Опустевшая деревня

                Часть 27
       "Встреча с детьми в колонии"

Люба стояла перед массивными воротами колонии и не могла сделать шаг. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, хотя на улице стоял холодный зимний день!Она уже дважды порывалась уехать, но каждый раз останавливала себя: «Это твои дети. Твоя кровь. Они не виноваты».

Оформив пропуск и пройдя через несколько дверей с металлоискателями, она оказалась в длинном казённом коридоре. Её провели в комнату для длительных свиданий — небольшую, но чистую, с диваном, столом и даже цветами на подоконнике. Казённый уют, от которого сжималось сердце.

— Ждите, — сказала конвоирша и вышла.

Люба села на краешек дивана, сцепила руки в замок. Каждая минута тянулась вечностью. Она слышала, как где-то за стеной хлопали двери, звучали шаги, приглушённые голоса. Потом шаги стихли. Дверь открылась.

Они вошли вдвоём — высокие, плечистые, в одинаковых серых робах. На одно лицо — двойняшки. Те самые мальчики, которых она родила в пятнадцать лет и которых у неё отняли. Те самые, кто потом, ничего не зная, приехал в деревню мстить и разрушил столько жизней. И её собственную — тоже.

Они остановились в дверях, глядя на неё. Люба поднялась. Ноги не слушались, подкашивались.

— Здравствуйте, — выдохнула она. Голос сорвался, превратился в хрип.

Старший — или тот, кто казался старше, — сделал шаг вперёд. Его лицо было напряжённым, словно каменным, глаза цепкими, изучающими.
— Вы... наша мать? — спросил он хрипло.

Люба кивнула, не в силах говорить. Слёзы уже текли по щекам, и она даже не пыталась их вытирать.

— Я... я не знала. Всё это время я не знала, что вы живы. Мне сказали, что вы умерли. А потом... потом я нашла ваши вещи. Чепчики. Бирки. И всё вспомнила.

Она говорила и говорила, захлёбываясь словами, боясь, что её прервут, не дослушают, прогонят. Слова вырывались сами, безудержным потоком:

— Я не бросала вас. Меня саму обманули. Его мать... она работала в роддоме... она забрала вас... а мне сказали, что вы не выжили... Я искала вас потом, когда узнала правду, но было поздно... Простите меня... Если сможете... простите...

Она опустилась на диван и закрыла лицо руками. Плечи тряслись от беззвучных рыданий. Она не видела, но чувствовала — они смотрят на неё. Смотрят и молчат.

В комнате повисла тяжёлая, густая тишина. Потом послышались шаги. Кто-то сел рядом с ней. Сильная, грубая ладонь осторожно накрыла её руку.

— Мам... — сказал второй, тот, что помоложе. Голос у него был мягче, чем у брата, в нём слышалась боль. — Не плачь. Мы не знали. Мы думали... думали, что вы с отцом нас бросили. Что мы никому не нужны. Поэтому и поехали туда... хотели отомстить всем, кто счастлив. А оказалось... оказалось, всё не так. Совсем не так.

Первый брат молчал. Он стоял у окна, сжав кулаки так, что побелели костяшки, глядя на решётки.
— Значит, он нас всё это время обманывал? — спросил он, не оборачиваясь. Голос его дрогнул. — И ты... ты тоже жертва?

— Да, — прошептала Люба, поднимая на него заплаканные глаза. — Я прожила с ним двадцать лет и не знала, что он чудовище. Он стёр мне память. Я не помнила ни вас, ни того, что он сделал со мной. Очнулась только тогда, когда нашла ваши вещи. И чуть не умерла от этой правды.

Первый брат резко обернулся. В его глазах стояли слёзы, которых он, видимо, очень стыдился — злые мужские слёзы, которые он пытался сдержать.
— Значит, ты не виновата. А мы... мы столько людей поубивали... Думали, это они виноваты в нашей судьбе. А виноват был он один.

Он подошёл и сел по другую сторону от Любы. Теперь она сидела между ними — двумя своими сыновьями, которых никогда не знала, но которых всегда носила в сердце, даже не помня об этом.

— Можно? — спросил младший и осторожно обнял её за плечи.

Люба разрыдалась уже в голос, прижимая к себе сначала одного, потом второго. Они сидели втроём на этом казённом диване, в этой бездушной комнате, и время для них остановилось. Были только они — мать и дети, нашедшие друг друга через двадцать пять лет.

— Я буду ждать вас, — сказала Люба, когда смогла говорить. Голос её звучал тихо, но твёрдо. — Сколько бы ни дали — буду ждать. У вас теперь есть дом. И мать. И сёстры. У вас есть семья.

— А отец? — спросил старший, и в голосе его прозвучала такая ненависть, что Люба вздрогнула. — Он... он тоже там?

— Он получил пожизненное. Я подала на развод. Его для нас больше нет. Ни для меня, ни для вас. Забудьте о нём.

Они проговорили до самого вечера. Люба рассказывала о своей жизни, о дочках, о внуках. Братья слушали, изредка задавая вопросы. Они боялись спугнуть это внезапное счастье, боялись, что оно окажется сном. Младший то и дело касался её руки, словно проверяя — здесь ли она, не исчезнет ли.

Когда конвой постучал в дверь, Люба поднялась.
— Я приеду ещё. Обязательно приеду. И сёстры ваши приедут, когда разрешат. Вы теперь не одни.

Они обнялись на прощание — крепко, по-мужски, до хруста костей. Старший брат, который весь день держался жёстко, вдруг уткнулся лицом в её плечо и замер на мгновение. Люба почувствовала, как вздрагивают его плечи.

— Мам... — сказал младший уже в дверях, обернувшись. — Спасибо, что пришла. Мы... мы будем ждать.

Дверь закрылась. Лязгнул замок.

Люба стояла в пустом коридоре и улыбалась сквозь слёзы. Впервые за много лет она чувствовала, что у неё есть не только прошлое, но и будущее. Теперь есть ради кого жить.

---