его способность всё понять, всё простить приводили его в экстаз» .

Особенно его восхищало евангельское изречение «В доме Отца Моего обителей много» (Ин. 14:2). В нём Циолковский видел интуитивное прозрение истины о множественности обитаемых миров — идеи, которую наука подтвердит лишь столетия спустя .

Но с другой стороны, он категорически отказывался признавать в Христе Бога. Тайна Боговоплощения, учение о Троице, чудеса, воскресение — всё это оставалось для него либо «нелепостями», либо требовало «научного объяснения» . Он считал Евангелия полными противоречий и даже в 1918–1920 годах специально занимался «толкованием» евангельских текстов, чтобы «показать, что в них нет решительно никаких оснований для церковных суеверий» .

Центральное место в его философии занимало понятие «причины космоса». Сам он предлагал употреблять это слово как синоним Бога, но содержание вкладывал принципиально иное .

В чём же принципиальная разница между христианским Богом и «причиной космоса» Циолковского? Христианство учит о Боге как о Личности, Творце, создавшем мир из ничего актом свободной воли. Этот Бог пребывает вне мира (трансцендентен), но вступает с человеком в личные отношения через молитву. У Циолковского всё иначе. Его «причина космоса» — безличное начало, не творит мир, а «излучает» его по закону необходимости. «Вселенная — заведённая машина», — писал он. Этот Бог неотделим от самого космоса, познаётся не через молитву, а через изучение законов природы. Исследователь Т.Н. Желнина точно определяет это как «пантеистическое божество, отождествлённое с природой», не имеющее ничего общего с христианской идеей творения.

По сути, Циолковский создал собственную религиозную систему — «космическую философию», которой, как он искренне верил, можно заменить историческое христианство, «освободив» людей от «грубых суеверий» . Он даже сожалел на уроках физики, что наука и религия враждуют, и предрекал их будущий союз — за что однажды чуть не лишился места учителя после доноса начальству .

Но корни его религиозных исканий лежали не только в европейском пантеизме. Исследователи давно заметили удивительное сходство его учения с восточными религиями.

Его центральная идея о «чувствующих атомах», которые вечно путешествуют из одного тела в другое — это поразительно точный аналог буддийского учения о перерождении, только переведённый на язык физики . Атомы-монады Циолковского, наделённые «памятью» и способностью к ощущениям, подозрительно напоминают монады Лейбница.

Сам Циолковский этих параллелей не скрывал, но и не акцентировал. Его интересовала не столько конфессиональная принадлежность идей, сколько их внутренняя логика и способность объяснить мир без внутренних противоречий.

«Не все умрём, но все изменимся»

В одной из бесед с Александром Чижевским Циолковский обронил фразу, которая, пожалуй, лучше всего раскрывает его религиозное измерение:

«Неужели вы думаете, что я так недалёк, что, допуская эволюцию человечества, оставляю его в таком виде, в каком человек пребывает теперь: с двумя руками, двумя ногами и т.д.? Нет, это было бы глупо. Эволюция есть движение вперёд. Человечество, как единый объект эволюции, тоже изменяется и, наконец, через миллиарды лет превращается в единый вид лучистой энергии» .

Здесь слышны отголоски апостола Павла («не все мы умрём, но все изменимся»), только преображение понимается не как благодатный дар свыше, а как закономерный этап космической эволюции, управляемой разумом.

Кем же он был?

Пожалуй, точнее всего определил его религиозный статус Г.В. Флоровский, писавший о другом русском мыслителе, но характеристика удивительно подходит и Циолковскому: «Человек с большим религиозным темпераментом, но слепой в религии» .

Он искал Бога — но искал его в формулах и чертежах. Он хотел вечной жизни — но представлял её как круговорот чувствующих атомов в космосе. Он преклонялся перед Христом — но отказывал Ему в Божественности.

Это был религиозный гений, который не смог принять религию. Или, если угодно — пророк, создавший свою веру. Веру в разум, в прогресс, в бесконечную эволюцию, в конце которой человека ждёт не рай с ангелами, а слияние с космосом в виде чистого сознания, «лучистого человечества».

------

Часть 13. Циолковский и Эйнштейн о Боге. Совпадение?

 Циолковский был не одинок в своем «странном» типе религиозности — это был общий паттерн мышления великих умов XX века, ищущих за формулами нечто большее. В этом пункте Циолковский удивительно близок к другому гению эпохи — Альберту Эйнштейну.

Их роднит не только масштаб мысли, но и само отношение к вере. Эйнштейн называл себя «верующим атеистом» — человеком, для которого наука и религия не враги, а два крыла одного полета.

«Я не могу себе представить настоящего учёного, который не обладал бы глубокой верой, — писал Эйнштейн. — Это можно выразить и так: нельзя верить в безбожную науку». Но в какого Бога верил создатель теории относительности?

Эйнштейн недвусмысленно отвергал персонифицированного Бога, «который хлопочет о судьбах и делах людей». В знаменитом письме философу Эрику Гаткинду он признавался: «Слово „Бог“ для меня — не более чем выражение и продукт человеческих слабостей, Библия — свод благородных, но все же примитивных легенд». И в то же время в интервью 1930 года он говорил: «Я не атеист. Эта проблема слишком сложна для нашего ограниченного ума».

Разгадка этого противоречия — в «Боге Спинозы». Эйнштейн не уставал повторять: «Я верю в Бога Спинозы, который проявляет себя в закономерной гармонии бытия». Бог Спинозы — это не Личность, творящая мир актом воли, а сама Природа, взятая в ее вечной и необходимой закономерности. Это Бог, который «не играет в кости», то есть не допускает случайности, не нарушает собственных законов, но и не вмешивается в человеческие судьбы.

Сравните с Циолковским. Его «причина космоса» — тоже безличное начало, включённое в механизм мира. Его Бог познаётся не через молитву, а через изучение законов природы. Его религия — это благоговение перед гармонией Вселенной, перед тем чудесным порядком, который проявляет себя во всех явлениях природы. Эйнштейн называл это «космическим религиозным чувством». Циолковский — «космической философией». Суть одна: наука не отрицает высшее, она учится читать его язык, вписанный в структуру мироздания.

Оба мыслителя создали, по сути, собственную религию — без храмов, без обрядов, без посредников. Религию, где единственная форма служения — познание, а единственная молитва — формула, описывающая закон. И оба столкнулись с непониманием: верующие считали их атеистами, атеисты — чудаками, сохранившими «религиозный рудимент».

Но есть и важное различие. Эйнштейн, при всём его скептицизме к организованной религии, никогда не пытался создать целостную философскую систему, объясняющую устройство космоса и место человека в нём. Он ограничивался общими декларациями о «космическом религиозном чувстве». Циолковский же пошёл дальше: он построил развёрнутую метафизику — с учением о чувствующих атомах, о переселении душ, о бесконечной эволюции и конечном преображении человечества в «лучистое состояние». Эйнштейн говорил о тайне. Циолковский пытался эту тайну расшифровать.

В этом смысле Циолковский — не просто «русский Эйнштейн» (как его иногда называют по масштабу дарования), а мыслитель совершенно иного склада: не физик, размышляющий о религии на досуге, а религиозный философ, говорящий на языке физики.

Циолковский мыслил в русле самых передовых интеллектуальных течений своего времени. Он не был одиноким чудаком из Калуги — он был частью общеевропейского движения мысли, искавшего новый синтез науки и веры после крушения старого религиозного сознания. И в этом поиске он зашёл, пожалуй, дальше многих.

Часть 14. Циолковский и трансгуманизм

Идеи Циолковского о преображении человека, о выходе за пределы биологической природы, о бессмертии и переходе в энергетическую форму жизни не остались незамеченными. Сегодня его считают одним из главных предшественников трансгуманизма — интеллектуального и культурного движения, утверждающего возможность и желательность фундаментального улучшения человека с помощью технологий.

Исследователи отмечают, что несмотря на преобладание англоязычных авторов в продвижении идей трансгуманизма (Джулиан Хаксли, Дж.Б.С. Холдейн, Джон Бернал), несомненными предшественниками этих идей были именно русские космисты — Н. Фёдоров, К. Циолковский, В. Вернадский, А. Чижевский.

На конференциях, посвящённых наследию Фёдорова и Циолковского, исследователи отмечают: Фёдорова можно обозначить как прото-трансгуманиста, а мысль Циолковского относится больше к постгуманистическим представлениям. Оба мыслителя поразительным образом опередили своё время, и многие положения их концепций отражают уже сегодняшний день и современные проблемы.

В работе «Космическая философия» Циолковский прямо говорит о неизбежности выхода человечества за пределы Земли не только в техническом, но и в биологическом смысле. Он пишет, что человек должен будет измениться, чтобы приспособиться к разным условиям космоса — социально, биологически и нравственно. Эта идея — о сознательном изменении собственной природы — является краеугольным камнем трансгуманизма.

Современные футурологи, рассуждая о «человечестве 3.0», о слиянии человека с искусственным интеллектом, о преодолении биологических ограничений, часто даже не подозревают, что сто лет назад глухой учитель из Калуги уже думал об этом. Только называл это «лучистым человечеством» и отводил на это не годы и десятилетия, а миллиарды лет космической эволюции.

---

Часть 15. Суд космоса

Одна из самых спорных и редко обсуждаемых идей Циолковского — концепция «суда космоса». Он считал, что высокоразвитые цивилизации, расселяясь по Вселенной, неизбежно будут встречать «несовершенные» миры с примитивной жизнью. И тогда они будут принимать решение: оставить эту жизнь для самостоятельного развития или «ликвидировать» её, заменив своей собственной, более совершенной.

«Совершенные» существа Вселенной, посещая «незрелые миры с примитивной животной жизнью», избавляют их от «мук развития», т.е. уничтожают её по возможности без мучений и заменяют своей совершенной породой. Это вмешательство в немногие годы, даже дни, уничтожает все страдания и ставит вместо них разумную, могущественную и счастливую жизнь».

Звучит чудовищно. Но в логике Циолковского это было актом милосердия: зачем обрекать примитивные формы жизни на миллионы лет эволюции, полной страданий, если можно одним актом дать им совершенное, счастливое существование?

Современные исследователи относятся к этой идее по-разному. Одни предпочитают её не замечать, считая «неудобной». Другие проводят аналогию с работой садовника, выпалывающего сорняки. Третьи напоминают, что Циолковский верил: нас, землян, этот «суд» не коснётся — высшие существа дали нам шанс подняться до их уровня.

В любом случае, в современных разработках проблемы контакта с внеземными цивилизациями эта идея учитывается как одна из возможностей, хотя большинство исследователей склонно считать высокоразвитые цивилизации космоса гуманными.

---

Часть 16.  Предвидения, которые сбылись

Самое поразительное в Циолковском — не его философия, а точность технических предсказаний.

Он предвидел:
· многоступенчатые ракеты,
· искусственные спутники Земли,
· выход человека в открытый космос,
· космические станции на орбите,
· использование солнечной энергии в космосе,
· влияние невесомости на организм человека,
· скафандры для выхода в открытый космос,
· даже такие детали, как «ракетные поезда» — прообраз современных ракет-носителей.

Он рассчитал скорость, необходимую для выхода на орбиту (первая космическая), и вывел формулу, названную его именем. Он предложил использовать жидкое топливо — водород и кислород. Он описал принципы реактивного движения.

И всё это — в конце XIX — начале XX века, когда самолёты только начинали летать, а об освоении космоса никто всерьёз не думал.

В 1920 году вышла его главная фантастическая повесть — «Вне Земли». Действие происходит в 2017 году. Интернациональная группа учёных, среди которых русский Иванов, строит космический корабль и отправляется в полёт. Они облетают Землю, испытывают невесомость, выходят в открытый космос в скафандрах, посещают Луну на специальном ракетомобиле, создают орбитальные станции и оранжереи.

Юрий Гагарин после своего полёта сказал: «Сейчас, вернувшись из полета вокруг Земли, я просто поражаюсь, как правильно мог предвидеть наш замечательный ученый все то, с чем только что довелось встретиться, что пришлось испытать на себе. Многие, очень многие его предположения оказались совершенно правильными».

---

Часть 17. Последние годы

Циолковскому не только назначили в 1921 году персональную пенсию, но и издавали труды, приглашали на юбилеи, он консультировал создателей советских научно-фантастических фильмов.  В 1932 году торжественно отметили 75-летие. Приезжали учёные, инженеры, писатели. Циолковский стал живым символом советской науки — гениальный самоучка, вышедший из народа и прославивший страну.

Но сам он оставался верен себе. В своих работах он продолжал развивать нетривиальные идеи. Он писал о бессмертии, о космической экспансии, о счастье всех живых существ. Он мечтал о будущем, где человек станет «лучистым существом», способным жить в открытом космосе и путешествовать между звёзд.

19 сентября 1935 года он умер. Похоронили его в Калуге. Над могилой поставили скромный памятник.

Через 22 года первый спутник вышел на орбиту. Через 26 лет Гагарин увидел Землю из космоса. Ещё через несколько лет американцы высадились на Луне — той самой, по которой герои Циолковского «гуляли» в его повести 1893 года.

---

Эпилог: Пророк или мечтатель?

Кем был Константин Циолковский? Пророком, который заглянул в будущее? Гениальным учёным, опередившим время? Чудаком, чьи фантазии случайно совпали с реальностью? Или философом, создавшим систему, которую мы только начинаем понимать?

Наверное, всем сразу.

Он был человеком своего времени — со всеми его предрассудками, страхами и надеждами. Он ошибался, заблуждался, писал вещи, которые сегодня вызывают отторжение. Но он же создал то, без чего невозможно представить современную цивилизацию — теоретическую основу космонавтики.

А его идея о «лучистом человечестве», о переходе в энергетическую форму жизни, о бесконечной эволюции разума — это уже не наука. Это пророчество. Или мечта. Или предупреждение.

Сегодня трансгуманисты всерьёз обсуждают загрузку сознания в компьютер, цифровое бессмертие, слияние человека с искусственным интеллектом. Они не всегда знают, что сто лет назад глухой учитель из Калуги уже думал об этом. Только называл это «лучистым человечеством» и отводил на это не годы и десятилетия, а миллиарды лет космической эволюции.

И ещё он оставил нам вопрос, на который каждый должен ответить сам: готовы ли мы стать тем, кем он нас видел — хозяевами Вселенной, ответственными за счастье всех живых существ?

«Невозможное сегодня станет возможным завтра».